Отдавая – делай это легко

– А… – Бьянка как-то съежилась и замешкалась, а потом будто с силой выдавила из себя слова: – А опухоль, с ней что?

Она зажмурилась, будто ожидала сильного удара сверху.

– К сожалению, опухоль не уменьшилась. Такое изредка случается, и я, честно говоря, надеялся… – тут осекся фальшивый Шон. – Но, с другой стороны, она и не увеличилась, возможны негативные последствия вашего пагубного образа жизни, но пока никаких ухудшений не наблюдается, состояние более или менее стабильное.

Бьянка выдохнула. Может, не так все страшно. Слово «стабильно» несло положительный окрас и сразу легло к сердцу. Дышать стало легче, а где-то внутри, в самой глубине, зашевелился, подал признаки жизни маленький комочек надежды. Оказывается, бывает так, что опухоли уменьшаются, а почему бы и нет?

* * *

После новой череды бесед с разными докторами и профессорами, пройдя немыслимое количество различных тестов, анализов и процедур, преодолев мучительные и надрывные восклицания матери, выдержав тяжелые безмолвные взгляды отца, Бьянка приняла окончательное решение оставить ребенка. «Главное выносить, хотя бы до семи месяцев дотянуть, – она молила высшие силы. – А там врачи сделают кесарево. Если меня не станет, родители выходят и вырастят малыша, будут любить его сильно-сильно, может, даже сильнее, чем меня». Бьянка мечтала о том времени, когда родится ребенок, строила планы, продумывала варианты. Она словно родилась заново. Неизвестно, откуда силы взялись. Неприятные ощущения улетучились, как ранняя утренняя дымка над землей. Бьянка все крепче и крепче цеплялась за жизнь, и ей совершенно расхотелось умирать.

Прошло три с половиной месяца, как она забеременела, и заведующий нейрохирургическим отделением пригласил свою пациентку на плановый осмотр. Он долго разглядывал очередной снимок, ходил с негативом в руках, пытаясь скорректировать освещение, смотрел то на доске, то возле окна, затем достал первичный снимок и еще один, контрольный, сравнивал их, измеряя обыкновенной линейкой. При этом бубнил что-то неразборчивое себе под нос. Потом ушел, как выяснилось позже, к рентгенологам. Вернувшись, сел напротив, выглядел обескураженным и растерянным.

– Такого не бывает, – он качал головой и смотрел куда-то мимо Бьянки. Та с недоумением и страхом ждала объяснений. Она не решалась прервать молчаливую паузу и боялась предположить, что последует за ней. – Немыслимо, я все перепроверил, никаких ошибок, никаких сбоев аппаратуры и опечаток. Бьянка, опухоль – она начала, как бы это объяснить, усыхать, да, усыхать и рубцеваться по непонятным пока причинам. Вы понимаете меня?

У Бьянки перехватило дыхание, перед глазами появились радужные круги, а сердце заколотилось прямо в ушах.

– Я выздоравливаю? – это слово, такое заветное, такое желаемое, прозвучало как волшебная мелодия.

– Не берусь пока ничего утверждать, но вот, смотрите, вот, – он тыкал указкой на одну из проекций снимка. – Видите? Вот опухоль, вот ее часть добралась и сюда. А это нынешний снимок. Можете найти отличие?

Бьянка, как в детстве, искала отличия на картинках, до боли напрягая глаза. Участок, в который фальшивый Шон тыкал указкой, на свежем снимке казался меньше, не было видно белых пятен, только небольшая черточка – это и есть рубец. Из этого уголка мозга опухоль ушла.

– Я вижу, вижу, правда! – девушку начало трясти. – Что, что это значит? – она схватила доктора за плечи и приблизилась к его лицу. Бьянка хотела разгадать, о чем заведующий так активно мыслит, что даже вены на лбу вздулись и запульсировали.

– Послушайте, давайте не будем спешить, сейчас надо успокоиться и набраться терпения. А через две недели сделать повторный снимок, нет, лучше через месяц, нельзя злоупотреблять, вы же беременны, кроме всего прочего, – он пытался сдерживать нахлынувшие эмоции, но тщетно – глаза светились, как у студента-первокурсника, сдавшего первую сессию, в голове наверняка зрели мысли об уникальности ситуации, новом открытии и Нобелевской премии!

В этот день Бьянка летала, парила над всеми. Она с упоением думала о том, что Всевышний дал ей шанс. Только бы не сглазить. А вдруг на самом деле так?

Глава вторая

Катастрофа

Вот и сейчас Бьянка сидела у кабинета гинеколога, как миллионы молодых беременных женщин по всему миру, и уже перестала считать себя уникальной. Она вспоминала о том, что с ней приключилось, лишь изредка, как страшный сон или давно прочитанную книгу. К этому времени опухоль полностью «высохла» и зарубцевалась. Лечащий доктор забаррикадировался в клинике с ее снимками и анализами, совершенно выпал из реального течения жизни, но так и не нашел логического объяснения, почему опухоль исчезла. Он считал это делом всей жизни, поэтому иногда звонил и приглашал Бьянку на осмотр. Будущую счастливую маму странности доктора никоим образом не волновали, она спокойно шла на прием – фальшивый Шон окончательно перестал ее раздражать. Ради приличия спрашивала, как продвигаются дела по поиску достоверных причин чудесного исцеления, но на самом деле ей было не так важно. Главное, что она вот тут сидит, ждет своей очереди, счастливая, здоровая и беременная, полная жизненных планов на много лет вперед.

Встреча с гинекологом прошла как всегда гладко – тоны хорошие, положение правильное, в весе прибавляет как по книжке, никакого токсикоза, гестоза и других осложнений. Одевшись, Бьянка отправилась на автобусную остановку. Последнее время она предпочитала не ездить на своей машине: руль немного давил на живот и причинял неудобства. Да и в целях безопасности тоже. Она планировала походы по магазинам, посещение врача и всякого рода поездки в относительно спокойное время, между часами пик. Когда автобусы не забиты, можно спокойно сесть у окна и наслаждаться красотами родного города. На остановке Бьянка грелась на солнце с закрытыми глазами и чувствовала, как истинное блаженство вместе с солнечным теплом разливается по всему телу. Странно, но ее совсем не волновал вопрос об отцовстве. Мало кого из своих приятелей по ночным клубам она помнила сейчас даже в лицо, и это к лучшему, ведь неизвестно, как бы она отнеслась к факту, что отец ребенка – законченный наркоман, мошенник или алкоголик. А так она могла полностью погрузиться в радость материнства без сомнений и угрызений совести, и ей не придется ни с кем делить свое счастье.

Автобус подошел минут через пятнадцать, практически пустой – можно выбрать местечко поудобней, на теневой стороне. Бьянка села, зажав мелочь в руке. Автобус не спешил трогаться, ждал пассажиров, водителю не хотелось совершать пустой рейс. Он не прогадал – через пару минут в салон завалилась веселая компания студентов, их было человек двадцать, и автобус тут же загудел, наполнился смехом и девичьими взвизгами. Приятный баритон что-то громко комментировал прямо за спиной Бьянки, толстушка напротив смачно жевала бутерброд – надо же, несовершенство фигуры ее абсолютно не волновало! Бьянка обернулась – на заднем сидении, не стесняясь, целовалась влюбленная парочка, парень с девушкой – совсем юные, наверное, только что закончили школу. Они сидели напротив друг друга, юноша крепко сжимал коленки своей спутницы – коротенький пуховик не дотягивал и до середины бедра. А она как-то очень неумело, но чертовски нежно обняла своего принца за шею и пыталась сдержать его руку, которая начала прокрадываться под курточку. Бьянка так и застыла, не в состоянии оторваться от этой трогательной сцены – синтеза юности, жажды взросления и неудержимого желания, всепоглощающей страсти и свободы.

Малыш неожиданно толкнулся, да так сильно, что Бьянка рефлекторно согнулась, обхватив руками колени. В этот момент что-то налетело на трогающийся автобус сзади. Раздался оглушительный металлический скрежет, какая-то невероятная, фантастическая сила понесла автобус вперед. Окна вылетали с таким звуком, будто тысячи стеклянных бутылок стали взрываться друг за другом. На месте заднего сидения в салоне возникла кабина грузовика. На капоте распластался водитель, его лицо было утыкано мелкими осколками, а один глаз плавно стекал по капоту на сиденье автобуса. Целующийся несколько мгновений назад мальчик оказался припечатанным к бамперу грузовика, еще через мгновение он обмяк и повис на ржавом штыре, который пропорол его насквозь со спины и вышел наружу в районе правого легкого. Через разгоряченные от поцелуя губы потянулась тонкая кровавая струйка. Его возлюбленную откинуло вперед, почти до самого водительского места, позвоночник треснул, как хрупкая веточка на морозе, и она сложилась пополам, перегнувшись через переднее сидение спиной. Мертвые глаза уставились в потолок, а блаженная улыбка не успела смениться гримасой ужаса и боли. Автобус содрогнулся еще раз, протаранив по пути несколько машин и ограждения для пешеходов, влетел в бетонный фундамент будущего магазина и остановился. Водитель, с огромным куском лобового стекла, торчавшим из шеи, заливал кровью приборную панель, его рука по-прежнему сжимала рычаг коробки передач, а голова уперлась в середину рулевого колеса, но в общем грохоте звуковой сигнал гудел шепотом. Что-то дымилось, с треском падали куски оконного стекла, к месту происшествия стали сбегаться люди, в парикмахерской напротив женщина в голубом переднике и с мокрыми волосами тыкала по кнопкам телефона, набирая поочередно номера службы спасения, пожарных и скорой помощи. Бьянка аккуратно выползла из-под сидения и села прямо на пол, бережно обхватив живот руками, малыш беспокойно толкался. Обезумевшими глазами она шарила по сторонам, пытаясь сориентироваться и понять, что, собственно, произошло. В голове стоял такой шум, что никакие посторонние звуки туда не попадали – ни крики пострадавших с улицы, ни автосигналы, ни сирены спецмашин, летящих к месту аварии. Салон автобуса превратился в сплошное месиво из искореженного металла, пассажирских кресел и человеческих тел. Рядом с Бьянкой лежала толстушка, которая жевала бутерброд, только теперь вместо лица зиял густой черный студень, в котором утопал последний кусок недоеденной булки. Воздух наполнялся приторно-соленым, тошнотворным запахом крови. Бьянка почти перестала дышать, эта вонь просто не лезла в горло. Она попыталась встать – руки и ноги плохо слушались, но, похоже, были целы. Двери автобуса остались закрытыми, студентов раскидало по всему салону. Стараясь не наступать на тела, Бьянка пялилась под ноги и продвигалась вперед аккуратными боязливыми шагами. На полу, справа от прохода, лежала чья-то рука с сумкой отдельно от всего остального, сумка была дамской, рука, наверное, тоже. Держась за уцелевшие поручни, девушка пробралась до водительского места и тут же поскользнулась и плюхнулась прямо на ступеньки, больно ударившись копчиком о какую-то железяку. Из шеи водителя до сих пор бил кровавый фонтан, медленно сползавший по ступенькам вниз, просачивался через закрытые двери наружу. Бьянка, зажав нос рукой, отыскала рычаг, который открывает двери в салоне, попыталась его дернуть, но двери не реагировали. Она дернула сильнее, воздух в легких заканчивался, и она с отчаяньем стала терзать рычаг, чтобы вырваться из этого ада. Автобус покачнулся, тело водителя откинулось на дверцу, та медленно, со скрипом откатилась назад, и водитель вывалился на дорогу. Бьянка тут же перелезла через окровавленное кресло и выбралась из автобуса. На улице царила полная неразбериха: подоспевшие пожарные тушили горящую кабину грузовика – вот откуда дым в салоне – подтягивались еще наряды, на ходу разворачивая рукава шлангов, спасатели пытались снаружи открыть двери автобуса, орали машины скорой помощи, врачи стояли наготове, но пока добраться до пострадавших пассажиров не было возможности. Народ толпился на противоположной стороне дороги, не решаясь подходить ближе. Казалось, Бьянку никто не замечал, пока ребенок из толпы не указал рукой в ее сторону. Тут же одна бригада врачей бросилась к девушке, они что-то спрашивали, наверное, даже кричали, но Бьянка ничего не слышала и не понимала. Она всматривалась в их губы, которые шевелились и должны были издавать звуки, но так и не могла разобрать, что от нее хотят. В голове все гудело, кружилось, заворачиваясь в невидимый рулон. Наконец врачи уложили ее на носилки и побежали к машине, и уже через несколько минут автомобиль выруливал из вселенского хаоса и направлялся в сторону больницы скорой медицинской помощи. Доктор прослушивал сердце, другой – прощупал сначала конечности, потом живот, кто-то еще пытался пристроить к правому плечу тонометр. В этот момент раздался мощнейший взрыв. Место аварии в радиусе трехсот метров заволокло пламенем и клубами черного дыма. Бьянка потом лишь узнала, что в автобус въехал грузовик с цистерной бензина, который по всем правилам никак не должен был следовать этим маршрутом, но водитель решил сократить путь. Пожарные не смогли загасить возгорание, и пламя перекинулось на цистерну с остатками горючего и скопившимися парами. Врачи застыли, глядя через маленькое автомобильное окошко на то место, где они только что стояли. И каждый из них наверняка что-то сказал Всевышнему, глянув мельком вверх так, чтобы другие не заметили. А Бьянка не услышала взрыва, она лишь ощутила, как взрывной волной на ходу толкнуло машину, водитель слегка притормозил, удерживая равновесие, а потом со всей силой выжал педаль газа – ужас гнал его подальше от этого адского места. Все оказалось слишком страшно, слишком натурально, не так, как в кино, никакой романтики и адреналина, только кровь, смерть и леденящий страх оттого, что все по-настоящему. Машина свернула, потом еще раз, и весь этот кошмар скрылся из виду, унося все дальше и дальше единственную выжившую пассажирку автобуса и врачей, тоже чудом уцелевших, в отличие от своих коллег, оставшихся на месте аварии.

Глава третья

Рождение

Когда Бьянку доставили в больницу, начались преждевременные роды. Серьезных повреждений у нее, к счастью и большому удивлению врачей, не обнаружили, только лицо немного поцарапано, и ныла рука, которой она дергала рычаг, пытаясь открыть двери автобуса. Но от пережитого ужаса матка начала сокращаться, беспощадно выталкивая плод наружу. Врачи какое-то время пытались загасить схватки, опасаясь за жизнь ребенка, но ничего не вышло. Они едва успели положить роженицу на стол, как акушерка заорала, что показалась головка ребенка, и через две минуты малыш вылетел пулей – еле поймать успели. Бьянка все еще пребывала в полуобморочном состоянии, слабо понимая, что происходит. Словно во сне, она вроде бы ощутила что-то горячее и скользкое между ногами, потом из глубины донеслись звуки, похожие на крик младенца. Она практически не чувствовала боли и пришла в себя только на следующий день. Отдельные кадры воспоминаний и ощущений никак не склеивались в одно целое, она силилась понять, что реально, а что всего лишь причуды человеческого воображения.

Все сомнения развеял доктор, принимавший роды. Невысокий, щупленький, похожий скорее на электрика, чем на врача акушера-гинеколога, мужичок присел на кровать и взял Бьянку за руку.

– Как мы себя чувствуем? – голос звучал по-отечески мягко.

– Вроде бы ничего, – Бьянка пыталась пересчитать конечности, попеременно двигая то руками, но ногами. Потом коснулась головы и наконец живота. А, собственно говоря, где живот?

Доктор заметил немой вопрос в глазах, наливающихся слезами, и поспешил успокоить:

– Ребенок жив, жив, – он слегка замешкался, и волна ужаса, отпустившая сознание Бьянки, начала накатываться с новой силой. – Есть кое-какие осложнения, – он говорил медленно, оттягивая момент истины, подбирая нейтральные слова, чтобы не усугублять и без того тяжелое душевное состояние роженицы, – ребенок родился недоношенным и сейчас находится в реанимации на аппарате искусственной вентиляции легких. Мы обнаружили несколько переломов, скорее всего, последствия аварии, в конечностях ослаблена рефлекторная реакция. В общем, он под постоянным наблюдением врачей, мы делаем все возможное. Ах да, у вас сын, я не сказал. В любом случае – мои поздравления. То, что вы выжили – настоящее чудо, пусть хотя бы это утешит.

Он еще раз сжал руку Бьянки и вышел, отдавая на ходу распоряжения медсестрам.

«Делаем все возможное» – сколько фатальности в этих словах. Бьянка тупо смотрела в потолок, пытаясь сосредоточиться. Дежурная фраза, которую она не раз слышала в истории своей несостоявшейся скоропостижной кончины, сильно раздражала. «Всем возможным» врачи «кормили» родителей, когда не могли в глаза сказать, что их дочь умирает. «Делать все возможное» – это снять с себя ответственность, если не удастся вырулить, если все закончится плохо. И победа, если история со счастливым концом. Универсальная фраза, безликая, бесчеловечная, нужно запретить врачам ее употреблять! Бьянка со злостью откинула одеяло и встала. Палата задрожала, закачалась и вернулась на место.

Несмотря на слабость, Бьянка испытывала физическую необходимость увидеть сына, прикоснуться к нему, убедиться, что он есть на самом деле. Она была уверена, что если в этот момент окажется рядом, то «все возможное» станет вариантом номер два – историей со счастливым концом. Бьянка поднялась на этаж выше. «Реанимационное отделение» – она догадалась, что ей именно сюда. Казалось, она слышит плач своего малыша, словно он зовет, потому что ему очень одиноко в этой стеклянной коробке с проводами.

Дверь в бокс оказалась закрыта. Бьянка прислонилась к окну – внутри стояли кувезы, рядом с каждым – огромные установки с мониторами, всевозможными кнопками и датчиками. В этих закрытых стеклянных домиках, словно подопытные кролики, лежали маленькие, будто игрушечные, человечки. Ручки и ножки опутаны проводами и трубками, малыши не двигались, только сердечки бились, как у перепуганных птиц, часто-часто, и крошечные грудки трепетали, облепленные разноцветными датчиками.

– Ваш – посередине.

Бьянка вздрогнула. Она не слышала, как подошел доктор, который оказался еще меньше, чем она предполагала, еле дотягивался до плеча.

– Удивительно, но ваш сын так борется за жизнь! У меня такое впечатление, что он хватается за нее всеми клеточками своего маленького незрелого тельца. Знаете, так явно – редко бывает. Видите того малыша, что справа от вашего? – Бьянка кивнула, не отрывая взгляда от сына. – Он родился более… э-э-э… жизнеспособным, – опять стало заметно, что доктор подбирает слова. – Но его шансы улетучиваются с каждым днем, даже часом. Он тает на глазах, а душа постепенно выползает наружу, чтобы отправиться в другой, более подходящий мир.

Бьянка отчетливо представила, как еле заметная дымка покидает крохотное тело и улетает в неизвестном направлении, задержавшись на мгновение, словно прощаясь. Странно слышать подобное из уст врача.

– А ваш – боец! – Бьянка снова вздрогнула. – Его показатели улучшаются с каждым часом. Сегодня ваш мальчик задышал самостоятельно! – доктор вытащил платок и промокнул вспотевшее лицо. – А знаете, что он родился в тот день, когда комета подошла к Земле на самое минимальное расстояние? – он поежился и продолжил: – Удивительное это зрелище – комета. У меня так просто кошки скребутся внутри, стал ощущать себя такой маленькой песчинкой в огромной Вселенной, жуть просто!

Бьянка почти вросла в стеклянную стену.

– Можно к нему поближе? – она не узнала свой голос, он дребезжал и отдавался эхом в груди.

– Обещайте, что будете вести себя хорошо, без истерик, – доктор изучал бесцветное лицо женщины, пытаясь разглядеть ответ, не доверяя словам.

– Да, да, конечно, только минутку постоять рядом, – Бьянка с усилием отвела глаза от малыша и умоляюще посмотрела на собеседника.

Он открыл дверь ключом с зеленой биркой и пропустил ее вперед. Крадучись, стараясь не дышать, Бьянка ступала по воздуху. Прошла целая вечность, прежде чем она очутилась перед кувезом, где ее новорожденный сын боролся за право жить в этом мире. Замирая от страха и блаженного восторга, она положила ладони на стеклянный купол, хранивший маленькое произведение искусства матери-природы под названием «человек». Наблюдала за рефлекторным подергиванием маленьких ручек и ножек, слышала прерывистое дыхание и ощущала биение сердца. Вдруг малыш встрепенулся, словно птенец, и стал ворочать головкой то в одну, то в другую сторону, и еще сильнее замахал ручонками. В какой-то момент он остановился, будто почувствовал присутствие родного человека, повернулся в сторону Бьянки и приоткрыл глазки. Она боялась пошевелиться, застыла, прижимаясь руками к стеклу. А малыш посмотрел, да-да, именно посмотрел на нее ясными, желтовато-серыми глазками, перестал дергаться и пальчиками коснулся прозрачной стенки временного жилища, задержал ладошку как раз в том месте, где находилась рука Бьянки.

– Привет, Томаш, – она так и не поняла, откуда взялось это имя, просто возникло само по себе, словно иного и не было.

Ручка малыша оказалась такой крошечной, раз в десять меньше, чем ее собственная. Волшебство продлилось еще несколько секунд, потом он пару раз моргнул, затем прикрыл глазки и уснул, вероятно, очень устал.

– Спокойной ночи, спи, мой родной, набирайся сил, впереди долгая, долгая жизнь.

Она даже не сомневалась, что малыш выживет, другого варианта просто не существовало. Теперь он – ее жизнь, именно ради сына Вселенная исцелила ее от неизлечимой болезни.

Бьянка с трудом отделила руки от стекла – следы от ладоней, словно глубокие вмятины. Она уходила, двигаясь спиной вперед, не отрывая взгляда от малыша, пока стеклянный купол не спрятался за другой. Уже находясь в своей палате, Бьянка по-прежнему разглядывала маленькое личико, которое стояло перед глазами, не желая покидать ее. Разные чувства боролись внутри нее: тревога сменялась абсолютным счастьем и благоговением, сомнения утопали во всеобъемлющей любви, возникшей практически ниоткуда и заполнившей все существо. «Том, Томаш, сынок», – она провалилась во что-то мягкое, ласкающее кожу, и это что-то заволокло сначала все вокруг, потом глаза, потом – сознание.

Глава четвертая

Ад и рай

В тот самый момент, когда вы решаете, что ад наконец-то закончился, он с новой, остервенелой силой распахивает ворота и засасывает вас в тугие объятия. И этот ад гораздо страшнее предыдущего.

Бьянка ощутила весь ужас реальности через несколько месяцев после рождения сына. Их перевели в отделение патологии новорожденных городской больницы, где медсестра при банальной смене пеленки сломала малышу ножку, точнее, она услышала хруст, похожий на шорох свежей газеты, но сначала не обратила внимания. Ребенок вздрогнул, вздохнул или всхлипнул, затрепыхалось крошечное сердечко, задрожало тельце хрупким опавшим листочком на сквозняке. Медсестра отстранилась, прислушалась, ощупала ручки и ножки, и малыш снова вздрогнул, когда плотные шероховатые пальцы тронули место перелома. Она запеленала его и положила в кроватку, недоумевая и чувствуя необъяснимую тревогу. К вечеру ножка распухла, и ребенок стал беспокойным более, чем прежде. На рентгене перелом подтвердился, а еще обнаружились множественные трещинки и надломленное ребро. Имя у ада оказалось очень красивым, но страшным по сути, с привкусом обреченности.

– Ваш ребенок – «хрустальный», слышали когда-нибудь о такой болезни? – хирург, довольно молодой смуглый мужчина со странным именем Феликс (отчество на табличке Бьянка не успела прочесть), выглядел строгим и сосредоточенным.

– Хрустальный? Нет, нет, я не знаю, ничего не знаю об этом, – Бьянка видела, как подрагивал глаз у доктора, и вялая капля пота скатилась по виску. Тот, наверное, решил, что это весенняя муха, и резко смахнул ее со щеки, капля смачно шлепнулась на стол возле руки Бьянки и расползлась кляксой. Бьянка передернулась, отвращение подкатилось к горлу, и она с трудом сдерживала тошноту.

– Несовершенный остеогенез, или врожденная недостаточность и ломкость костей, является врожденным пороком костеобразования, встречается с частотой один случай на десять-двадцать тысяч новорожденных. Обычно это наследственное, но возможны и индивидуальные спонтанные мутации, – Феликс тоже пялился на распластавшуюся каплю. Он почти слово в слово цитировал отрывок из статьи с клиническими наблюдениями заболевания, прочитанной накануне: – Переломы трубчатых костей и деформации конечностей – основные симптомы заболевания. Переломы могут возникать во внутриутробном периоде, в момент родов или в постнатальном периоде. В результате перелома ключиц и ребер деформируется грудная клетка, а также череп. При этом заболевании мозговой череп довольно часто непропорционально велик, имеет квадратную или шаровидную форму, при пальпации у малышей отмечается его чрезвычайная мягкость. Роднички закрываются с опозданием. В дальнейшем могут крошиться и сильно стираться зубы, которые приобретают янтарный оттенок. Развивается тугоухость и низкорослость. Прогноз зависит от тяжести патологического процесса. Но в моей практике, честно скажу, ваш случай – первый и единственный. За границей проводят исследования с новым препаратом, да и у нас, кажется, на базе НИИ педиатрии кто-то занимается серьезно, но попасть туда – шансов почти нет, сами понимаете. Хотя я готов подписать направление куда угодно. В общем, готовьтесь к внушительным расходам, мучительной беготне по инстанциям, куче бумаг и справок. Да, если можете себе позволить, конечно.

Доктор наконец отвлекся и посмотрел на Бьянку, та закрыла уши, обхватила руками голову и мотала из стороны в сторону, будто собиралась отвинтить ее на время. Глаза закрылись, а губы шептали одно единственное слово.

– Нет! Нет! – закричала вслух Бьянка и вырвалась из душной, душащей клетки врачебного кабинета, будто там, за ее пределами, этого ада не существует.

Она еле успела добежать до туалета, где ее вытошнило. Умывшись холодной водой, подняла глаза – в зеркале отражалась ужасающая гримаса преисподней. Она вспомнила, как впервые узнала о своем смертельном диагнозе, как каталась по полу и грызла ножку журнального столика от бессилия и злости, как жалела этот мир, который хотел выпнуть ее в другое измерение, как страдали мама с отцом, боже, как они только выжили в этом кошмаре! Все вокруг стало бессмысленным, и только то, что она умирает – подлинным. Но происходящее сейчас, в это самое мгновение, гораздо страшнее, чем собственная смерть. Обрекать ребенка на пожизненное мучение, более того, на медленное неизбежное умирание, что может быть хуже? У Бьянки промелькнула мысль: «А что, если…». И она с силой зажала рот, чтобы дьявольские помыслы не вырвались наружу, не возымели силу над ней.

Позже, стоя у кроватки ребенка, она рассматривала маленький комочек живой сущности. «Голова не квадратная! Не огромная! Нормальная маленькая детская головка, светлый кучерявый пушок, ручки, ножки – с виду одинаковые, пропорциональные. Может, все еще не подтвердится? Может, диагноз ошибочный? – сладкая ложь растекалась по внутренностям горячим эликсиром надежды. – Такой хорошенький, такой родной! Что там доктор про Москву говорил?».

Бьянка вернулась в свою палату, набрала мелочи и спустилась на первый этаж к телефону-автомату.

– Папа? Начинай продавать квартиру.

* * *

Ад протянул свои щупальца в каждую, даже самую узенькую щель бытия. Медсестры отказывались близко подходить к малышу, и Бьянка училась справляться и ухаживать за ним сама. С дрожащими руками и сердцем, глотая слезы и боль, каждый день, каждую секунду она открывала для себя новую реальность, продвигаясь по ней миллиметровыми шагами.

Даже при самом лучшем в мире уходе за таким ребенком переломы неизбежны. Бьянка училась по-особому держать малыша, совершать нежные и мягкие движения, как в медленном лирическом танце. И никому не позволяла дотрагиваться, тем более носить его на руках. Она проверяла, не запутались ли ручки и ножки в одеяле, никогда не поднимала его, держа за грудь, чтобы не спровоцировать перелом ребер, только подложив одну руку под попку, а вторую – под спинку, шею и голову ребенка. Смена пеленок и подгузников тоже оказалась проблемой: малыша нельзя приподнимать за ножки! Нельзя кормить ребенка лежа. Необходимо всегда смотреть за тем, как располагаются его конечности.

Однажды, купая Томаша в ванночке, Бьянка намылила тельце, и гладкий, как рыбешка, малыш соскользнул в воду. Инстинктивно Бьянка стала хватать ребенка, чтобы он не захлебнулся. Том не заплакал, не испугался, и она понадеялась, что ничего страшного не произошло, но к вечеру покраснела и припухла ручка. Закусив губы до крови, Бьянка набрала номер лечащего врача. Утром в больнице наложили очередной гипс. Сразу после процедуры Бьянка отправилась в магазин детских товаров, затем в аптеки и салон медтехники, где нашла специальное приспособление для ванночки, чтобы не повторился кошмар с купанием.

Одежду покупала свободную, больше размера на два, без мудреных застежек и бестолковых украшений. Если требовалось – разрезала и мастерила новые застежки так, чтобы голову не продевать в горловину. Само одевание и раздевание превратилось в долгий, кропотливый ритуал.

Все время приходилось следить за тем, как малыш спит, на каком боку лежит: чтобы голова формировалась правильно, необходимо было постоянно менять положение. Друзья отца привезли из-за рубежа дорогое сертифицированное автомобильное кресло, добротное, с надежным крепежом к сидению автомобиля и прочными ремнями. Специальный стульчик для кормления на будущее, специальные подставки, различные приспособления, коляски – все для того, чтобы справиться и помочь малышу.

Она спала короткими отрезками, подскакивала и регулярно проверяла сердцебиение ребенка. Иногда накатывался чудовищный страх. Почти не прикасаясь к полу, она приближалась к кроватке и видела, что она пуста. Тогда Бьянка кидалась во все углы, включала свет в комнатах, орала и стонала от бессилия, переворачивала шкафы и выгребала ящики в поисках сына. Потом останавливалась и замирала в беззвучье, оглушенная немой тишиной, ловила в воздухе дыхание ребенка. И что-то срабатывало в голове, она направлялась в ванную или в гардеробную. Там, в коробках из-под обуви или среди пачек с порошком и моющими средствами, лежал Томаш, холодный, бледно-серый и бездыханный. С открытыми в небо застывшими глазами, в которых запечатлелась вся красота и уязвимость человеческого мира. Бьянка хватала его, целовала, пыталась растереть холодные ручки и ножки, но они рассыпались, словно осколки хрустальной вазы. С криком от ужаса и отсутствия кислорода в легких Бьянка подскакивала, падала с кровати на пол, путаясь ногами в одеяле, ползла к детской кроватке, от отчаянья разрывая пододеяльник. Но видя, как мирно посапывает малыш (даже не проснулся от ее воплей!), Бьянка наконец понимала, что это очередной кошмарный сон. Придя в себя, она садилась в кресло-качалку и, мерно раскачиваясь, успокаивалась, напевая колыбельную песенку из детства. Слезы высыхали, улетучивалась сумасшедшая дрожь в теле, и боль в сердце затихала. Бьянка засыпала. Ненадолго. На сорок минут, на час максимум. Больше – совершенно непозволительная роскошь!

Все остальное время она прислушивалась, присматривалась к ребенку, чтобы не пропустить очередную «поломку». Она закрылась от всех, кто не верил в возможность выздоровления, кто допускал хотя бы одну негативную мысль или сомнение. Изо дня в день, из месяца в месяц Бьянка боролась с недугом. Она скупала медицинские книжки, звонила в больницы, по всей стране искала врачей, кто специализировался на этом заболевании, мануальных терапевтов, знахарей и просто волшебников. Спрашивала совета, кричала от бессилия, давясь слезами, и радовалась как сумасшедшая, когда замечала маленький сдвиг, еле уловимую, но положительную динамику! И когда руки совсем опускались, когда от усталости, недосыпания, эмоционального истощения ее просто заваливало на бок, а почва из-под ног предательски уползала, малыш вдруг обращал к ней свой внимательный, ласковый и любящий взгляд, будто хотел что-то сказать, приободрить, утешить маму. И Бьянка словно останавливалась во времени, голова прояснялась, силы наполняли организм, возвращалась уверенность и решимость выходить сына, поставить его на ноги в прямом и переносном смысле.

Том редко капризничал и почти никогда не плакал. Все свои эмоции он выражал удивительно ясными, не по-детски серьезными глазами. Бьянка научилась читать взгляды, они понимали друг друга без единого слова и звука. Мать ни на минуту не отходила от сына, ни с кем и никогда его не оставляла, каждую секунду они были вместе, буквально срослись в одно целое, не пуская к себе никого из посторонних.

К своему полугодовалому «юбилею» Томаш подарил Бьянке настоящий праздник, приправленный бурей положительных эмоций – он впервые улыбнулся, по-настоящему, осмысленно, в ответ на ласковые слова мамы. Утро в тот осенний день выдалось по-летнему солнечным, теплым и безветренным, природа искрила золотом листвы. Бьянка усадила малыша в коляску и отправилась в парк, она старалась гулять в безлюдных местах, а утром в парке обычно пустынно и спокойно. Томаш с удовольствием наблюдал, не просто смотрел, а именно наблюдал за чайками у реки, за радостной возней щенков местной дворняги. Бьянка вдруг с легкой грустью засмотрелась на активно бегающих вдалеке малышей, там, на детской площадке, которую она старалась обходить стороной. Том сначала заворочался в коляске, словно неудобно сидел, а когда мама, опомнившись, перевела взгляд на него, виновато улыбаясь и нежно приговаривая что-то на ушко, он сам улыбнулся, сначала робко, будто бы проверяя, то ли он делает, а потом более уверенно, осмысленно и с видимым удовольствием. Малыш улыбался, не отводя своих лучистых глаз от лица матери, словно сообразил, что доставляет ей огромную радость. Следил за тем, как удивление сменилось умилением и счастьем, как заблестели, заиграли цветными переливами сквозь слезы мамины глаза, как она всматривалась, пытаясь зацепить эту долгожданную улыбку, чтоб та не исчезла, не канула снова в небытие и безмолвие. Том улыбался во весь свой маленький, еще беззубый ротик, а потом даже захохотал, когда Бьянка прикоснулась к его носику и ветер растрепал волосы, пощекотав ими маленькие румяные щеки.

В это чудесное утро Бьянка почувствовала перемены, прежде всего внутри себя. Что-то знакомое, но с новым оттенком и вкусом, зарождалось, как второе дыхание.

Нерушимая, наглая, навязчивая уверенность закрепилась и не давала себя даже мимолетно поколебать, несмотря на перестройку и кризис в стране, банкротство, развал предприятий, сумасшедшую инфляцию – деньги, словно мороженое, таяли на глазах, теряли ценность и погребали надежды и возможности под толстым слоем непонимания, страха и отчаяния. Левицкие продали трехкомнатную квартиру в центре и купили для Бьянки с сыном небольшую уютную полуторку в спальном районе. Долгожданную, привезенную несколько лет назад иномарку сменили на подержанную «восьмерку» в приличном состоянии. Открыли отдельный счет в банке, куда перевели вырученные средства и откладывали каждую лишнюю копейку на предстоящее лечение и дорогие иностранные медикаменты, которые увеличивают плотность костной ткани ребенка. А еще кальций, витамины, массаж, ЛФК, плавание. Бьянка привыкла к регулярным гипсовым лонгетам, научилась сама делать массаж и специальную гимнастику, отец собрал детский спортивный комплекс для Томаша, а мама доставала импортные развивающие игрушки, к которым малыш, хоть и гораздо позже, чем большинство детей, но все-таки стал проявлять интерес. Он тянулся к ярким разноцветным мячикам, пытался захватить рукой звонкую погремушку и прислушивался к музыке из расписной шкатулки.

Первый курс лечения в столице оказался самым тяжелым. Капельницы в течение нескольких дней по три-четыре часа. У Томаша поднялась температура, он беспокоился и метался, Бьянка старалась сдерживать малыша, рассказывала сказки и пела песенки, уговаривала, молила, плакала. Она чувствовала, как ему больно, мучилась и терпела вместе с ним.

А через месяц ребенок сел. Сам! САМ! Он потянулся за игрушкой, кряхтел, отталкивался ручкой, перевернулся на бок и сел. Впервые за последнее время Бьянка налила полный бокал вина и выпила его залпом, а потом расплакалась и долго не могла успокоиться. Из ее груди вырывались вздохи и глухой сдавленный крик, и она включила музыку погромче, чтобы не напугать сына.

Томаш все чаще стал произносить сначала звуки и отдельные слоги, затем складывал их в слова. Бьянка расправила плечи и осмелилась гулять с ребенком во дворе, на детской площадке. Он с удовольствием наблюдал за ребятишками, взахлеб «болтал» с ними и рвался из коляски в песочницу. И когда детей собиралось не слишком много, Бьянка усаживала Тома в песок, и он загребал ручонками целые горсти, пропускал между пальчиков, пересыпал из кучки в кучку.

Во дворе к Тому привыкали. Мало кто уже оборачивался в недоумении на робкого неуклюжего ребенка и его настороженную мать. Голубоватый цвет склер придавал небесный оттенок серым от рождения глазам малыша. Взгляд, такой не по-детски вдумчивый, хранил след перенесенных страданий, гипнотизировал окружающих, и они перестали обращать внимание на странности Тома. Детки с удовольствием делились лопатками и машинками. Одна юная принцесса даже позволила лизнуть чупа-чупс, что-то прошептав на ухо, а соседская девчушка Катя все время цеплялась за курточку Томаша, будто давала всем понять, что он именно ее друг, а не чей-нибудь еще.

Но ад словно чувствует людскую слабость и тут же напоминает о себе. Вроде бы не так много детей копошилось в песочнице, и Бьянка стояла совсем близко, только в считанные секунды просветление и надежда сменились новым кошмаром и отчаяньем. Будто из ниоткуда появился шум детских голосов, затем стая ребятишек пронеслась мимо, играя в догонялки, на ходу протискиваясь между качелями и турником. Кто-то споткнулся, засеменил ногами, чтобы не упасть, и попал прямо в песочницу, где мирно играли малыши. Они в испуге отскочили, только один из них не успел, не смог даже ножки подобрать, слишком быстро все случилось. На мгновение мир остановился и затих. Бьянка, словно в замедленной съемке, увидела, как потрепанные, с оторванной подошвой у носка кроссовки наступают на маленькие, безжизненные ножки Томаша, как его личико застыло от непонимания и боли: «За что?». Был слышен невероятный скрежет ломающихся костей, хрупких, как стекло. И ничего больше. Только страшный оглушительный треск снова и снова резал сознание Бьянки.

Глава пятая

Шаг вперед

Переломы обеих ног со смещением. Операция, гипс и боль. А еще страх – вечный союзник, от которого так непросто избавиться, про него не забыть, его не оставить на свалке, как ненужную вещь. Страх цепляется и преследует, затягивает в железные тиски своих объятий, лишая воздуха и света. Через него всегда так тяжело перешагнуть, почти невозможно.

Гипс нельзя держать слишком долго: мышцы, и без того слабенькие и неразвитые, совсем завянут. Движение – значит жизнь. Но каким осторожным и продуманным оно должно быть! Если даже прикасаться к сложенным заново ногам ребенка страшно.

Томаш в ужасе кричал и плакал, когда Бьянка снова начала гулять около дома и соседские ребятишки здоровались с ними или пробегали мимо, увлеченные играми. Она прятала сомнения и ощущение безысходности, граничащее с безумием. Настойчиво, изо дня в день, из месяца в месяц Бьянка продвигалась вперед к нормальной, полноценной жизни и тянула за собой Тома. В какой-то момент он перестал плакать, когда мама доставала курточку и шапку, надевала на тоненькие ножки ботинки. Перестал метаться в коляске, если они приближались к площадке, и снова с интересом наблюдал за играми маленьких сорванцов.

– Почему я не похож на других? – первое осмысленное предложение из уст Томаша, которое заставило плакать и смеяться Бьянку. Ему стукнуло четыре года.

– А зачем быть на кого-то похожим? Это же скучно! Ты – другой. Особенный! От этого я еще сильнее тебя люблю!

Бьянка развернула коляску и направилась в сторону магазина. На душе стало легко и радостно, она шла, улыбаясь весеннему солнцу, а Томаш разглядывал прохожих, деревья и проплывающие мимо здания, иногда указывая ручкой на яркие пятна рекламных вывесок, называл предметы своими именами и говорил, говорил, словно давным-давно этому научился. «Мальчик бегает!» – у магазина нарезал круги в ожидании родителей школьник. «Машины, машины гудят!» – и откуда он только знает, как все это называется? «Листик прилетел!» – ветер прилепил к его курточке почти высохшую полупрозрачную бабочку. Он взял ее ручкой, и бабочка, взмахнув невесомыми крылышками, упорхнула. Бабочка ранней весной?! Еще снег кругом!

Дальнейшие события не раз заставляли Бьянку удивляться неожиданным поворотам судьбы. Казалось, еще вчера малыш не произносил ни звука, мало двигался и оставался равнодушным к окружающему миру. Его ножки, будто не настоящие, а так, по ошибке пристегнутые от какой-то механической куклы, уныло свешивались с коляски или стульчика. Но на очередном сеансе физиотерапии врач отметил, что мышцы конечностей окрепли, а кости на снимках выглядели более плотными. И тогда все занятия перешли на новый уровень – появилась задача не просто поддерживать мышечные ткани, а заставить организм работать как полагается. Ребенок научился ползать по дому и вставать, держась за опору. Стоял, правда, всего несколько секунд, но ведь стоял! Бьянка с отцом затеяли ремонт в квартире. Они вскрыли полы и поменяли скользкий линолеум на дорогое пробковое покрытие. Привезли новую мебель – никаких острых углов и выступающих частей, никаких зеркал, только плавные линии и максимум пространства. Отец смастерил ступеньки и подставочки, приделал к стенам круглые перила и удобные поручни в ванной и туалете.

Мама улыбалась и глотала слезы, видя то упорство, с которым Бьянка боролась за сына. Родители постарели, годы отпечатались на их лицах глубокими морщинами и трагической обреченностью в глазах. Они часто подолгу разговаривали о прошлом. Но Бьянка не позволяла раскисать, горестные воспоминания тонули в счастливой эйфории от каждой, даже самой маленькой победы, будь то новое слово, действие или умение Томаша. Приобретенные навыки сын демонстрировал с явным удовольствием, осознавая, что радует самого близкого человека на свете. Теперь Бьянка точно знала: дорога в рай ада не минует.

* * *

В субботу вся дворовая ребятня собралась в песочнице. Даже те, кто был постарше, уже школьники, теснили малышей и весело развлекались, стряпая песочные куличи. Но Бьянка по-прежнему не решалась отпускать Тома, хотя тот отчаянно барахтался в коляске, требуя свободы.

Она отошла в сторону и пыталась успокоить ребенка, когда среди веселого детского шума, из гущи событий раздался надрывный крик. Мальчик лет семи катался на спине, держась за коленку, он заливался слезами и истошно орал от боли. Ребятишки затихли, взрослые стали оглядываться по сторонам в поисках родителей мальчугана. И даже Томаш замер в коляске, только иногда потирал ручки друг об друга.

– Похоже, он коленку вывернул, – Катина мама направилась к мальчику, и Бьянка шагнула за ней. Но в этот момент приятельница застыла и еле слышно прошептала: – Бог ты мой, смотрите!!! – ее рука указывала в сторону Томаша.

Воспоминания подкатились к горлу твердым комком. Затаив дыхание, Бьянка повернулась и обомлела, словно ее окатили ведром холодной воды. Она присела на какой-то ящик, торчавший из земли, дрожащей рукой закрыла рот, чтобы не завопить, не закричать от восторга, ибо то, что представилось ее глазам, было похоже на чудо. Да нет, это и есть чудо!

Услышав крик, Том рассмотрел в толпе пострадавшего мальчугана. Он перевернулся в коляске и сполз на землю. Ухватился за стоявшую рядом металлическую лестницу и встал. Ножки напряглись и задрожали, Томаш стоял, слегка покачиваясь. Через мгновение он сделал шаг вперед, потом еще один, рука уже не могла дотянуться до опоры, и ему пришлось отпустить перекладину и шагать самостоятельно. Делая неуверенные шаги, он продвигался к Мише. Вот уже вся площадка молча наблюдала, как Том, прихрамывая на левую ножку, впервые шел сам, без чьей-либо помощи. Он приблизился к мальчику и опустился на коленки, коснувшись ладошкой лица. Плач прекратился, и удивленный Миша уставился на Тома.

Из магазина вышли две женщины, одна из них – Мишина мама. Длиннющая, в туфлях на высоченных каблуках и тугих обтягивающих легинсах, она разговаривала с приятельницей и остановилась на полуслове.

– Что происходит? – женщина только что уловила звуки тишины, воцарившейся на площадке, а поскольку тишина – состояние абсолютно не свойственное детскому коллективу, то она резала слух и приводила в замешательство. Но ее собеседница по-прежнему, не стесняясь, на всю улицу расписывала свои новые кружевные трусики.

– Да тише ты! – Кто-то из толпы цыкнул на непутевую мамашу.

– Вы мне? Да что, собственно… – она так и не договорила, заметив сынишку с красным зареванным лицом, а рядом – странного мальчика, которого все время возили в коляске.

Томаш в это время обхватил ручками вывернутую коленку подвывающего Миши. Сустав распух и, несомненно, болел. Но когда Том приподнял и повернул ногу, тем самым заставляя Мишу подтянуть ее к животу, в коленке что-то щелкнуло, и сустав встал на место. В тишине щелчок прозвучал как выстрел, и все наблюдавшие вздрогнули. Тут же ритмично зацокали металлические каблуки по асфальту – Мишина мама понеслась к своему отпрыску, с опаской поглядывая на Томаша, который все еще не выпускал больную коленку из своих маленьких ручонок. Он провел по ней ладошкой, и вроде бы припухлость стала меньше, может, только почудилось? Миша перестал скулить и затих, он пробовал шевелить ногой, вытягивал вперед и сгибал в коленке, все еще морщился, но боль отступила. Тогда мальчик вскочил, прорвался сквозь мамины руки и побежал к ребятам как ни в чем не бывало, а Том плюхнулся на тротуар и стал тереть ладошки о штаны. Мишина мама сначала протянула к нему руки, чтобы помочь подняться, но тут же отдернула и стала оглядываться по сторонам в поисках Бьянки. Но та сидела на ящике не в состоянии что-либо сказать или сделать. И только когда Том позвал ее, она очнулась и подошла, разглядывая маленькое серьезное личико. Том продолжал смотреть на маму, но в его глазах Бьянка не увидела ни страха, ни привычной боли, только усталость. Он показал ей покрасневшие, горячие на ощупь ладошки, как будто стер их, катаясь на горке. Бьянка без слов взяла сына на руки, отнесла в коляску и направилась в сторону леса. Хотелось свежего воздуха и покоя. Мысли сбивались в кучу, и на душе появилось странное ощущение не то радости, не то тревоги.

Весь вечер Бьянка наблюдала за сыном. Он спокойно играл с игрушками, вставал, переходил от места к месту, будто давно этому научился. Том хорошо держал равновесие, не качался, не дрожал от напряжения и не боялся упасть, лишь прихрамывал на левую ножку. Ей показалось, что малыш слегка горячий на ощупь, но потом и это прошло, ладошки побледнели, Бьянка на всякий случай смазала их детским кремом. Ничего необычного, только необъяснимая тревога глубоко внутри так и не утихла.

На следующий день Том проспал до обеда и ни разу не встал на ноги, только ползал как раньше, словно и не было никакого чуда. Проходя мимо детской площадки, Бьянка заметила, как притихли соседи, свидетели вчерашнего происшествия, но вслух никто ничего не говорил и не спрашивал.

Томаш встал на ножки после двух недель перерыва. Еще дней через пять играл с камешками на берегу, как обычно, только теперь сам ходил и даже пытался подпрыгивать, забирался на каменистые возвышения, уверенно сбегал вниз. Он выглядел счастливым и здоровым ребенком. Бьянка наблюдала со стороны – Томаш не просто шагнул вперед, а сделал огромный смелый рывок. И сама она переступила через сомнения и подавила в себе мучительный страх, по крайней мере один из них. Она по-прежнему ощупывала его ножки, с замиранием сердца следила, как малыш разбегается, опасалась падений и новых переломов – Томаш передвигался так быстро, слишком быстро! Но Бьянка впервые в жизни позволяла сыну ощущать себя таким же, как все дети, которых он видел и знал.