Семен Бабаевский.Кавалер Золотой звезды

— Тетя Даша! Да это не амортизация, а чудо! Мы не едем, а плывем!

— То тебе так кажется с охотки, а ежели денек вот так поплаваешь, все тело разболится.

— Много приходится ездить?

Тетя Даша тронула вожжой кобылу — шарабан закачался сильнее.

— На заре выехала в поле и вот все езжу. И так каждый день. В правлении некогда сидеть. Одно дело наседает на другое — прополку не закончили, а тут уборка на носу. Ячмень уже весь побелел. Пора и травы косить, — вот я и еду к Рагулину. У него лишние сенокосы. Только он до такой степени скупой, что у него, старого чертяки, не то что травы, а снега средь зимы не выпросишь. И до чего ж есть на свете люди скупые.

Тетя Даша рассказывала, как однажды она ездила к Рагулину, как разговаривала с ним о сенокосе, а шарабан покачивался и почти бесшумно катился и катился по теневой стороне улицы. Как только он переехал мостик — условную границу между колхозами имени Кочубея и имени Буденного, — Сергей сразу заметил странную картину: на улице не рос бурьян! Да где же это видано, чтобы в Усть-Невинской и не росли по улице бурьяны? А тут их не было!

— Территория «Буденного», — с усмешкой пояснила тетя Даша. — Рагулин новые порядки вводит. Э! Ты его еще не знаешь? Натурный старик…

Вдоль дворов, сколько видно глазу, тянулась изгородь — высокие плетни из хвороста, всюду исправные ворота, калитки; дома побелены, крыши починены, ставни и деревянные коридоры выкрашены зеленой краской. Ничего этого Сергей не видел на территории ни колхоза имени Кочубея, ни тем более у ворошиловцев: там, как правило, дворы были разгорожены, иди куда хочешь — всюду открыта дорога!

— Ты думаешь, почему буденновцы так обгородились? — заговорила тетя Даша. — Тоже через рагулинскую жадность… Жалко ему сделалось той земли, что находилась под индивидуальными посевами членов артели. «Кто, говорит, желает, пусть обзаводится огородом возле хаты и чтобы не больше нормы». А ту землю запахал и весной посеял общественный ячмень. Лишил людей подсобных посевов.

— Ну, и как? Обходятся?

— Посеяли кое-что по мелочи возле хат… А вся надежда теперь у них на колхоз. Уродит в колхозе — и у них будет, а не уродит — клади зубы на полку… Это же настоящий перегиб! Ежели каждый будет надеяться на колхоз, то что ж тогда получится?

— А на кого ж еще надеяться? — спросил Сергей.

— Как — на кого? — с обидой переспросила тетя Даша. — Становись председателем, тогда и узнаешь, на кого…

Сергей не мог понять, почему тетя Даша так обиделась, и уже не стал ее ни о чем расспрашивать. А шарабан тем временем подъезжал к бригадному двору — тут также в глаза бросались опрятность и хозяйский порядок во всем: двор был обнесен дощатым забором, ворота закрыты на засов, сельскохозяйственный инвентарь, брички стояли под навесом, навоз сложен квадратным стожком… Тетя Даша погнала лошадь, даже не взглянув на бригадный двор.

Вскоре шарабан подкатил к высокому, стоявшему в саду каменному дому, с окнами, смотревшими на улицу. Во всем доме — ни души, один лишь сторож, старик инвалид, дремал возле телефонного аппарата. Если бы в комнату вошла одна тетя Даша, сторож, наверно, так бы и продолжал наслаждаться покоем, но, увидев военного, он торопливо встал и сообщил, что «вся канцелярия находится в степу».

— А где же Стефан Петрович? — спросила тетя Даша.

— Они еще в конторе не появлялись, — последовал ответ.

Да вот он и сам хозяин! — сказала тетя Даша, взглянув в окно.

Из глубины двора торопливо шел коренастый старик, в холщовых штанах и в ситцевой рубашке, подпоясанной широким ремнем с медной бляхой. На ногах — черевики, шерстяные носки — поверх штанин. Соломенный картуз, ставший от времени зеленовато-бурым, был надвинут на лоб. Когда старик подошел и поздоровался, Сергей с интересом посмотрел на его худое лицо, поросшее редкой и совершенно белой щетиной, в глаза, умные и еще молодые.

— Дарья, а ты опять ко мне? — спросил Рагулин, прищурив оба глаза.

— К вам, Стефан Петрович.

— Не насчет ли сенокоса?

— Насчет этого самого. Не жадничайте, Стефан Петрович.

— Да и какое тут может быть жадничанье? Посуди сама. Сенокосы-то не мои? Не мои. Могу ли я ими распоряжаться? Не могу. А общее собрание — оно всему хозяин — никак не дозволяет.

— И когда же вы успели спросить общее собрание?.. Вы захотите, а собрание не станет возражать. Ведь у вас сенокосов много.

— Верно, сенокосов много, но они ж и нам нужны…

Видимо, считая, что дальше говорить о сенокосе бесполезно, Рагулин обратился к Сергею:

— Тимофеич, а ты как? Насовсем или только на побывку?

— Насовсем.

— Хоть ты-то на меня, старого, не обижайся.

— За что же? — удивился Сергей.

— А за то, что не смогу тебе выписать из кладовой ни меду, ни там чего другого. Словом, рад бы своему станичнику…

— Что вы, Стефан Петрович? — краснея, проговорил Сергей. — У меня и в мыслях этого не было. Да разве я в чем нуждаюсь.

— А я так, только к слову сказал.

— И не стыдно вам, Стефан Петрович, — отозвалась тетя Даша. — И меду у вас бочки, и масла вагон, а все притворяетесь, все плачете, все жадничаете. В могилу с собой думаете забрать, что ли? Поедем, Сережа!

Уезжать Сергею не хотелось. Чего доброго, старик может подумать, что Сергей и в самом деле на него обиделся. Поэтому, усадив в шарабан разгневанную Дарью Никитишну, Сергей сказал ей, что хочет остаться и поговорить с Рагулиным, и через некоторое время снова вошел в дом…

Тому, что Сергей не уехал, Стефан Петрович немало удивился и обрадовался так, точно перед ним стоял не Сергей Тутаринов, а вернувшийся из армии его родной сын. Он пригласил Сергея в кабинет, усадил на лавку, сел рядом, угостил табаком, разговорился — стал совсем другим человеком. Вошедшему кучеру велел позвать кладовщика и подождать запрягать лошадей.

— Надо попотчевать гостя сильванером, — сказал он, когда вошел кладовщик. — Пока запиши в ведомость, а потом оформим через бухгалтерию. — Он посмотрел на Сергея веселыми молодыми глазами и добавил: — Ни у кого нет виноградников и своего вина, а у «Буденного» имеются.

Когда была выпита бутылка отличного сильванера, — такого вина Сергей давно не пробовал, — Стефан Петрович заговорил, сидя за столом и не глядя на гостя:

— Дарья Никитишна обиделась, и здорово обиделась… А за что? В скупости обвиняет. Третьего дня скопидомом назвала. Такой, разэтакий, ненажорливый… А разве я могу распоряжаться колхозной землей, как своей собственной? Это не то, что выпить бутылку вина, — цена ей грош, а и то надобно вести учет: кто выпил, когда и при каких обстоятельствах. А тут речь шла о земле. Эх, земля, земля, — мечтательно проговорил он, — и радость в тебе и горе. По решению общего собрания пришлось отобрать у колхозников землю, что находилась под индивидуальными посевами, — сколько возникло обид и неприятностей! А что это за земля? Еще в самом начале войны прислали к нам председателя колхоза. Стал он наводить порядки, а колхозного дела, видать, не знал: сдуру взял и отрезал кусок земли от общественного клина, а потом поделил между колхозниками. Некоторые радовались, — как же, появились на свет божий единоличные посевы! А теперь нам пришлось поломать эту незаконную дележку, — и что же ты думаешь, дело дошло не только до бабских слез, но и до райпрокурора! Обидел Рагулин, жадюгой стали звать, жаловаться во все концы. Сам Федор Лукич Хохлаков вызвал: «Ты, говорит, зачем преждевременно коммунизм устанавливаешь?» Стал я ему объяснять. И слушать не желает. «Почему, говорит, у Артамашова, у Байковой и во всем районе есть индивидуальные посевы, а у тебя нет?..» Есть-то они есть, но что из этих посевов получается? Для колхоза — это же горючие слезы. Сергей Тимофеевич, ты человек молодой, рассуди, как же можно было дальше терпеть такое положение? Некоторые особо расторопные колхозники обзавелись землишкой, скотом, птицей, и все их нутро уже повернуто к своему клочку земли. Такому колхознику и горя мало: будет приплод на ферме или не будет — у него есть свой скот; уродит ли общественный посев или не уродит — у него свой хлеб растет… Что ему печалиться! Вот мы ту землю снова вернули колхозу. Было собрание. Я тогда так и сказал: хотите жить в достатке — сделайте весь колхоз богатым, а на индивидуальных посевах мы далеко не уедем… Вещь уже известная.

— И что же вы этим достигли?

— Достижения будем подсчитывать осенью, — ответил Рагулин и сощурил оба глаза. — А ежели, скажем, для интереса сравнить «Буденный» с «Кочубеем» или с «Ворошиловым», то мы уже и теперь в барышах. Дворы у нас, небось заметил, обгорожены — основной-то огородишко при усадьбе; выход в поле у нас нынче сто процентов, а ворошиловские бригадиры все еще разъезжают по-над дворами и уговаривают баб идти на работу, точно на свадьбу: иная пойдет, а иная к себе на свое поле поспешит, только ее и видели. И еще: мы уже давным-давно закончили третью прополку, посевы у нас чистые, ждем урожая, сено начали косить, а у Артамашова бурьян гуляет по полю — некогда ворошиловцам за своими посевами прополоть общественную кукурузу или подсолнухи. Вот оно — какая выгода… Опять же в кладовой навели порядок: есть у тебя трудодни — милости просим, а нет — обходи десятой дорогой. А то как бывало? Заходи в кладовую всякий, кому не лень, и возле этого места развелось много дармоедов. А теперь кладовая у нас на замке! И хоть меня жадюгой зовут, оскорбление наносят, а ничего не поделаешь, приходится скупиться, сама жизнь заставляет… Скажи, правильно я поступаю?

Сергей сразу не нашел нужного ответа и промолчал, То, что он услышал от Рагулина, убеждало его в том, что колхозы Усть-Невинской нуждаются в каких-то организационных мерах, а каких именно — не знал, и поэтому не мог сказать — правильно или неправильно поступал Рагулин. Ему хотелось ближе познакомиться с тем, о чем рассказывал Стефан Петрович, он весь день проездил с ним по полям, побывал на фермах, в садах, на виноградниках. А на следующий день пошел в колхоз имени Ворошилова.

Алексей Артамашов встретил Сергея во дворе правления, пожал руку, а потом обнял за плечи и, не дав сказать слова, увел в кабинет. Артамашов — веселый, еще молодой человек, всего лет на пять старше Сергея — любил щегольнуть горской одеждой: носил суконные галифе с кожаными леями, шевровые, без каблуков сапожки — такие мягкие, что когда он шел, то шагов не было слышно; длинную, со стоячим воротником рубашку, подпоясанную тонким ремешком; зимой носил кубанку и башлык, а летом — широкополую, из козьей шерсти шляпу. Он был худощав, с коричнево-темным цветом лица, — там, где его не знали, выдавал себя за черкеса и на свадьбах лихо танцевал лезгинку с кинжалами.

— Итак, Сергей Тимофеевич, — заговорил он, неслышно расхаживая по кабинету, — хорошо, что ты сам пришел, зараз мы решим все бытовые вопросы. Говори, что тебе выписать из кладовой?

— Решительно ничего не надо, — поспешно ответил Сергей.

— Брось, брось скромничать. Скромность — штука хорошая, она украшает героя, а все ж таки и герой кушать хочет… Правильно я понимаю?

— Об этом, прошу тебя, не беспокойся.

— А ежели я хочу беспокоиться? — Артамашов подсел к Сергею: — Поросенка возьмешь? Или лучше барана?.. Да ты чего краснеешь, как невеста. Говори! Не бойся, мы не обеднеем…

— Алексей Степанович, — заговорил Сергей, — неужели ты для всех так щедр?

— А что? — Артамашов встал. — Не щедр, а если надо человеку помочь, помогаю. Чего ж скряжничать? Рука дающего — не оскудеет… Знаешь ты об этом? Я не Рагулин! — Он улыбнулся и пояснил: — Есть у нас такой скупой рыцарь, не человек, а жила…

— А мне кажется, что Рагулин-то и есть настоящий бережливый хозяин, — сказал Сергей, вставая, — Вчера я был у него.

— У Рагулина?! — удивился Артамашов. — И ты молчишь? Да расскажи, как он тебя встретил.

— Как? Обыкновенно, — сухо ответил Сергей.

— Наверно, плакал, жаловался, как ему, бедняге, трудно, как он без собрания и шагу ступить не может… А врет и дурачком прикидывается. Ой, скряга! Да у него и секретарь парторганизации такой жадюга! Отобрали у колхозников землю — и гордятся! А что в том плохого, что колхозники имеют в степу свои посевы? Я тоже член партии, а ничего в этом плохого не вижу. Разве у нас земли мало? Земли хватает, даже служащим в аренду сдаем. Пускай себе обрабатывают, все государству польза. Скажем, стихийное бедствие, засуха, неурожай, а я за своих колхозников спокоен, без хлеба они не будут. В колхозе не уродит — у них уродит, вот тебе и выход из положения. А если буденновцев постигнет неурожай, то Рагулину трудно придется.

— Странные у тебя, Алексей Степанович, мысли, — перебил его Сергей. — Для того и колхозы создавали, чтобы не надеяться на «авось», а постоянно иметь урожаи.

— Эх, Сергей Тимофеевич, боевая ты наша гордость, — сказал Артамашов и сокрушенно покачал головой. — Вижу, воевал ты здорово, а в мирных делах ни черта не смыслишь… не обижайся, это я по-свойски. — Артамашов рассмеялся, обнял Сергея за плечи. — А валушка я тебе выпишу. От себя. Все! Договорились.

— А я прошу этого не делать, — решительно заявил Сергей. — И вообще я не нуждаюсь ни в чьих подачках… Ты бы постыдился об этом говорить!

— Ради бога, Сергей Тимофеевич. Зачем же обида? Пожалуйста, но я хотел как лучше. От себя!

Сергей ничего не сказал, только широкие ленточки его бровей сердито сдвинулись. Артамашов хотел перевести разговор на другую тему, рассказывал о рыбной ловле, но Сергей был безучастен к этому разговору. Расстались они сухо. «Да, этот в одну упряжку с Рагулиным не годится, — думал Сергей, направляясь домой. — Надо поговорить в районе, а то, чего доброго, размотает колхозное хозяйство».

Глава V

Все эти дни Тимофей Ильич намеревался поговорить с сыном по душам, но никак не мог решиться. Еще не улеглась обида за ссору с Рубцовым-Емницким, и старик молчал. Вот и в тот вечер, когда Сергей вернулся из колхоза имени Ворошилова, Тимофей Ильич не проронил ни слова и сразу после ужина лег в постель. Спал плохо, ворочался, вставал курить. На заре разбудил Анфису и послал ее на огород вместо Ниловны. С Анфисой ушел и Семен.

Сергея не будили. Он проснулся поздно, открыл глаза и увидел мать: она склонилась к нему, и лучи солнца, пробиваясь сквозь листья, яркими бликами ложились на ее лицо, грудь, плечи.

— Вставай, Сережа, батько ждет. Через это и на работу не пошел.

После завтрака Ниловна занялась стиркой, ушла на реку, а Тимофей Ильич позвал Сергея в горницу, усадил рядом с собой на лавку, молча закурил и так же молча передал кисет сыну. Потом сказал:

— Треба, сынок, побалакать нам на открытую. Кажи, какие у тебя думки: чи будешь жить с батькой да с матерью, чи улетишь куда?

— Наверно, улечу.

— Когда собираешься расправлять крылья?

— Правду вам, батя, сказать, я еще и сам не знаю, где буду жить и что делать. Ехал домой и думал: поживу, отдохну, а потом поеду учиться. А эти дни ходил по станице, осматривал. Был в «Буденном», в «Ворошилове». Признаюсь вам, не понравились мне порядки в вашем колхозе. Да и в станице нет хозяина. Хочется помочь, чувствую, что обязан, ведь я же не чужой.

Тимофей Ильич поглаживал усы и посматривал на сына.

— А кому ты намерен помогать?

— Да хоть бы и Артамашову.

Старик безнадежно махнул рукой.

— Эх, горе это наше, а не Артамашов. Самочинствует и никому не подчиняется. Обзавелся дружками да знакомыми — все пасутся в кладовой. Через это хозяйство довел до упаду, транжирует направо и налево. Директору МТС корову дойную выписал — прямо с фермы увели. Тому кабанчика, тому телушку, тому мешок муки — кругом одна убыль. А кому пожалуешься? Прокурор — друг и приятель. Федор Лукич не нарадуется Артамашовым. «Вот, говорит, настоящий казак». А этот казак нарядится в галифе и раскатывает, как князь, на тачанке. Да что там говорить! Бесхозяйственный человек. У меня на огороде вторую неделю водокачка не работает, помидоры сохнут, капустную рассаду высадить не можем, а нашему казаку и горя мало. А что делается в поле? Бурьян выбился в колено, посевы заросли. Беда, загадил землю!

— Зачем такого избирали?

— Да что ж, мы ему в зубы смотрели? Прислали из района, приехал с ним и Хохлаков. «Вот вам, говорит, новый председатель». Поглядели — на вид ничего. Бравый. Стал Хохлаков расхваливать. Избрали, а вышло — на свою голову.

— Об Артамашове у меня еще будет разговор, — сказал Сергей. — Но ведь не в нем одном дело. Станицу, батя, надо обновлять. Заплошала она за годы войны. Нет ни кино, ни Дома культуры, ни радио, ни библиотеки, а уж об электричестве я и не говорю? Вот и родилась у меня такая мысль: надо составить пятилетний план Усть-Невинской да запрячь в одну упряжку и Рагулина, и Байкову, и Артамашова. Что вы, батя, на это скажете?

Старик усмехнулся.

— Что скажу? Не берись…

— Почему?

— Трудно. Плохая будет упряжка. Стефан Петрович — это человек рассудительный, с ним бы можно… Дарья — баба работящая, хоть и спотыкается. А Артамашова ни до каких планов нельзя допускать и близко — все раздаст и промотает… Лучше послушай моего совета.

— Нет, батя, тут вы не правы, — перебил Сергей. — Тетя Даша — неплохой руководитель, а Артамашова можно заставить. Важно, чтобы было за что бороться.

— А ты все ж таки послушай батька, — настаивал на своем Тимофей Ильич. — Ты не солнце, всех обогреть не сумеешь, а беспокойства будет много. Лучше брось эти думки да иди к Льву Ильичу. Человек тебе добра желает. Служба спокойная и, считай, дома.

Слушая увещания Тимофея Ильича, Сергей почувствовал такую острую боль в груди от обиды на отца, что не мог сидеть, встал, надел фуражку и отошел к двери. Хотел крикнуть: «Вот уж этому никогда не бывать!» — и уйти, но сдержался. Стало жалко отца, не хотелось ссориться со стариком. Снова сел и сказал:

— Знаете что, батя, об этом я сейчас ничего вам не скажу… Надо мне осмотреться, подумать.

— И то правильно, — согласился отец. — Осмотрись, подумай. Лев Ильич подождет.

— А теперь мне надо идти к Савве Остроухову. Вчера его не застал, а повидаться нам нужно.

Сергей посмотрел на часы и вышел из хаты.

Возле станичного Совета стоял «газик». Тент на нем был снят, за рулем сидел белоголовый парень. Такую белую чуприну Сергей видел в день приезда в своем дворе. «Наверно, Хохлаков приехал», — подумал он. Подошел к машине и, желая удостовериться, спросил:

— Чей «газик»?

— А по мне видно, чей, — ответил парень. — Такого белоголового шофера во всем крае не найдешь. Федор Лукич даже обижается на меня. «Невозможно, говорит, Ванюша, через твою голову появляться внезапно. Белеешь, как лебедь, а станичники издали увидят и кричат: «Посмотрите, к нам Федор Лукич едет!» А ты еще спрашиваешь!

Сергей рассмеялся и пошел в дом. Передняя комната с высокими, раскрытыми настежь окнами была такой величины, что по ней впору гулять на коне. Вдоль стен стояли массивные, из дуба, скамейки с высокими спинками, до блеска вытертыми шубами и кофтами. Темно-серый, тоже из дуба, шкаф поместился не в углу, как обычно, а посреди комнаты: рядом с ним — стол, а за столом сидел широкоплечий мужчина с густой рыжей бородой. Был он похож на бугаятника из фермы — силач, которому ничего не стоит успокоить любого разгулявшегося быка. «Да ведь это же дядько Игнат», — подумал Сергей. Они поздоровались. Игнат многозначительно посмотрел на дверь с надписью: «Предстансовета С. Н. Остроухов» — и сказал:

— Тише. Там Федор Лукич торзучит нашего Савву. Беда!

— За что же он его торзучит! — спросил Сергей, нарочно повторив местное словечко, которое означало: тому, о ком оно сказано, не легко.

Игнат еще раз посмотрел на дверь и прислушался.

— Ты нашего Савву знаешь, твой же одногодок. По молодости горячится, рвется вскачь, а горячиться, как я понимаю, не следует. Сказать по правде, за что Савву ругать? Хочет он, чтобы в станице была культурность и там разное строительство. — Игнат придвинул лежавшие на столе счеты и стал, для пущей убедительности, откладывать косточки. — Чи там скотные базы с окнами и на деревянных полах, чтобы коровы могли оправляться в такой чистый ярочек и пить воду из алюминиевой чашки, — это раз. Чи там электричество, чтобы в станице и ночью было, как днем, и чтобы при том освещении люди не спотыкались, идучи по улицам, — это два. Чи там раскинуты сады по всему степу — картина такая, как на выставке. А только, видать, тому не сбыться.

— Почему не сбыться?

— Район не велит. Нарушение.

В это время из-за дверей послышался голос Федора Лукича:

— Савва, ты к небу не взлетай, не взлетай, а держись за землю, как Антей. Понятно? А то день в день планируешь, а уборку спланировать не можешь. Сколько у тебя запланировано тягла в разрезе трех колхозов?