«Всё не так, ребята…» Владимир Высоцкий в воспоминаниях друзей и коллег

А летом 81-го я был пару недель в Сочи, и из всех ресторанов этого города по вечерам неслось: «Больше не встречу, такого друга не встречу…». Сарафанное радио в те годы работало превосходно…

Первое время после его смерти мне периодически снился один и тот же сон: будто он ушел из театра Любимова и организовал свой, и вовсю репетировал, и меня приглашал на премьеру, которая должна скоро состояться, и когда я от него уходил, он сказал вдогонку, чтобы я непременно был на премьере. «Ты-то ведь знаешь, что я не умер», – говорил он, провожая меня. Вот такой странный сон. С небольшими перерывами он повторялся несколько первых лет после его ухода. Потом перестал сниться…

Да, конечно, все эти запреты на его концерты, его песни, его роли в кино – роли, которые он хотел и мог блистательно сыграть, – всё это, безусловно, ранило его беззащитную душу, рвало ее на части. И все же серебряные струны своего удивительного дара, покорившего людей всех возрастов и всех профессий, дара, который не только наполнял смыслом его жизнь, но и сам становился его жизнью, дара, ниспосланного ему Богом, перед которым ему конечно же «есть чем оправдаться», струны этого уникального, бесценного, невероятного дара он все-таки оборвал сам. И это самая безысходная и невыносимая горечь, что охватывает меня, когда я вспоминаю Володю таким, каким я его знал.

P.S. Каждый раз, когда я слышал от Володи очередную посвященную мне песню (а таких было пять), меня не оставляла мысль, что надо бы тоже разродиться ответным посвящением. И такие попытки были, дважды я писал стихи в адрес друга, но они не сохранились. И хорошо, ибо были они, мягко говоря, несовершенны. И только после его ухода случилась песня, посвященная Володе, а много позже и стихи, которые вполне уместны в этих воспоминаниях о единственном моем друге.

НА РАССТОЯНИИ

1

Казалось мне – кругом сплошная ночь,тем более, что так оно и было.Владимир ВысоцкийБывает, вспомню Магадан,где я родился, но и где явторично к тридцати годамсвое отпраздновал рожденье,начав свой путь (почти с нуля)как журналист и стихотворец,и мне колымская землясказала: «С Богом, иноходец!»Здесь были первые шагитрудны, но не от гипоксиив стихии северной тайгина самом краешке России,где ветер, вечно груб и шал,гулял в любое время года,где не хватало кислорода,а я свободнее дышал.Здесь посетил меня мой друг,чье творчество – сама эпоха…(Ему в то время было плохо —крепчал поклеп партийных сук.)Душой творца и скоморохаон принимал иной недуг людскойиль чей-нибудь конфузто словно фарс, то словно драмусвоей судьбы, избравшей курс(притом отнюдь не как рекламу)тот, что держал его на гранипаденья в пропасть грубой брани,где затаенная хулавсегда обжечь его могла,как кипяток в закрытом кране.На грани той свой дар взрастив,канатоходцем без страховки,рискованно, но без рисовки,не раз хулителей смутив,презрев падение с каната,он шел —в том главный был мотивего души, его таланта,в том видел главный свой искусраскованный певец эпохи,ее почувствовавший пульс,поднявший истин тяжкий груз,познавший риска острый вкус,вдруг оборвавший песньна вдохе…Я помню, как бродили мытогда в весеннем Магаданесреди рассветной полутьмы,скрывающей от нас в туманедома, людей и те года,что встретим, как два сводных брата,не ведая, где и когдамеж нами клин вобьет неправда.Наговориться не могли,не допуская, кроме тризны,что где-то там, в иной дали,вдруг разойдутся наши жизни.…Он будет всюду на виду,как датский принц на авансцене,незащищенный, на свету…И славы яркая ареназакружит в замкнутом кругутой вседозволенности ложной,где, как в колымскую пургу,и некогда, и невозможновзглянуть хоть раз со сторонына самого себя спокойно…Он, словно в детстве пацаны,был не способен на такое.Он словно делался глухимк звонкам беды, звонкам опасным,а те, кто был в то время с ним,поладили с его напастью,заботясь больше о своемприсутствии в ближайшем круге,чем о пытавшем на излом,сжигающем его недуге,с которым биться в одиночкупоэт не в силах был ужеи, может быть, в своей душена том бессилье ставил точку.Один лишь Бог его уходотсрочить мог бы хоть немного,и сам поэт, ведя свой счет,с отсрочкой уповал на Бога…Еще, конечно, уповална женщину своей судьбины,он с нею столько раз всплывалсо дна погибельной пучины,сигналы SOS ей подавал,как в песне той про субмарину…Он лишь на Бога да Маринув своем спасенье уповал.Как в клетке, в суете мирскойон пестовал талант свой редкий,подняться мог над суетой —не мог расстаться с этой клеткой.Я знаю, как он тосковало тихом доме, о покое,но суеты безумный балопять захлестывал волною.Его знак звездный Водолейадресовал ему, как тосты,безмерную любовь людей……Чем ночь темней, тем ярче звезды.И вся грядущая бедабыла еще небесной тайной,когда мы встретились тогда,весной,в далеком Магадане.

2

Лицом к лицуЛица не увидать.Большое видится на расстоянье.Сергей ЕсенинСмолк утром рокового дняизнеможенный нерв столетья…Уж сколько лет, как нет тебяна этой ссученной планете.И двадцать пятого июляя каждый раз твержу сквозь мат:ну как же так – не завернулиего с дороги, мчавшей в ад!..…Меж нами были версты, мили,а мы срослись – к плечу плечом…Как жаль, что не договорили…О чем? Да мало ли о чем…Когда-то – преданный подельникв проделках юных пития,потом – любимый собеседник,таким прослыл я у тебя.Мы с ним во многом были схожи,но я совсем, совсем другой:мне и соседствовать негожес его бунтарскою душой.Да, в бунтарях и я ходил,вещал на радио «Свобода»,где от души наотмашь билтогдашних типа слуг народа.В тот год ГБ, как бы дразня,ослабила бульдожью хватку…Но это позже и фигняв сравненье с тем, в какую дракувступал своим талантом онс бетонным мороком системы……Ее, казалось, рушит стеныего хрипатый баритон.И песенный таран-ударвсех звонче был в тогдашних схватках…Небесный, непонятный дартуманился в его повадках.Он бесшабашный был во всем,и привередливые кониего страстей, забыв о нем,неслись, как в бешеной погоне.Аж девяностые лихиелихи не как его стихи…Игра была его стихией —игра, пугавшая верхи.Он был таким, каким он был,кирять в завязке зарекался,игрок во всем – игрою жили, видно, все же заигрался…Упрямо домогался он:а сколько лет еще осталось,предчувствуя, что обречен,и чувствуя свою усталость.Заметно было по рукам,сжимавшим гриф и струны-нервы,как он, открытый всем ветрам,устал от пут отчизны-стервы.Он все пытал судьбу свою:а сколько там еще осталось,хоть постоять бы на краюхоть самую земную малость…Конечно, я совсем другой —хотя мы с ним во многом схожине только, извините, рожей,но и бунтарскою душой.Его бунтарство не четабунтарству моему, не скрою,мое – не стоит ни черта,его – оплачено судьбою.

Актер

Борис ПОЮРОВСКИЙ[4]

Студент Владимир Высоцкий

В Школу-студию МХАТ меня пригласил ректор Вениамин Захарович Радомысленский в 1956 году. Я значился лаборантом кафедры актерского мастерства, но на самом деле выполнял совершенно другие обязанности. Поначалу это была организация набора студентов…

Кстати, помню, что Володя поступал честно, безо всяких протекций. Он был «ничейный». Поступал хорошо, никаких проблем не возникало. Наверное, можно даже найти, что он показывал: консультационные листки, где студент сам пишет, что будет читать. А отпечатанные программки экзаменов пропали.

Года через два-три я начал преподавать на первом курсе «Основы советского театра», 36-часовой курс, который формально числился за ректором. В его рамках надо было объяснить студентам «величие» постановлений «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“», «Об опере Мурадели „Великая дружба“», рассказать о «пошлости» Ахматовой и Зощенко, о «сумбуре вместо музыки», о «космополитах»… В общем, весь джентльменский набор. Потом они сдавали зачеты.

Затем в мои обязанности вошел подбор репертуара для студентов. Предлагал педагогу два-три отрывка для каждого на выбор. Хотя педагоги в основном предпочитали из курса в курс брать то, что они либо сами когда-то играли, либо уже делали.

Володин курс вели четверо педагогов. Павел Владимирович Массальский, руководитель курса, обожал его. И я считаю, что беда Володи в дальнейшем была во многом связана с обожанием Массальского. Кроме того, на других курсах было очень строго насчет выпить, а на этом – очень просто. Правда, Павел Владимирович в то время уже болел и говорил мне, что после шести часов нельзя пить даже чай, только стакан кефира. Но из-за того, что он выпивал когда-то, был снисходителен к этому. И конечно, студенты тоже грешили.

Второй педагог – Александр Михайлович Комиссаров. Массальский бывал на занятиях один-два раза в неделю, Комиссаров чаще, но тоже не всегда. Все занятия фактически вел Ваня Тарханов, а отчасти – Софья Станиславовна Пилявская. Ваня больше всего баловал Володю.

Учился Высоцкий хорошо. Был, что называется, хорошист. Не считался лидером, надеждой, гордостью курса. Но и не причинял особых неприятностей.

Не помню случая, чтобы он пересдавал общеобразовательные дисциплины. Шел ровно. Не случалось такого, чтобы Высоцкий завалил экзамен, чтобы он приходил просить: разрешите, я сдам весной или осенью. Академических срывов не было никогда.

К профессиональным дисциплинам Володя относился свято. К сценической речи, с которой у него бывали нелады, к актерскому мастерству.

Помню его на репетиции, которую вел Ваня Тарханов то ли во втором семестре второго курса, то ли в первом семестре третьего. Меня потрясло, с какой серьезностью Володя относился к репетиции. На нем была белоснежная чистая сорочка и красный пуловер. Я помню это как теперь, хотя прошло тридцать с лишним лет. Не могу вспомнить его партнершу, но это можно выяснить. Он произвел на меня чрезвычайно сильное впечатление.

А по линии поведения срывы имели место. Но Павел Владимирович все так «замазывал», что ничего не оставалось. Он этим славился. С ним надо бы ссориться, но мы все очень его любили – Павел Владимирович был человеком несказанной доброты, редкостного благородства. И Володя, и другие бывали у него дома на Котельнической.

Гитара у Высоцкого появилась примерно на третьем курсе. Первым мне об этом рассказал покойный Белкин Александр Абрамович, преподаватель русской литературы. И он мне сообщил, что Володя – поэт. Я удивился: «Кто?» – «Вот он. Настоящий поэт. Вы просто не знаете этого». Но я тогда не отнесся к его словам серьезно, хотя и запомнил их.

Дело в том, что в общежитии было неспокойно, и Вениамин Захарович постановил, что в субботу и воскресенье педагоги по очереди там дежурят. Белкин как раз попал на дежурство, когда Володя с ребятами устраивали вечеринку. Там были московские ребята, которые пропадали на Трифоновке, потому что в общежитии проще выпить-закусить. Туда и Сева Абдулов бегал до того, как стал студентом. Я думаю, что они подружились, когда Володя был на третьем курсе. А дружили они необычайно. Володя Севу обожал, несмотря на то что был старше минимум на четыре года.

Так вот – Белкин. Он читал классическую русскую литературу начиная с XVIII века. Читал увлекательно, я сам ходил на его лекции – было интересно послушать. Ребята ему очень доверяли и не любили – обожали! (Так они обожали и Андрея Донатовича Синявского.) Боюсь сказать, какие стихи и песни он имел в виду, говоря о Володе как о поэте. Но если бы мне сказал об этом Массальский, Тарханов или Витя Монюков, я бы не отнесся к их оценке с таким доверием…

С какого-то момента в мои обязанности вошло заниматься распределением выпускников. В ту пору почти нигде, кроме Москвы, не было театральных вузов, поэтому театры начинали слать гонцов еще в декабре-январе. «Право первой ночи» было испокон века у Художественного театра. Те, кто шли туда, оформлялись еще на третьем курсе через Первый отдел: Художественный был режимным и находился на особом положении. У Юры Пузырева, например, отец оказался «врагом народа» (позже его, конечно, реабилитировали) – и Юру немедленно выкинули: как сын врага народа может работать в Художественном театре?…

Несмотря на то что Володя учился нормально, устроить его в театр было непросто: трудные внешние данные – тяжелый прикус, тяжелая челюсть, небольшой рост.

Встречал я Володю и после окончания им Школы-студии. Как-то был в Москве кинофестиваль, по-моему, чуть ли не первый. Марис Лиепа впервые танцевал «Дон-Кихота» в Большом театре, и Рита Жигунова, его жена, пригласила меня на этот спектакль. И Высоцкого с Мариной Влади она пригласила тоже. В Большом театре Володя с гордостью познакомил нас.

…С 1964 по 1974 год я служил у Образцова в Театре кукол. Ходил ли Володя туда на спектакли, не знаю. Но его концерт в театре устраивал я. Меня попросил местком, я позвонил и сказал, что, мол, Володя, Сергей Владимирович Образцов очень хотел бы послушать. (Образцов всегда поддерживал Театр на Таганке, писал рецензии.) Володя говорит: «Я боюсь, что будет много народу». Я пообещал, что – только для коллектива театра, даже не в Большом зале, а в Малом, на двести мест. «А я там был?» – спрашивает. «Нет, – отвечаю, – когда вы были маленьким, то не существовало этого здания. А когда вы стали большим, вы посещали Большой зал. Малый вы не знаете. Это сказочно красивый, очаровательный зал».

Выступить в Театре кукол он согласился, но не смог сразу назначить число. Чуть ли не сказал, что сам мне позвонит. Я предупредил, что заплатить за выступление мы не можем. «Борис Михайлович, о чем вы говорите! Я с удовольствием это сделаю ради вас, ради Сергея Владимировича. Сами вы будете?» – «Да, – говорю, – и жена моя придет».

Ездила за Володей Алла Костюкова. День, помню, стоял холодный, зимой 1973-го. Аншлага не было, потому что пускали только творческих работников: художников и актеров. Мы не разрешили даже приводить мужей и жен.

Образцов не присутствовал. Кажется, с частью труппы находился за границей. Концерт прошел замечательно. И Володя остался очень доволен.

Его, по-моему, не фотографировали. А записывал наш радист. Благодарила Володю, если мне не изменяет память, Ева Синельникова, которая теперь живет в Америке.

Принимали его идеально. Он хорошо выглядел, находился в хорошей форме, не было такого, как иногда говорят: «Знаете, я сегодня неважно себя чувствую…» Сам несколько раз спрашивал: «Вы не устали?»…

В 1976 или в 1975 году я вернулся из Польши, и мы с Лёней Харитоновым пошли обедать в ВТО. То ли мы сидели, а Володя к нам подсел, то ли наоборот.

Они с Леней очень хорошо относились друг к другу. Когда я, бывало, говорил: «Эти блатные песни Высоцкого…», Лёня возмущался: «Ты не понимаешь! Это замечательно! Он – Есенин наших дней!» – «Он?» – «Да, он! Тебе потом стыдно будет – ты повторяешь, что говорят партийные функционеры!»

В ВТО Лёня пожаловался Володе как автомобилист автомобилисту, как он мучается с машиной. А Володя рассказал такую историю.

Как-то раз он пригнал машину в Париж. Марина, кажется, встретила его в Бресте, оттуда они ехали вместе… И когда подъехали к ее дому, она сказала, что поблизости нет паркинга. «Ищи место, где можно поставить машину. Вот видишь, это мой дом. Сюда придешь». В конце концов, нашел он место, припарковал автомобиль. Вылез – чумазый такой и прочее, стал откручивать дворники и зеркало. Немедленно появился полицейский. Спрашивает, что он делает. Володя ничего не может объяснить. Тот моментально берет его за руку, потому что не понимает, в чем дело, и тащит куда-то.

Володя стал кричать: «Марина! Марина!» Марина вышла: «Что случилось?» Володя говорит: «Я не знаю, что он от меня хочет». Она объясняет полицейскому по-французски: «Это мой муж». А тот: «Он выкручивал зеркало и дворники!» – «Так он из Москвы. Он русский». До того дошло: «Извините, месье! Я не знал, что вы русский, я бы вас не задержал. Мне известно, что у вас это снимают». Володя так смешно это рассказал! Замечательно! Я так не могу…

Летом 1980-го я вернулся из Германии. Друзья, которые встречали меня на вокзале, сказали, что Володя умер. Что завтра можно пройти с другой стороны в театр попрощаться.

Я узнал, что хоронить будут на Ваганьковском кладбище, и решил присоединиться к процессии на площади Восстания… Вы видели, что творилось на похоронах Сталина? То были совсем другие похороны – мрачные. А здесь была скорбь с ликованием. Странное ощущение. Я даже не думал, что столько людей знают Высоцкого. Даже не представлял. Мне стало просто не по себе…

Осенью я решил провести во Дворце культуры ЗИЛа, где уже много лет веду театральное отделение Университета культуры, вечер, посвященный Высоцкому. Узнал, что Любимов в Англии репетирует спектакль, приедет тогда-то. На это число и назначил. В десять утра позвонил Юрию Петровичу, объяснил, в чем дело. Он, конечно, согласился. Сказал только, что не может быть весь вечер: в театре репетиция.

Людей пришло море, висели на люстрах – Наташа Крымова не даст соврать. Любимов выступал потрясающе. Зал рыдал. Под конец он сам заплакал и сказал: «Для меня это такое горе… Это все равно что потерять родного сына».

2010

Аза ЛИХИТЧЕНКО[5]

Эпизоды

У нас с Высоцким была в студии какая-то совместная работа, но деталей я не помню. Помню эпизоды, которые мы разыгрывали на улице, это было нашим любимым занятием. Мы шли все вместе – Гена Портер, Гена Ялович, Володя Высоцкий, Валя Никулин, другие ребята… Никулин окончил два курса юридического факультета и считался у нас законником. И мы делали следующее… Предположим, останавливаемся – и показываем друг другу на какое-то окно на пятом этаже: «Смотри! Смотри!» Через некоторое время собираются люди, все хотят увидеть, что там происходит. Когда толпа собиралась, мы отходили в сторону и слушали, что якобы произошло в квартире на пятом этаже: кто-то выбросился из окна, кого-то убили…

Или, например, длинный Ялович и маленький Портер идут – и через каждые пять шагов приседают, мы следуем сзади. Появляется милиционер (тогда на улицах всегда была милиция) и говорит: «Не положено! Непорядок вы устроили». А они в ответ: «Ведите нас в отделение». И тут начиналось самое замечательное: вперед выступал Валя Никулин, наш законник… – и милиционеры уже от нас были счастливы как-нибудь избавиться. Разумеется, Володя Высоцкий во всем этом принимал самое деятельное участие.

Вообще я была такой домашней девочкой, в студенческих тусовках в общежитии участия не принимала. С Володей у меня был связан свой эпизод. Я его никому не рассказываю, хотя эпизод абсолютно невинный и интересный.

У нас на втором курсе начался период ухаживаний, влюблённости: Марина Добровольская вышла замуж за Гену Яловича, Таечка Додина – за Гену Портера… Наверное, наступила и моя очередь. Я была влюблена в одного человека со старшего курса.

В 1959 году наш курс поехал на гастроли в Ступинский район Московской области – примерно на неделю, мы ездили на фабрики, на полевые станы.

Володя читал монолог деда Щукаря из «Поднятой целины», а я фрагмент из «Анны Карениной» и вела эти выступления. Мы выходили на сцену, я объявляла: «Начинаем…» Зал замирал. И начинала читать свой текст – сначала слушали внимательно, но постепенно я понимала, что теряю зал… Выходил Володя со своим сипатым голосом. (Саричева, наша преподавательница техники речи, считала, что это у него от курения такой голос.) Володя начинал читать свой отрывок – и постепенно захватывал зал так, что зрители уже боялись пропустить хоть одно слово. Вот тогда я подумала: «Голос должен даваться только в награду. Сперва надо научиться читать как следует, а потом, как награду, получать голос».

Так вот, в Ступино произошла история. На ночь нас оставили в какой-то сельской школе, у меня там была маленькая каморочка. Я только расположилась на ночлег – и вдруг появляется Володя. Говорит: «Аза, ты меня извини, но не хватает коек для всех…»

Как выгнать человека? А с другой стороны, мама говорит: «Ты с такими вещами будь осторожна». И я завернулась в дождевик (в то время были такие красивые дождевики прозрачные – зеленые, красные, синие) и говорю: «Ладно, Володя, раз некуда деться – ложись. Но если ты меня только тронешь, я кричать буду». Володя где-то до полуночи пыхтел-пыхтел, потом встал: «Нет, пойду-ка я на сеновал спать».

Видимо, этот случай его как-то задел, и он начал за мной ходить. А у меня и мысли о нем не было. Однажды он меня на руках в дом внес – поднял на руки и внес на пятый этаж без лифта. Я отбивалась: «Вовка, пусти!» (Если бы я тогда знала, что у него больное сердце!)

Потом он сделал мне предложение. А я любила другого человека. Тогда Володя сказал: «Давай пойдем, я тебе докажу, что мы хорошая пара».

Мы пошли на Арбат к какому-то фотохудожнику, в какую-то смешную общую квартиру. Хозяин расставил треножник и наделал нам фотографий. Володя радовался: «Ну посмотри, какая мы пара!» Из этих фотографий с зубчиками у меня сохранилась одна, остальные давно разошлись по знакомым.

И вдруг через полтора месяца я узнаю, что Вовка женится. «Как же так, – думаю, – вроде же был влюблен». Женился на Изе Мешковой, она мне очень нравилась – рыженькая, симпатичная, очень славная.

Видели ли мы в Володе гения? Не могу этого сказать. Был общий студенческий коллектив – со своими радостями, прорывами, влюбленностью… У каждого это было время старта, каждый был гений.

Все пели в перерывах между занятиями. Пел Валя Никулин, пел Валя Буров, пел Валя Попов, Витя Большаков… Ну и там же пел и Володя, ничем особенно не выделяясь.

Но он был рассказчиком дивным! И каждый раз приносил рассказы со своего двора – например, про соседа Сережу, у которого были выбиты зубы, и он не выговаривал тридцать букв алфавита и имя свое произносил «Сенёжа». Больше всего запомнились истории про «пнащ» и про «гонубей».

Из Володиных ролей в училище помню «На дне» – мы там вместе играли, и на этот спектакль приходили актеры МХАТа… Вообще у нас была постоянная связь с МХАТом. А по ночам в здании училища собирался и репетировал будущий «Современник», были там и Олег Ефремов, и Олег Табаков, и Михаил Козаков…

И конечно, у нас были у замечательные педагоги. Павел Владимирович Масальский. Совершенно очаровательный, сохранивший всю свою детскость. Мы его обожали! Я помню, как он вернулся из Японии и привез приемник, который нигде в сеть не включен, а работает! Просто невозможно было себе представить такое в то время! Мы сидим на занятии – Павел Владимирович вел мастерство актера, – и вдруг откуда-то звучит музыка. Мы не можем понять, откуда она, а он стоит – довольный такой, приемник в кармане спрятал.

Александр Сергеевич Поль, преподаватель зарубежной литературы. Помню, как-то после окончания экзамена (весь курс сдал успешно) Александр Сергеевич находит на полу бумажку, разворачивает – и зеленеет… Там написано: «Срочно пришлите содержание „Дон Кихота“». Это мы перед экзаменом распределили все билеты, чтобы потом пересказать друг другу. Мне достался Анатоль Франс. Накануне у меня поднялась температура, но готовиться надо было, я открыла «Восстание ангелов» – и в совершенно эйфорическом состоянии прочитала эту книгу. Она произвела на меня невероятное впечатление! Я поняла, как надо жить, как надо любить природу, как надо радоваться всему… А про «Дон Кихота» кто-то прослушать не успел. Поль был достаточно суровым учителем. Если опоздал на лекцию – лучше не входи. Однажды он кинул трость в зашедшего в середине лекции Радомысленского.

На третьем курсе пришел Андрей Донатович Синявский – читать курс советской литературы. Он был такой страшненький… Рыжий, с всклокоченными волосами, торчащими в разные стороны. Но он так великолепно читал, что мы, все семь девочек, были абсолютно в него влюблены. Вот как это бывает?

Мы приходили к нему всем курсом, сидели, пели, в том числе и Окуджаву, Галича… В девяностые годы мы узнали, что нас, оказывается, всех преследовал КГБ. Так вот, когда арестовали Синявского, то ни одного из тех студентов, кто приходил к нему домой, в КГБ не вызывали. Это совершенно точно. А почему – загадка.

Нам, девочкам, не повезло – у нас практически не было педагогов-женщин. Периодически к нам приходила Евгения Николаевна Морес, МХАТовская травести. Мы ее тоже очень любили. Была еще профессор Саричева, потрясающий педагог по «голосу». Про меня она говорила: «Что Бог дал, того не отнимешь».

И конечно, княжна Волконская, преподаватель манер. Она совершенно поразила меня в одном эпизоде. Наша аудитория была на третьем этаже, и она, немолодая уже дама, поднималась по лестнице – тяжело, останавливаясь через каждые три шага. Но когда дошла до двери, она еще несколько секунд постояла, потом вскинула голову, расправила плечи – и бодрой походкой вошла в комнату. Там в комнате могли быть люди, а нас с Таей Додиной, курящих на лестнице, она не заметила – и нам стало неудобно, что мы видели момент ее слабости. Вот эту сцену я запомнила на всю жизнь…

Потом, после студии, мы пересекались иногда с Володей – то на телевидении, то в ВТО, то в Доме журналиста… Чаще я почему-то встречалась с его мамой, которая была абсолютно убеждена, что у меня с ним был роман, однажды сказала: «Аза, ну почему ты отказываешься? Ведь у тебя был роман с ним». Я говорю: «Это у него был роман со мной, а не у меня с ним».

Конечно, я пережила ужасное горе, когда он умер. Вот это странная вещь… Я была на его похоронах, и такое чувство было, будто душа его разлетелась, и осколком – в каждое сердце. Года два после этого я видела сон о нем один и тот же. И каждый раз оказывалось, что это либо день рождения его, либо – день смерти. Я утром шла и ставила свечки.

2016

Иза ВЫСОЦКАЯ[6]

«Мы были почти дети…»

– Иза Константиновна, в Школе-студии вы были на два курса старше Высоцкого. А как он попал в ваш курсовой спектакль?

Точно не помню, как он попал. Вообще он как-то появился у нас с этого спектакля, мы его начали готовить на третьем курсе – Володя тогда был на первом. У него была роль солдата, по-моему, даже бессловесная. Но в программке он есть. В общем, знакомство наше близкое началось с этого спектакля.

– А студенческие актерские работы Высоцкого вам запомнились?

Когда он выпускался, я работала в Киеве. Но я приезжала и прилетала в Москву. Я видела «Золотого мальчика», чеховскую «Свадьбу», капустники. Видела, естественно, «На дне» – своего Бубнова Володя сделал хорошо. А на выпуск я приезжала специально.

– Кстати, вам не запомнился капустник, о котором Высоцкий часто вспоминал, – пародии на все виды искусства?

Я не очень хорошо это помню. Я помню, что он прекрасно показывал Чаплина и Гитлера.

Потом, когда я увидела его в спектакле «Павшие и живые», практически в той же ипостаси, мне даже показалось, что в студии было еще лучше, получалось как-то легче.

– А когда начались куплеты, посвящения, то есть первые стихотворные опыты?

Я бы не взяла на себя право точно сказать, когда это началось. Потому что такие стихи – четверостишия типа частушек – просто были в быту. Могла быть записка в стихах, поздравления – на день рождения, Новый год, 8 Марта – всё это в стихах. Но я ничего не хранила и, честно говоря, не придавала этому ни малейшего значения. Ну а как иначе в девятнадцать-двадцать лет, если не в стихах?

Вот я помню такой случай. Мы пришли к кому-то в гости, там был магнитофон (они тогда только появлялись) – и нам дали прослушать какую-то Володину запись, не зная, что это Высоцкий. То есть Володя сам себя слушал. Неожиданно.

– А какова была его реакция?

Очень понравилось. Да ему вообще всё больше нравилось, чем не нравилось.

– Нина Максимовна рассказывала, что никогда не слышала от него плохого слова о людях.

Это правда. Мы с Володей встречались через какие-то годы – последняя наша встреча была в 76-м году. То есть на протяжении долгих – с 56-го по 76-й – двадцати лет я от Володи не слышала действительно плохих слов о людях. Были другие разговоры – он с болью говорил о том, что уходят друзья. Иногда ссорились как-то абсурдно, нелепо, из-за мелочей каких-нибудь… Но это была боль человеческая…

– А когда все-таки появилась гитара?

Вы знаете, этот вопрос задают все. Причем… я вам говорю совершенно честно, у меня в документальной памяти она просто отсутствует. Я помню, что мы покупали гитару, но не помню – когда… Я помню, что мы платили шестьдесят пять рублей старыми деньгами. Но я ни за что не возьму на себя смелость утверждать, что это была первая гитара… Я уже читала – по-моему, у Нины Максимовны, – что она подарила Володе гитару. Может быть, у него была гитара и раньше; может быть, она давала деньги на гитару в качестве подарка.

– А как складывалась ваша артистическая судьба?

Когда я заканчивала студию, приезжал Михаил Федорович Романов, он смотрел наш курс, и по его персональной заявке я была приглашена в Киевский театр имени Леси Украинки. Два года мы с Володей были и врозь, и вместе. Мы очень часто ездили друг к другу, мы каждый день писали, за редким исключением. Очень жаль, что погибли письма…

И конечно, были телефонные разговоры. Я ведь в Киеве жила в самом театре – двое актеров жили в театре: я и на верхнем этаже жил Паша Луспекаев с семьей. И рядом со мной был кабинет заведующего труппой Дудецкого, очень приятного и доброго человека. Он мне оставлял ключ от своего кабинета, который от моей комнаты отделяла тоненькая фанерная стеночка, и когда раздавался телефонный звонок, я быстренько вскакивала и бежала к телефону. Мы говорили очень-очень подолгу. Володя очень часто звонил. Так действительно было: девчонки на переговорном уже к нам привыкли, и когда мы начинали говорить про какое-то дело, они нам грозили отключить – им было скучно: «Говорите про любовь!»

Мы жили встречами – мы же были все-таки почти дети. Тогда-то мы казались себе взрослыми, конечно, это было очень забавно. Как бы это сказать – всё было серьезно и в то же время несерьезно. Было очень интересно, потому что в наших отношениях на протяжении всех лет была какая-то – в очень хорошем смысле слова – игра и поэзия. Мы очень весело и интересно ссорились, еще веселее мирились. Так что мне лично есть что вспомнить, и я ни о чем не жалею. Мне просто повезло: в моей жизни было большое счастье. И не только в те годы, когда я была женой Володи, но и во все последующие – все наши встречи были неожиданными, нам их дарила судьба: мы не списывались, не сговаривались, но почему-то вдруг встречались. Это было удивительно, радостно, значительно, тревожно – всё вместе. И когда мы расстались, у меня было такое ощущение, что женщины должны быть с ним очень счастливы. Потому что у него был такой дар – дарить! И из будней делать праздники, причем органично, естественно. То есть обычный будничный день не мог пройти просто так, обязательно должно было что-нибудь случиться. Он не мог прийти домой – и чего-нибудь не принести. Это мог быть воздушный шарик, одна мандаринина, одна конфета какая-нибудь – ну что-нибудь! – ерунда, глупость, но что-то должно быть такое. И это всегда делало день действительно праздничным.

И потом он тоже умел всякие бытовые мелочи: стираную рубашку, жареную картошку, стакан чаю – любую мелочь принимать как подарок. От этого хотелось делать еще и еще. Это было очень приятно.

– Через два года вы ушли из театра. А что за история была с Равенских?

С Борисом Ивановичем Равенских история была очень простая. Я прилетала в апреле – мы зарегистрировались только в 1960 году, поскольку меня еще нужно было развести. Тогда очень сложно было сделать развод. 25 апреля 1960 года мы с Володей зарегистрировались, и тут у Володи пошли переговоры с театрами. Я слышала, что его приглашали несколько театров. То, что приглашал Театр Маяковского, я знаю точно, потому что там со мной беседовали, объясняли, что не могут сейчас взять нас вдвоем. Володя не соглашался – он хотел работать только вместе. И тогда на это условие согласился Равенских.

Я не помню точно когда, но весной мы с Володей приходили к Равенских. И у нас с ним произошел неприятный инцидент – я не поняла, что у человека такой стиль и манера разговаривать. Я приняла это за хамство, о чем не преминула ему тут же доложить. Ссорой я это не могу назвать, но, в общем, сказала всё, что я про него думала. Очень неумно поступила и уехала из Киева. Ушла накануне декады украинской культуры в Москве, театр осенью приехал, играли во МХАТе. Привезли прекрасные спектакли, Шекспира и Чехова. Я тоже должна была играть, но ушла.

Я приехала в Москву, и там уже началась какая-то театральная заварушка, был конкурс, и очень долго Равенских меня мурыжил, и в результате меня почему-то в списке принятых не оказалось. Потом, через много лет, Равенских, встречая меня, сам удивлялся – почему? Мне, с моим максимализмом, казалось, что Володя должен был немедленно уйти оттуда. Так оно и случилось потом, потому что у Володи была там судьба достаточно тяжелая.

Например, в пьесе «Свиные хвостики» ему была предложена центральная роль. Я еще очень удивилась тогда – это же председатель колхоза, возраст пятьдесят-шестьдесят лет. И мне это было очень странно. Но Володя верил, что будет ее играть. Верил, надеялся. Но был неожиданно приглашен другой актер, который и начал репетировать. Володя стал вроде как «сидеть». И вот он сидел-сидел-сидел и досиделся до того, что просто ходил в массовке: помню, он проходил с барабаном из одной кулисы в другую.