Последний кит. В северных водах

Снаружи уже стемнело, и дождь прекратился. Внутренний двор освещен призрачным желтым светом газовых фонарей. Из соседней комнаты доносятся громкие женские голоса. И долго я здесь сижу? – вдруг спрашивает себя Самнер. Час? Два? Допив ром, он завязывает пакет, который дал ему аптекарь, и встает. Комната отчего-то выглядит намного меньше, чем тогда, когда он только вошел в нее. В камине по-прежнему не горит огонь, но кто-то поставил керосиновую лампу на табуретку подле двери. Он осторожно проходит в соседнее помещение, быстро оглядывается по сторонам, приподнимает шляпу, приветствуя дам, и выходит на улицу.

Ночное небо сплошь забрызгано звездами – зодиакальная паутина раскинулась во всю ширь, прибитая к черному бархату бесчисленными сияющими серебряными гвоздиками. «Звездное небо над головой и нравственный закон внутри нас»[18]. На ходу он вспоминает прозекторскую в Белфасте и старого богохульника Слеттери, с шутками и прибаутками самозабвенно вскрывающего очередной труп. «Пока еще никаких признаков бессмертной души у нашего приятеля не видно, юные джентльмены, – шутит он, роясь во внутренностях и извлекая кишки, словно фокусник – флажки из своей шляпы, – как и исключительных мыслительных способностей, но я не отчаиваюсь и продолжу попытки». Он вспоминает сосуды с рассеченным мозгом, который плавает в формалине беспомощно и бессмысленно, словно маринованная цветная капуста, губчатые полушария которого навсегда лишились мыслей или желаний. Чрезмерность плоти, думает он, беспомощность мяса; как можно извлечь душу из кости? Тем не менее, несмотря на все эти мрачные мысли, улица выглядит замечательно: влажный отблеск красных кирпичей в лунном свете, негромкий стук кожаных подошв по мостовой, туго натянутое тонкое черное сукно на мужской спине и фланель на женских бедрах. Пируэты и пронзительные крики чаек, скрип колес ручной тележки, смех, проклятия – все это обрушивается на него, словно примитивная и грубая симфоническая гармония ночи. После опиума именно их он любит больше всего: эти запахи, звуки и видения, столкновение и шумный протест их преходящей красоты. Повсюду ощущается внезапная живость и восприимчивость, которой так недостает обычному миру, неожиданные порывы и скрытая в них сила.

Он бесцельно бродит по площадям и переулкам, проходя мимо хижин бедняков и особняков богачей. Он понятия не имеет, где обретается север или в какой стороне находится порт, но почему-то нисколько не сомневается в том, что рано или поздно он туда попадет. Он уже научился ни о чем не думать в такие моменты, всецело полагаясь на собственные инстинкты. Кстати, почему именно Халл[19]? Или гребаные китобои? В этом же нет никакого смысла, и, одновременно, именно здесь и кроется подлинная гениальность. Сугубая нелогичность и почти полный идиотизм. Ум и одаренность никуда не приведут, думает он, и только глупцы, законченные и непревзойденные, станут настоящими хозяевами мира. Выйдя на площадь, он замечает безногого оборванца-попрошайку, насвистывающего «Нэнси Доусон»[20] и передвигающегося по потемневшему тротуару на костяшках пальцев. Двое мужчин останавливаются, чтобы переброситься парой слов.

– В какой стороне находится пристань Куин-Док? – спрашивает Самнер, и безногий попрошайка тычет куда-то измазанным в грязи кулаком.

– Вон там, – говорит он. – Какой корабль?

– «Доброволец».

Оборванец, лицо которого испещрено оспенными шрамами, а тело внезапно обрывается чуть пониже паха, качает головой и разражается хриплым смешком.

– Если ты решил отправиться в плавание с Браунли, то нашел на свою задницу кучу неприятностей, – сообщает он. – Верно тебе говорю.

Самнер ненадолго задумывается, а потом качает головой.

– Браунли справится, – возражает он.

– Еще бы! Особенно когда нужно напортачить, – отвечает попрошайка. – Он справится, если тебе нужно вернуться домой без гроша в кармане или не вернуться вовсе. Здесь я с тобой согласен целиком и полностью, справится и еще как. Ты, часом, ничего не слыхал о «Персивале»? Нет, ты должен был слышать хоть что-нибудь о гребаном «Персивале»!

На голове у попрошайки красуется засаленный шотландский берет с помпоном, явно сшитый из остатков некогда куда более изысканных головных уборов.

– Я был в Индии, – поясняет Самнер.

– Спроси любого насчет «Персиваля», – настаивает бродяга. – Просто скажи одно-единственное слово – «Персиваль» – и увидишь, что будет дальше.

– Ну, так расскажи мне, – говорит Самнер.

Попрошайка выдерживает паузу, прежде чем начать, словно для того, чтобы сполна оценить всю восхитительную глубину наивности Самнера.

– Айсберг раздавил его в щепки, – говорит он. – Тому вот уже три года. Его трюмы были битком набиты ворванью, но спасти не удалось ни единой бочки. Ничегошеньки. Восемь человек утонули, а еще десять погибли от холода, а из тех, кто выжил, никто не заработал и пенни.

– Похоже на несчастный случай. Такое может произойти с кем угодно.

– Но почему-то это случилось именно с Браунли, а не с кем-либо еще. И такой невезучий капитан нечасто получает под свое командование другой корабль.

– Должно быть, Бакстер доверяет ему.

– Бакстер – гребаный хитрец. Вот что я тебе скажу о нашем премудром Бакстере. Хитрец.

Самнер пожимает плечами и глядит на луну.

– Что случилось с твоими ногами? – спрашивает он.

Бродяга опускает взгляд и недоуменно хмурится, словно удивляясь тому, что их там нет.

– Спроси об этом капитана Браунли, – отвечает он. – Скажи ему, что тебя прислал Орт Кейпер. Скажи ему, что однажды чудным вечерком мы решили сосчитать мои ноги, и оказалось, что они куда-то запропали. Сам увидишь, что он тебе скажет.

– А почему я должен спрашивать у него об этом?

– Потому что ты не поверишь правде, если ее расскажет тебе такой тип, как я. Ты решишь, что это безумные бредни чокнутого придурка, а вот Браунли прекрасно знает правду, как и я. Так ты не забудь расспросить его о том, что случилось на «Персивале». Скажи ему, что Орт Кейпер передает ему привет, а потом увидишь, что станется с его желудком.

Самнер достает из кармана монету и роняет ее в подставленную ладонь попрошайки.

– Меня зовут Орт Кейпер, – кричит ему вслед безногий бродяга. – Спроси у Браунли, что случилось с моими чертовыми ногами.

Немного погодя он начинает улавливать запахи пристани Куин-Док, напоминающие тошнотворно-сочное зловоние гниющего мяса. В просветах между складскими помещениями и штабелями досок он видит силуэты китобойных судов и шлюпов[21], словно вырезанные из жести. Полночь уже миновала, и жизнь на улицах замирает, и лишь из таверн близ пристани – «Копилки» и «Подружки моряка» – доносятся звуки разухабистой гульбы, которые изредка заглушает стук колес пустого наемного фиакра или фургона для сбора мусора. Звезды стали ярче, и полная луна наполовину скрывается за никелированным облаком; Самнер уже различает неподалеку от пристани «Добровольца», пузатого и темного, словно утыканного мачтами и такелажем. На палубе никого нет, по крайней мере он никого не видит, а это означает, что погрузка уже закончилась. Теперь они ждут лишь прилива и парового буксира, чтобы тот вывел их в Хамбер.

Мыслями он уносится к ледяным полям и прочим чудесам, которые, без сомнения, поджидают его там – нарвалам и морским леопардам, тюленям и альбатросам, полярным буревестникам и белым медведям. Он думает о гигантских арктических китах, которые, сбившись в стада, словно свинцовые штормовые тучи, лежат под молчаливым ледяным покровом. Он будет делать угольные зарисовки этих животных, решает Самнер, рисовать акварельные пейзажи и даже вести журнал, если ему придет такая блажь. А почему бы и нет? У него ведь будет масса свободного времени, Браунли дал это понять совершенно ясно. Он станет много читать (он захватил с собой томик своего любимого Гомера с загнутыми уголками страниц) и практиковаться в греческом, который почти позабыл. Почему бы и нет, черт его подери? Ведь больше ему решительно нечем будет заняться – разве что время от времени раздавать слабительное и констатировать смерть, а в остальном все плавание будет похоже на отпуск. Во всяком случае, на это совершенно недвусмысленно намекал Бакстер. Он чуть ли не открытым текстом заявил, что работа врача на китобое – всего лишь необходимая формальность, тогда как на самом деле он превращался в сущего бездельника – отсюда и смешное жалованье, разумеется. В общем и целом, впереди его ждет беззаботное и, пожалуй, несколько утомительное и однообразное времяпрепровождение, но, Господь свидетель, именно в нем он и нуждается после безумия Индии: проклятой жары, варварства и отвратительной вони. Чем бы ни обернулся китобойный промысел у берегов Гренландии, думает Самнер, по сравнению с военной службой он покажется ему увеселительной прогулкой.

Глава 3

– Поднимается ветер, – говорит Бакстер. – Готов биться об заклад, вы быстро придете в Лервик.

Браунли стоит, привалившись спиной к стене рулевой рубки, и сплевывает зеленую мокроту через гакаборт в темные и грязные воды Хамбера. К северу и к югу от них убогая и невзрачная линия берега соединяет ржавую сталь дельты реки с небом. А впереди деловито пыхтит паровой буксир, тянущий их за собой, и над его пенной кильватерной струей кружатся чайки.

– Если честно, то я жду не дождусь, чтобы полюбоваться на тот сброд, который по вашей милости дожидается меня в Лервике, – говорит Браунли.

Бакстер улыбается в ответ.

– Все они – славные парни, – отзывается он. – Истинные шетландцы: трудолюбивые, энергичные и послушные.

– Вы же знаете, что я должен наполнить главный трюм, когда мы выйдем в Ледовитый океан, – говорит Браунли.

– Чем именно наполнить?

– Ворванью.

Бакстер качает головой.

– Вам ничего не нужно мне доказывать, Артур, – говорит он. – Я знаю, кто вы такой на самом деле.

– Я – китобой.

– Правильно, причем чертовски хороший. Но наша проблема заключается вовсе не в вас, Артур, и не во мне. Проблема – в истории. Тридцать лет назад любой недоумок мог разбогатеть, имея лодку и гарпун. Вы должны помнить те времена. Помните «Аврору» в двадцать восьмом? Она вернулась в июне – в чертовом июне, – заваленная китовым усом по самый планшир. Я не хочу сказать, что тогда это было легко, это никогда не было легко, о чем вам прекрасно известно. Но это можно было сделать. А теперь вам нужно – что? – двухсотсильный двигатель, гарпунные пушки и дьявольская удача. И, даже имея все это, можно запросто вернуться домой с пустыми карманами.

– Я забью трюм доверху, – невозмутимо настаивает Браунли. – Я дам хорошего пинка этим ублюдкам и наполню трюм, вот увидите.

Бакстер делает шаг к нему. Он одет, скорее, как стряпчий, а не морской волк: черные сапоги телячьей кожи, желто-бежевый жилет, пурпурный шейный платок и визитка[22] темно-синей камвольной шерсти. Волосы у него седые и редкие, щеки – красные, испещренные прожилками вен, а глаза слезятся. Вот уже много лет он выглядит смертельно больным, но еще не пропустил ни единого рабочего дня в конторе. Это не человек, а гроб повапленный[23], думает Браунли, но, клянусь Иисусом, как же он велеречив. Рот у него не закрывается ни на секунду, и оттуда извергается прямо-таки бесконечный поток словоблудия. Даже когда его будут хоронить, и тогда он будет болтать без умолку.

– Мы убили их всех, Артур, – продолжает Бакстер. – Это был великолепный промысел, пока он длился, и чертовски прибыльный к тому же. У нас было целых двадцать пять дьявольски хороших лет. Но мир не стоит на месте, и теперь открывается новая страница. Смотрите на это дело таким вот образом. Не конец чего-либо, а начало чего-то неизмеримо лучшего. Кроме того, китовый жир больше никому не нужен – все буквально помешались на нефти и каменноугольном газе. Да вы и сами об этом знаете.

– Нефть долго не продержится, – возражает Браунли. – Это просто очередной заскок. А вот киты по-прежнему имеются в наличии – и вам нужен всего лишь капитан, который чует их нюхом, да экипаж, способный выполнить то, что от него требуется.

Бакстер в ответ качает головой и с заговорщическим видом наклоняется к собеседнику. В нос Браунли ударяет запах помады для волос, горчицы, сургуча и гвоздики.

– Не оплошайте, Артур, – говорит он. – Не забывайте о том, ради чего мы здесь. Это не вопрос гордости, вашей или моей. И уж никоим образом речь не идет о какой-то там гребаной рыбе.

Браунли отворачивается, ничего не ответив. Он смотрит на унылый равнинный пейзаж побережья Линкольншира. Суша никогда ему не нравилась, думает он. Она слишком материальна, слишком тверда, слишком самоуверенна.

– У вас есть кто-нибудь, чтобы проверить помпы? – спрашивает у него Бакстер.

– Дракс, – отвечает он.

– Дракс – славный малый. Я никогда не экономил на гарпунерах, не правда ли? Надеюсь, вы обратили на это внимание. Я нашел вам троих лучших. Дракс, Джонс и этот, как там его, Отто. Любой капитан был бы счастлив заполучить эту троицу.

– Они подойдут, – признает он, – подойдут все трое, но это не может служить оправданием Кэвендишу.

– Кэвендиш вам необходим, Артур. Это вполне разумно. Мы с вами уже много раз говорили о Кэвендише.

– Экипаж ворчит и выражает недовольство.

– Насчет Кэвендиша?

Браунли кивает в знак согласия.

– Не нужно было делать его первым помощником. Они же прекрасно знают, что он – дерьмо собачье.

– Кэвендиш – сущий подонок и бабник, это правда, но он сделает все, что ему скажут. А когда вы доберетесь до северных вод, последнее, что вам нужно, это какой-нибудь ублюдок, проявляющий инициативу. Впрочем, у вас ведь есть второй помощник, молодой мастер Блэк, который поможет вам, если по дороге вы вляпаетесь в неприятности. У него светлая голова.

– А что вы думаете о нашем враче, этом Падди?

– Самнере? – Бакстер пожимает плечами, сопроводив этот жест коротким смешком. – Обратили внимание, за сколько я подрядил его? За два фунта в месяц и шиллинг с тонны. Да это же настоящий рекорд. Здесь что-то нечисто, и к гадалке не ходи, но не думаю, что мы с вами должны забивать себе этим голову. Ему не нужны неприятности с нашей стороны, в чем я совершенно уверен.

– Вы верите в эту историю о преставившемся дядюшке?

– Господи, нет конечно. А вы?

– То есть вы полагаете, что его попросту выгнали со службы?

– Скорее всего, но даже если и так, какое нам до этого дело? Интересно, за что теперь увольняют из армии? За жульничество при игре в бридж? За мужеложество с горнистом? Я уверен, что он нам подойдет.

– Знаете, а ведь он был под Дели, на горном кряже. И видел Николсона перед тем, как тот скончался.

Бакстер выразительно приподнимает брови и кивает. Очевидно, слова капитана производят на него впечатление.

– Этот Николсон был настоящим героем, – говорит он. – Будь у нас побольше таких, как он, кто без колебаний вешал этих ублюдков, и поменьше таких трусливых засранцев, как Каннинг[24], раздающих помилования направо и налево, империя находилась бы в куда более надежных руках.

Браунли согласно кивает.

– Я слыхал, что он мог развалить Панди[25] надвое одним ударом своей сабли, – поддакивает он. – Николсон, я имею в виду. Как огурец.

– Как огурец, – смеется Бакстер. – Да, на подобное зрелище стоило бы взглянуть, верно?

Они оставляют Гримсби по правому борту, а прямо по курсу впереди появляется желтая линия мыса Сперн-Пойнт. Бакстер смотрит на карманные часы.

– Быстро мы дошли, – сообщает он. – Все приметы сулят удачу.

Браунли приказывает Кэвендишу подать сигнал на паровой буксир. Спустя минуту или две буксир замедляет ход и трос между двумя судами провисает. Они отдают[26] его, и Браунли командует отдать теперь и грот[27]. С юго-запада дует свежий ветер, и барометр стоит на месте. Восточный горизонт затягивают облака. Браунли поглядывает на Бакстера, который отвечает ему улыбкой.

– И последнее напутствие перед тем, как мы расстанемся, Артур, – говорит он и кивает вниз.

– Распорядитесь свернуть этот чертов канат в бухту, – командует Браунли Кэвендишу, – и держите судно на курсе. Парусов больше не ставить.

Оба мужчины спускаются по трапу вместе и входят в капитанскую каюту.

– Бренди? – предлагает Браунли.

– Поскольку я плачу за него, – отвечает Бакстер, – то почему бы и нет?

Они садятся по разные стороны стола и пригубливают напитки.

– Я захватил с собой бумаги, – говорит Бакстер. – Мне подумалось, что вы захотите взглянуть на них. – Он вынимает из кармана два листа плотной бумаги, разворачивает их и толкает по столу. Несколько мгновений Браунли внимательно вглядывается в них. – Если поделить двенадцать тысяч фунтов на три части, то получится куча денег, Артур, – продолжает Бакстер. – И, в первую очередь, вы должны думать именно об этом. Это намного больше того, что вы могли рассчитывать когда-либо получить, убивая китов.

Браунли кивает в знак согласия.

– Пусть только Кэмпбелл попробует опоздать, – говорит он. – Больше я ничего не скажу. Если мне понадобится Кэмпбелл, а его не окажется под рукой, я немедленно разверну это корыто и приведу его домой.

– Он будет на месте, – говорит Бакстер. – Кэмпбелл – не такой идиот, каким кажется. Он знает, что, если сейчас все пройдет хорошо, он станет следующим.

Браунли качает головой.

– Вот, значит, в чем дело, – говорит он.

– Все дело в деньгах, Артур, только и всего. Деньги делают то, что хотят. Им плевать на то, что предпочитаем мы. Перекрой им один путь, и они тут же проложат другой. Я не могу контролировать деньги, я не могу приказать им делать то или это – я бы очень хотел этого, но не могу.

– Молитесь, чтобы там оказалось достаточно льда.

Бакстер допивает свой стакан и встает, чтобы уйти.

– Там всегда полно льда, – со слабой улыбкой говорит он. – И мы оба знаем об этом. Если есть на свете человек, способный отыскать его, то это вы.

Глава 4

В гавань Лервика они входят в первый день апреля 1859 года. Низкое серое небо грозит пролиться дождем, а голые холмы вокруг цветом походят на отсыревшие опилки. Два судна из Питерхеда, «Зембла» и «Мэри-Энн», уже благополучно стоят на якоре, а прихода «Трулав» из Данди ожидают на следующий день. Сразу же после завтрака капитан Браунли отправляется в город, чтобы повидать Самюэля Тайта, своего местного судового агента, и забрать новых членов экипажа из Шетландии. Самнер все утро занимается тем, что выдает порции табака и оказывает помощь Томасу Андерсону, палубному матросу, у которого обострился стеноз. После полудня он ложится на свою койку с книгой в руках и засыпает. Его будит стук в дверь. К нему в гости пожаловал Кэвендиш, который объясняет, что собирает небольшую компанию настоящих моряков, чтобы опробовать продукцию местного винокуренного завода.

– В данный момент экспедиционный отряд состоит из меня, – говорит Кэвендиш, – Дракса, который, должен признаться откровенно, превращается в варвара после первого же стаканчика, Блэка, этого наглеца, который клянется, что будет пить только имбирный лимонад или молоко, правда, это мы еще посмотрим, и здоровяка Джонса, бешеного Таффа[28], остающегося для всех нас сущей загадкой. Словом, вечер намечается славный, на мой взгляд.

На берег они отправляются в вельботе, на весла в котором садятся Дракс и Джонс. Кэвендиш болтает без умолку, рассказывая одну за другой байки о драках на ножах, свидетелями которых он был, и уродливых женщинах Лервика, с которыми он спал.

– Клянусь Богом, ее дырка смердела просто отвратительно, – говорит он. – Вы бы поверили, если только унюхали бы эту вонь сами.

Самнер сидит рядом с Блэком на корме. Перед тем как выйти из своей каюты, он принял восемь гран лауданума[29] (чего вполне достаточно, судя по предыдущему опыту, чтобы вылазка оказалась терпимой, а сам он не выглядел бы полным идиотом) и теперь наслаждается плеском воды за бортом и скрипом весел в уключинах, беззаботно не обращая на Кэвендиша никакого внимания. Блэк интересуется у него, не бывал ли он в Лервике раньше, и Самнер отвечает, что попал сюда впервые.

– Пожалуй, город покажется вам настоящей дырой, – сообщает ему Блэк. – Земли здесь бедные, а шетландцы не проявляют особого рвения хоть как-то улучшить положение дел. Они – крестьяне, и ценности у них сугубо крестьянские. Стоит только прогуляться по острову и взглянуть на то, в каком жалком состоянии пребывают фермы и постройки, и вы поймете, что я имею в виду.