Красный Крест. Роман

– Мне всегда было интересно: люди, которые занимают такие должности, вроде вашей, сотрудники, которые работают в министерстве… Вы ведь уже тогда все знали, да?

– Что вы имеете в виду? – копошась в ящиках, из кухни спрашивает соседка.

– Я про войну. Вы ведь знали, что начнется война?

– С Германией?

– Да.

– До сентября 39-го такая вероятность действительно была, но после пакта Молотова – Риббентропа мы как минимум начали приятельствовать. Сталин, в ответ на поздравления с днем рождения, написал о «дружбе, скрепленной кровью». Я была уверена, что войны не будет.

– Это еще почему?

– Во-первых, у Германии еще не было такой возможности, во-вторых, я, например, лично рассылала по нашим представительствам в Европе список книг, которые следует выбросить. Все эти экземпляры изымались только потому, что в них плохо говорилось о нацистской партии и Гитлере. Я же отсылала данные немецких коммунистов, которых мы выдаем Германии. Неплохо, да? Советский Союз высылает коммунистов на растерзание фашистам! Не помню, говорила ли я вам, что НКИД в то время располагался на Кузнецком Мосту…

– Говорили.

– Так вот, на первом этаже нашего здания ютились типография и небольшой книжный магазин. Книги, в которых нелицеприятно описывался фюрер, вывезли и оттуда, то есть из самого центра Москвы. В ноябре 39-го я сидела за своим рабочим столом и перепечатывала выступление Молотова. Там были совершенно потрясающие вещи:

Идеологию гитлеризма, как и всякую другую идеологическую систему, можно признавать или отрицать, это – дело политических взглядов. Но любой человек поймет, что идеологию нельзя уничтожить силой, нельзя покончить с нею войной. Поэтому не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война за «уничтожение гитлеризма», прикрываемая фальшивым флагом борьбы за «демократию».

Прелесть, правда? Преступно воевать с фашизмом! Наши дипломаты хорошо усвоили этот урок и, когда немецкая армия вошла в Париж, вышли поприветствовать фашистские войска. Более того, с послом во Франции случилась совсем уж абсурдная история. После того как французы объявили Сурица персоной нонграта, парижское представительство возглавил поверенный в делах Николай Николаевич Иванов. Он был человеком прямым, настоящим коммунистом и антифашистом. Когда речь заходила о Гитлере, Иванов не стеснялся в выражениях, за что и поплатился. Прознав о том, что официальное лицо во Франции позволяет себе лишнее, Москва отозвала своего дипломата и тотчас арестовала. Иванова осудили на пять лет за «антигерманские настроения». А знаете когда? В сентябре 1941-го! Фашисты стояли под Москвой, а мы сажали своих дипломатов, потому что они плохо говорили о Гитлере.

– Бред какой-то… Значит, у вас не было ощущения наступающей катастрофы?

– Катастрофы? Разве люди способны распознавать беду? У меня подрастала Аська, был чудесный муж. Вторая мировая война? Мы заблуждались, полагая, что после ужасов Первой ничего подобного повториться не может. Нам действительно постоянно внушали, что мы находимся в кольце врагов: Польша, Финляндия, Япония, – но я чувствовала, что настоящая опасность кроется здесь, в Москве. Когда фотографию Паши Азарова снимали с доски почета, я понимала, что угрозу для меня представляют органы НКВД, а не какие-то там немцы. В 41-м, одно за другим, мы стали получать сообщения о возможном вторжении со стороны Германии, однако со временем этих донесений стало так много, что мы перестали обращать на них должное внимание. Я хорошо помню 22 июня. В тот день у меня была ночная смена. Нам позвонили из немецкого посольства и запросили срочную встречу с Молотовым. Он в это время был у Сталина, поэтому мы связались с Кремлем, согласовали визит и перезвонили немцам. Спустя несколько часов после начала бомбардировок посол Германии Шуленбург встретился с Молотовым в Кремле.

– И вы знали, о чем они говорили?

– Конечно! Уже следующим утром Гостев, референт Молотова, все пересказал нам.

– И что он вам рассказал?

– Ничего особенного. По его словам, Шуленбург извинялся, говорил, что сам ничего не знал, что долгие годы старался наладить сотрудничество между двумя странами. Затем он зачитал Молотову теперь уже знаменитую ноту:

«Ввиду нетерпимой далее угрозы, создавшейся для германской восточной границы вследствие массированной концентрации и подготовки всех вооруженных сил Красной Армии германское правительство считает себя вынужденным немедленно принять военные контрмеры».

Молотов растерянно спросил:

«И что, по-вашему, означают эти слова?»

«По-моему, это война», – ответил Шуленбург.

Гостев рассказал, что после этого Молотов попытался оправдаться. Сказал, что никакой концентрации войск Красной Армии на границе с Германией не производилось. Проходили обычные маневры, которые проводятся каждый год. Молотов был совершенно ошарашен и говорил, что не очень понимает, в чем же проблема, ведь германское правительство никогда не предъявляло никаких претензий. На это Шуленбург ответил, что больше ничего добавить не может.

– И все?! Так просто?! Они собирались перебить половину Европы, и на этом разговор окончился?

– А что тут говорить? Но разговор на этом, конечно, не кончился. Впрочем, дальше обсуждали лишь технические вопросы. У Шуленбурга не было инструкций по поводу эвакуации посольства и представителей различных немецких фирм, поэтому он попросил советские власти содействовать в спасении немецких граждан. Шуленбург объяснил, что, так как Румыния и Финляндия должны выступить вместе с Германией, вывоз немецких граждан через западные границы невозможен. В связи с этим посол Германии предложил сделать это через Иран. Молотов согласился и высказал надежду, что советские учреждения в Германии, в свою очередь, не встретят сопротивления со стороны германского правительства. На том и разошлись. А, нет, кажется, в конце встречи Молотов еще раз спросил: «Для чего же Германия заключала пакт о ненападении, если так легко его порвала?»

– И что на это ответил Шуленбург?

– Шуленбург ответил, что против судьбы не пойдешь…

+

* * *

23 июня 1941 года Татьяна Алексеевна не ушла с работы. Выслушав Гостева, она вернулась за стол и принялась набирать только что переведенную с французского телеграмму Красного Креста:

Из Женевы 23 июня 1941 г.

Его Превосходительству

Народному Комиссару Иностранных Дел

Москва

Международный Комитет Красного Креста, стремясь выполнить посильно свою гуманитарную задачу, предоставляет себя в распоряжение Правительства СССР на тот любой случай, когда его посредничество в соответствии с принципами Красного Креста было бы полезным, особенно для того, чтобы собирать и передавать сведения относительно раненых и пленных, согласно системе, действующей в настоящее время при помощи центрального агентства по делам пленных в отношении всех воюющих держав.

Международный Комитет Красного Креста предлагает Вам следующие мероприятия: Правительство СССР распорядится о составлении списков здоровых и раненых пленных с указанием фамилии, имени, военного звания, даты рождения, места взятия в плен, состояния здоровья и, если возможно, места рождения и имени отца. Те же сведения будут даны об умерших. Все эти сведения были бы предназначены для того, чтобы:

1) быть переданными враждующим сторонам;

2) оповещать семьи, которые обратятся в Международный Комитет Красного Креста за сведениями.

Для ускорения передачи всех собранных сведений рассматривается вопрос об организации филиала в местности, наиболее подходящей по своему географическому положению. Подобное сообщение делаем правительствам германскому, финляндскому и румынскому.

Полагаем, что неучастие СССР в Женевской конвенции 1929 г. об обращении с военнопленными не должно препятствовать к реализации сформулированных выше предложений в том случае, если они будут приняты обеими сторонами, участвующими в конфликте.

В ожидании ответа от Вашего Превосходительства мы шлем уверения в нашем весьма высоком уважении.

Макс Губер

Международный Комитет Красного Креста

В первые дни войны у нее не было ощущения катастрофы. Татьяна искренне полагала, что конфликт вот-вот закончится. Когда ежечасно вы набираете международные документы, когда стол ваш завален бумагой, а вокруг вас, словно пчелы, роятся люди, вам кажется, что возникшая проблема в ближайшее время разрешится.

Несмотря на скорость, с которой двигались немцы, Татьяна Алексеевна понимала, что в срочном порядке, посредством разных каналов, СССР пытается договориться с Германией. Гитлеру предлагалось сделать паузу, остановиться и решить, что он хочет забрать.

– Не думаю, что мы действительно собирались отдать Германии Украину или Белоруссию, но время на перегруппировку войск нам действительно требовалось, а потому наши агенты встречались с немецкими коллегами и, передавая самые понятные намеки, предлагали сесть за стол переговоров. Я верила, что усилия эти обязательно принесут свои плоды. Война закончится, обязательно закончится, отводя дочь в сад, думала я. Проходила неделя, другая, а я по-прежнему наивно полагала, что конфликт непременно заморозится. Лишь в конце августа, когда Леша ушел на Южный фронт, я вдруг поняла, что случилось нечто по-настоящему страшное…

Я делаю глоток. Чай горячий, крепкий и сладкий. Соседка улыбается. Я еще раз смотрю на часы, но решаю остаться.

– Спустя месяц я получила первые письма. Сразу два. Лешка ровным счетом ничего не рассказывал. Не хотел тревожить меня. Я восхищалась мужем. Он был там, в самом пекле, а думал только о том, как бы не напугать меня. Полный штиль. Леша писал всякие глупости и успокаивал меня. Говорил, что погода хорошая, что нормальная еда. Рассказал, что с ним служит какой-то прекрасный исполнитель, что недавно они нашли в заброшенной школе пианино, и однополчанин играл ему «Венгерскую рапсодию» Листа. Говорил, что вместе с ним много простых мужиков, которые, кажется, не всегда разделяют его политические взгляды, но теперь это не важно – главное, что народ объединился против врага.

Татьяна Алексеевна знала, что муж занимается разрушением мостов, и это вселяло надежду. В конце концов – заблуждалась она – он же не на передовой. Отступая, путь немцам стараются обрезать заранее, и значит, у Лешки всегда есть возможность избежать встречи с врагом…

– Я хорошо помню большие глаза продавщицы в музыкальном магазине. Удивление. Раздражение и непонимание. Во взгляде этой женщины было и сожаление, и злость.

«Господи, идет война, а они приходят за музыкой! Что не так с этими людьми? Вам “Венгерскую рапсодию” Листа? Почему именно ее? Почему вы покупаете музыку именно сейчас? Хотите оставаться человеком и продолжать обыкновенную жизнь? Не хотите замечать трагедии? Хотите вернуться домой, скинуть туфли и включить музыку?»

Нет. Она не хотела. Татьяна Алексеевна желала лишь быть поближе к мужу. Она хотела понять, как он там. Слушая Листа, впервые в жизни Татьяна узнавала в его аккордах не веселье, но разрывы бомб. Теперь она слышала не шутку, но ужас, который ей только предстояло пережить. В игривых пассажах, которые раньше вызывали у нее лишь улыбку, Татьяна Алексеевна слышала абсурд и бессмыслицу, комичность и дьявольскую нелепость начавшейся войны.

Ее опасения усилились в середине октября. Писем от Алексея больше не было, а после просочившихся слухов вдруг побежала Москва.

Четыре страшных дня. Когда столица узнала, что фашисты совсем близко, люди натурально сошли с ума. Инстинкт самосохранения как он есть. Впервые в истории закрыли метро. Это, кажется, стало последней каплей. Страна флюгеров. Граждане, которые за годы вранья научились точно считывать всякий намек, поняли, что дан сигнал. Опустела Старая площадь, пропали деньги. Самые важные здания златоглавой готовились к заминированию. Татьяна Алексеевна сидела в кабинете, когда какой-то парень ходил вокруг ее стола, раздумывая, в каком месте лучше заложить взрывчатку. Вместе с другими наркоматами НКИД решили перевести в Куйбышев, однако секретариату, подчинявшемуся Молотову, надлежало остаться в Москве.

«Что с нами будет?»

«Все будет хорошо, не беспокойся! Говорят, Жуков пообещал, что отстоим!»

«Точно отстоим?»

«Отстоим!»

Четыре дня, в отличие от нее, Москва не верила никаким заверениям. Люди бежали на машинах и повозках. Увидев всякий ползущий грузовик, мужчины пытались подсадить в кузов своих жен и детей. Оккупировавшие машины граждане отбивались чемоданами и мешками. Дружба дружбой, октябрь октябрем, но когда речь заходила о спонтанной эвакуации, обезумевшие люди обходились без сантиментов.

«Убери руки, сволота! Отойди! Убью, убью, сука!»

Долгие годы Партия рассказывала, что в Советском Союзе нет привилегированных. Иностранные писатели и философы, которых старательно ангажировал отец Татьяны Алексеевны, десятилетиями передавали эту информацию на Запад, однако в октябре 41-го сомнений не осталось – из столицы бежали преимущественно особенные. Прознав об этом, обыкновенные перекрывали выезды из Москвы. Выйдя на дорогу, обозленные мужики бросались на всякий покидающий город автомобиль и, отобрав у зажиточных деньги, хорошенько избив бегущих, пускали машины в кювет. В Москве громили витрины, и, опасаясь врага, верные сталинисты сжигали документы. Лучшие слуги вождя требовали предоставить им отдельные вагоны для вывоза ваз, диванов и картин…

– Я уже сказала вам, что получила от мужа всего два письма. Затем связь прекратилась. Сперва я не волновалась – перебои бывали даже у нас, в НКИДе. Я старалась быть сильной. Мой муж был на войне, и, значит, я должна была соответствовать любимому. Всем было тяжело, но мы привыкали, мы привыкали, потому что трагедия становилась нормой.

+

* * *

Каждый день, возвращаясь с работы, Татьяна Алексеевна проходила мимо дома Азарова. Ей хотелось подняться и позвонить в дверь, но она понимала, что друг не откроет. Вот уже два года как Татьяна ничего не знала о его судьбе. В НКИДе шептались, что идет следствие, что Павла вот-вот отпустят, но она все думала: что же это за следствие такое, что длится семьсот дней?

В 41-м работали без выходных. Отложив один документ, Татьяна Алексеевна тотчас бралась за следующий. Отчеты полпредов и результаты переговоров, душещипательные письма товарищу Сталину и донесения из разных стран. С первых же дней войны Международный Красный Крест попытался наладить отношения с Советским Союзом, но, к сожалению, из этого ничего не вышло.

В Женеве предлагали начать обмен военнопленными и, насколько это возможно, помочь страдающим комбатантам, однако вдруг оказалось, что Советский Союз это не интересует. НКИД вяло реагировал, а чаще и вовсе не отвечал на письма из Швейцарии.

ТЕЛЕГРАММА

Из Женевы

20 октября 1941 г.

Народному Комиссару

Иностранных Дел

Москва

Имеем честь известить Вас, что мы получили именной список 2894 советских военнопленных в Румынии, который мы Вам передадим через посредство нашей делегации в Анкаре. Извещаем также Вас, что румынское правительство поставило нас в известность о своем решении прекратить последующую посылку списков до получения именных списков румынских военнопленных в СССР.

МЕЖДУНАРОДНЫЙ КРАСНЫЙ КРЕСТ

– Со временем из приходящих к нам обращений я поняла, что едва ли не на всех письмах Красного Креста начальники оставляют одну и ту же резолюцию:

«Не отвечать».

Женева просила выдать визы двум своим представителям, но Москва игнорировала эти запросы. Красный Крест обращался вновь и вновь, однако, получив установку свыше, в НКИДе хранили молчание.

– Вся эта волокита с военнопленными нас только отвлекала. У НКИДа были дела поважнее. К тому же нам объяснили, что храбро сражающийся солдат не может попасть в плен. Если воин сдался, имя такому человеку – трус. Как ни странно, чаще всего я слышала это от мужчин именно здесь, в Москве. Советский солдат должен биться до последней капли крови. И точка. И абзац.

В начале зимы 41-го Красный Крест переслал обещанный поименный список советских военнопленных с румынского фронта. Когда документ оказался на столе Татьяны Алексеевны, она вдруг почувствовала, что по телу ее побежали мурашки.

– Сама не знаю почему, но я решила проверить, нет ли в документах нашей фамилии. Аккуратно, чтобы никто не увидел, я взяла прилагавшиеся к обращению карточки и начала читать имена плененных солдат. Румыны не удосужились составить список в алфавитном порядке, поэтому я перечитывала имена и фамилии по несколько раз, пока наконец не наткнулась на собственного мужа…

Сомнений быть не могло – все совпало: инициалы, звание, год рождения. Она чуть было не потеряла сознание. Вероятно, так дышит взбежавший на Монблан человек. Кислородное голодание или что-то там еще.

– Не знаю, не знаю, как это описать, но мне показалось, что я вот-вот умру.

Трясущимися руками она отложила карточки и, аккуратно отодвинув стул, вышла из кабинета. Ноги стали ватными, кругом пошла голова. Оказавшись на улице, она чуть было не попала под автобус. Какая-то женщина клубом горячего воздуха рявкнула на нее:

«Куда прешь?!»

– Не помню, как я доскользила до сквера и плюхнулась на заснеженную скамейку. В этих туфлях я была точь-в-точь корова на льду. На улице было холодно, но я ничего не чувствовала.

Ее трясло от потрясения, но не от мороза. Прикрыв рот ладонью, Татьяна Алексеевна попыталась успокоиться.

«Жив! Жив! Жив!» – прошептала она.

Смерть на мгновение. Пауза. На Москву валил снег, но для нее время остановилось. Над землей повисла тишина. Молчание. Будто кто-то выключил звук. Исцеляющая пустота. Татьяна Алексеевна узнала, что ее муж ранен, но жив…

Ранен, но жив…

Ей следовало немедленно вернуться на работу, но она не могла.

– Вы даже не представляете себе, что в этот момент происходило со мной!

«Паша, Пашка, где же ты теперь, Пашка? Мне сейчас так нужно с тобой поговорить! Мне так важен твой совет! Лешка в плену! Ты представляешь? Да, Лешка в плену! Да, попал в плен! Да, к румынам… Где? Не знаю. Нет, нет, не беспокойся, я никому не скажу…»

Безуспешно Татьяна Алексеевна пыталась затихнуть и разложить случившееся по полкам. Счастье? Нет! Она испытывала все что угодно, но только не радость.

«Первое: Леша жив.

Второе: Леша в плену. Почему в плену? Как он там? Как они к нему относятся? Все ли с ним хорошо? Тяжело ранен… Что это значит? Пуля? Взрыв? Штык? Быть может, у него ампутирована рука или нога? Так или иначе, сейчас он жив, и это самое главное! Его хотят обменять, и значит, совсем скоро он будет дома! И я его обниму, и мы будем вместе! Леша, Аська и я…

Второе… Нет, второе – это то, что Леша в плену.

Третье: Леша в плену, и значит – я никому не должна об этом говорить… Да, никому!»

– Почему?

– Что почему?

– Почему вы никому не могли рассказать о том, что ваш муж в плену?

– Потому что я хорошо помнила опубликованный во всех августовских газетах 270-й приказ:

«Командиров и политработников, во время боя срывающих с себя знаки различия и дезертирующих в тыл или сдающихся в плен врагу, считать злостными дезертирами, семьи которых подлежат аресту как семьи нарушивших присягу и предавших свою Родину дезертиров».

На деле же все обстояло гораздо серьезнее. Татьяна Алексеевна работала в НКИДе. Распространялась директива, согласно которой в особых случаях семьи сдавшихся в плен солдат предлагалось не только ссылать в лагеря на пятнадцать лет, но и расстреливать. То был ее случай.

– Надеюсь, вы не забыли, какие документы бывали в моих руках и где я родилась…

Ловушка. В одно мгновение жизнь перевернулась с ног на голову. Западня, прекрасно выстроенный судьбой капкан. Алексей оказался в плену… Ее муж стал врагом народа, и, значит, врагом народа тотчас стала она.

«Надо идти! Немедленно нужно бежать на работу!» – вставая со скамейки, повторяла Татьяна Алексеевна. Возвращаясь в НКИД, она думала, что должна действовать. Поразительно, с какой скоростью может работать голова. Миллион комбинаций в секунду. Мгновенное осознание. Несмотря на туман, что затапливал глаза, мозг ее работал блестяще. Словно самый лучший на свете шахматист, она просчитывала всевозможные комбинации…

– Не подумайте, что я сейчас хочу оправдаться. Нет! Все, что на мне лежит, я знаю. Интересно другое. Удивительно, как быстро, в миг буквально, может схлопнуться совесть. Пшик! Расчеловечивание происходит в доли секунды…

Сколько раз во время застолий, после бокала-другого, мы спорили с друзьями о тех или иных шагах?

«Нет, этого я никогда не сделаю! Нет, даже под страхом смерти я так не поступлю! Предать? Вы что! Оклеветать? Никогда! У всего же есть границы! А как же мораль? А как же честь? Вы слышали, что тот-то и тот-то написали донос? Написала бы донос я? О, нет! Конечно никогда! Оболгать другого? Ерунда! Я не сделала бы этого даже под пыткой. А если бы от этого зависела жизнь моих детей? Ничто бы не заставило меня перестать быть человеком!»

Как бы не так! На деле все оказалось гораздо сложнее… Если человек в чем-то по-настоящему и преуспел, так только в умении договариваться с самим собой…

Поднимаясь по ступенькам, будто трясущимся молоточком, она стучала указательным пальцем по зубам: