Почему рассердилась кикимора?

– А почему обязательно хозяйка? – поинтересовалась Младшая. – Хозяин, что ли, не должен?

– «Кошка да баба завсегда в избе, а мужик да собака завсегда во дворе», – пословицей ответила тётушка. – А про нерадивую хозяйку говорили, что у неё «посудник под лавкой, клеть на полатях, а курятник в красном углу».

– Это про меня, – сказала Младшая и вытащила флейту.

Мы обрадовались: сейчас услышим что-то новенькое. Младшая играет по живым нотам, которые выискивает вокруг. То птицы, рассевшись на проводах, подскажут ей мелодию. То светящиеся в доме напротив окна. То листья, плывущие по реке. Сегодня Младшая смотрела на звёзды, которых не увидишь в городе.

Глава 8. Изба детьми весела

Ночь, как часто бывает на новом месте, началась тревожно. Хотя никто горшками не швырялся, дом не молчал: и внутри, и снаружи какое-то хрумканье, треск, щёлк.

Я думала про хозяев, которые, может, уехали, оставив ненужные в городе вещи, а может, и умерли. Где же их дети, которым можно было рассказать историю каждой брошенной вещицы? Ведь каждую из них мастер делал не «вообще», а конкретно им. О каждой хозяева могли рассказать: как она в доме появилась, что с ней случалось интересного; могли растолковать каждый рез на дереве, каждый стежок на вышивке, суть и смысл предмета, иногда вроде бы и не очень нужного в хозяйстве, но для жизни необходимейшего.

Какую бы вещь в русской избе мы ни взяли, у каждой кроме явной есть своя тайная жизнь. Как у тех безделиц, которыми набиты карманы мальчишек и девчачьи сумочки. Выгребая перед стиркой камешки, болтики, наклейки из карманов Тихона, я никогда их не выбрасывала, помня, какие это важные для него сокровища. Но уже не очень понимала притягательность этого мусора. Так же, наверное, и каждое новое поколение, удаляясь от уклада предков, постепенно забывает таинственный смысл окружающих нас в быту предметов. И тайна эта с каждым веком становится всё непостижимее.

Хотя что может быть таинственнее, непостижимее собственных детей. Наука давно ответила на вопрос, «откуда берутся дети». Детей даже в пробирках научились выращивать. Но ведь это – тело. Не всё так просто с душой. Восстановить представления наших пращуров о появлении детей можно только по бледной тени, что осталась от них в современных суевериях. Не сразу поселялась душа в новорождённом. Поэтому первые дни женщина никому не показывала младенца. Да и рожала она не в избе. Часто можно прочитать, что женщину отправляли в баню, потому что в дни родов она становилась нечистой. Неужели такое грязное дело – рождение ребёнка? Нет, конечно, к грязи роды не имели никакого отношения. И не найти в деревне места чище, чем баня: высокая температура, дерево, травяные напары делали его не просто чистым, но и целебным. Женщине там было гораздо удобнее, чем в избе: никто не мешает, не дёргает за подол, не шумит и не глядит сочувственно. Но была и другая причина. Баня – граница миров, там заканчивается своё и начинается чужое. А ведь ребёнок приходит из другого мира, и встретить его нужно на границе. Если вдруг женщина по какой-то причине не успевала уйти из дома, семье приходилось после родов покидать избу, ведь появившийся в ней малыш «пробивал портал», через который из иного мира мог войти кто угодно. И сейчас женщины, если решают рожать дома, делают это чаще всего в ванной. Границы мира «своего» становятся всё уже. Раньше это была целая деревня, и женщины уходили рожать за пределы поселения. Затем пограничьем стали баня, овин. А сейчас «портал» у нас в квартирах. Может быть, скоро миры совсем сомкнутся…

Лежать в машине стало невыносимо. Захватив куртку, я вылезла; тихо, чтобы не разбудить спящую внутри Младшую, закрыла дверь и поставила автомобиль на сигнализацию. Почти полная луна висела над домом комбайнёра. Я села на крыльцо, плотно прижавшись спиной к стенке: знаешь, что вокруг люди, а всё равно почему-то ночью страшно.

А как долго мать с младенцем оставалась в изоляции? Наверное, недолго. Ведь в доме ещё дети, дел полно. Тихона мы забрали, когда ему исполнилось пять лет. Жить вдали от семьи столько нельзя. Пять лет жить на границе – это слишком долго. Обычно хватало нескольких дней, чтобы душа нашла тело. Вернувшись в избу, мать помещала новорождённого не в приготовленную кроватку, а в корытце на печи. Такое корытце с рукоятями на концах называется ночвой. Вообще-то в ночву просеивали муку, выкатывали на ней хлеб. А первой, временной, кроваткой для малыша она становилась потому, что пока ещё было непонятно, пришёл он в этот мир или нет, будет здесь жить или решит вернуться обратно. Тело-то, конечно, уже здесь, но это не мешает душе раздумать. Младенец первые дни – всё равно что тесто, сырой хлеб; из него только ещё предстоит слепить и выпечь человека. И в самом деле: хотя кроха слышит, видит, чувствует, но все органы у него работают совсем не так, как у обычного человека! Новорождённый не умеет потеть, у него нет слёз, первые дни он даже плакать и кричать не умеет; давление у него очень низкое. Он всё ещё находится на границе миров. Мы совершенно не помним себя в младенческом возрасте – наверное, это необходимая для нашего выживания защита. Ведь помни мы нашу жизнь до рождения и в первые месяцы после него, мы, возможно, стали бы тосковать по ней, стремились бы вернуться в то состояние.

Спустя несколько дней малыш начинает вести себя активнее и криком «просит зыбки». Это самый подходящий дом для того, кто находится между небом и землёй. Колыбель расположена как раз между мирами – полом и потолком. Она так же неустойчива, как положение младенца. К приёму малыша её специально готовили: сажали кота, окуривали ладаном, привешивали иконку и колокольчик и вырезали на стенках кресты. Именно в колыбель приходила к младенцу его душа.

Приходила душа… по очепу. Очеп (качулька) – длинный берёзовый шест. Одним концом он упирается в стену, другим проходит через железное кольцо в матице. К очепу и подвешивают колыбельку. Если в семье хотели иметь много детей, отец шёл в самую чащу леса, срубал там дерево, да так, чтоб на землю не упало: коснётся дерево земли – ребёнку недолго жить. Затем смотрели на сучки: сколько сучков – столько и деток народится. Сострогав все сучки, очеп делали гладким – по этой ровной дороге дети в дом и поползут. А если кору не снимать, сучки не убирать, то кто же решится по нему карабкаться? Такой очеп готовился для последнего в семье ребёнка.

Тихон не потел и не плакал до пяти лет.

Мне даже на улице становится тяжело дышать. Я не могу представить, что с ним происходило всё это время. Где блуждала его душа, кто держал её в сетях – не пуская ни на небо, ни на землю. Он всё понимал, всё делал и был подарком для измученных капризами воспитателей: молчит, не плачет, не потеет. Тётушка, явившаяся со своими учениками с благотворительной помощью в детский дом, привела Тихона к нам.

– Я, как аист, принесла тебе дитя, – тётушка была совершенно уверена, что именно это мне и нужно, чтобы не сойти с ума от навязчивой идеи завести ребёнка. Изумлённая, я укачивала Тихона, посадив на колени. Все колыбельные песни вылетели у меня из головы. То, что я напевала, больше было похоже на причитание. И, уснув, мальчик заплакал.

Мне захотелось войти в избу и погладить по голове вымахавшего выше всей нашей родни парня, укрыть своей курткой, как закрывали в давние времена колыбельку пологом из материнской юбки. От света и мух, от невидимых лихоманок.

Можно долго спорить, способны ли вещи сохранять энергетику своего хозяина, но считалось правильным принимать новорождённого в отцовскую рубаху, а прятать под материнской юбкой, потому что они хранят главный признак живого человека – запах. В сказках Баба-яга узнавала гостей по русскому духу, да ещё и недовольно фукала при этом. Это вовсе не означало, что к ней не заходит украинец или немец. Это означало, что пришёл ЖИВОЙ. А запах живого, считали наши предки, так же противен мёртвым, как живому запах мертвечины.

Мы избавились от всех вещей, с которыми забрали Тихона. Они подходили ему по размеру, были добротными и чистыми – но мёртвыми. Я их боялась.

Стараясь не скрипеть досками, я на цыпочках двинулась внутрь дома и, открыв дверь, чуть не вскрикнула: за столом сидел кто-то лохматый и держал в руках отрезанную голову с пушистыми волосами.

– Ты что не спишь? – прошептала тётушка, повернувшись к двери.

Я бросила взгляд на диван. Тихон лежал в спальнике, и голова у него была на месте.

– А ты что делаешь? – зашептала я в ответ и протянула руку, чтобы ощупать то, что при свете луны показалось мне кудрявой головой. Это был клок шерсти.

– Куклу хотела сделать, – ответила тётушка. – Всё равно не спится.

Я тихонько села рядом. Я могла не верить в домовых, потому что никогда их не видела, но в силу тётушкиных кукол я не верить не могла. Первой, которую она принесла в наш дом, была беременная грудастая баба. Через восемь месяцев родилась Прасковья. Ещё до родов тётушка посадила меня мастерить семь кукол для колыбели. И хотя я никак не могла запомнить молитву, которую нужно при этом произносить, пеленашек при свечах я делала с большим удовольствием. Нужно было взять ткань, шесть раз скрутить её в трубочку и раскрутить. На седьмой раз, держа трубочку левой рукой, нужно правой рукой пеленать куклу, заматывать ниткой, наговаривая пожелания будущему ребёнку. Куклы лежали в кроватке. Тихон бережно перекладывал их, но не забирал и не разворачивал.

Потом тётушка уехала, и никто не подсказал мне, что нужно сделать куклу для Бессонницы. «Сонница – Бессонница, не играй с моим дитятком, а играй с этой куколкой!» – просит в полнолуние мать. Куклы не было, поэтому в полнолуние Младшая не спала. Когда тётушка вернулась и показала, как делать Бессонницу, всё наладилось.

Переезжая, мы потеряли всех кукол. Они хранились в коробке на антресолях, вместе с крошечными носочками, первым чепчиком. Мы про неё сначала забыли, а потом не нашли.

– Знаешь ли ты, – поглядывая на спокойно дышавшего Тихона, зашептала мне тётушка, – что ребёнка можно подменить?

– Этого уже не подменят, – улыбнулась я.

– Так поступала нечистая сила: проберётся в избу, заберёт человеческого детёныша, а в колыбель подбросит своего уродца. Иногда это можно заметить, только когда ребёнок начнёт вести себя нестандартно: слишком много ест, отстаёт в развитии или у него обнаруживается скверный характер и физические отклонения. Предотвратить это можно было с помощью острых предметов, которых боялась нечисть: положенных под колыбель ножа или ножниц.

– Пора подарить парню хороший нож, – решила я. У Тихона скоро день рождения, и это может стать хорошим подарком.

– Ты хоть знаешь, как называется эта деревня? – Если бы в грязное окно проникало немного больше лунного света, я, может быть, различила бы новую морщину, появившуюся в этот момент на лбу тётушки. – Чертовка она называется. И дом этот Тихон не зря выбрал. Тут он на свет появился, тут деду мать его подбросила. А потом приезжала, пыталась сына душить, чтобы дед выбирал: внук или пенсия.

Мне не надо было спрашивать, откуда тётушка всё это знает: перед усыновлением она разведала о Тихоне всё. Я медленно начала сползать со стула на пол. Сердце сжалось с такой силой, что казалось, ещё немного – и превратится в чёрную дыру.

– Деда! Она опять пришла! – неожиданно закричал Тихон.

– Ну, пусть заходит, раз пришла, – поднимаясь, спокойно сказала тётушка. – Будем встречать.

Скрип входной двери – последнее, что я слышала этой ночью.

В русском языке «стоять» означает и «жить». «Он крепко на земле стоит» – такую характеристику дадут только чему-то прочному, настоящему. Когда «зыбочник» начинает сидеть и стоять, он становится «настоящим человеком».

Ещё долго родители будут окружать ребёнка волшебными игрушками – погремушками, свистульками и куклами. Но рядом с ними появятся и игрушки обучающие: топорик, лук со стрелами, веретено, маленькая прялка, ведёрко, деревянные вилы – всё, с чем спустя несколько лет предстоит работать уже по-настоящему. Карандаш с бумагой, флейта – самые любимые игрушки моих детей. Но вот незадача: этими инструментами мы в семье не владели, поэтому дети осваивали их сами. А опыт, свой жизненный опыт передаём мы им через что? Читая книги? Но ведь там речь не про нас, хотя и бывает похоже. Празднуя памятные события? И тут мы следуем скорее глупым выдумкам прессы: скажут, что сейчас год Дракона и пора наряжаться в цвета драконьей чешуи, а на стол выставлять лягушачьи лапки, – так и делаем. Духовный опыт? Но как объяснить, что нужно прощать, если сам злишься от встречи с каждым хамом и не прощаешь, а стараешься проучить и наказать.

Мы, наше поколение – пропасть, разделившая пращуров и внуков. Нам нечего передать от сердца к сердцу. А то, что передаём из рук в руки, – пустышки.

Не знаю, что делала тётушка в ту ночь, когда закричал Тихон и я нырнула в небытие. Когда очнулась, было уже утро. Болело всё, что могло болеть. Я с трудом подняла веки. Чёрные круги под глазами, растрёпанные волосы, запах горелого – тётушка наклонилась надо мной и рассмеялась.

– Где Тихон? Что тут было? – еле разлепив губы, спросила я.

– Тихона рвёт за домом. Машка пошла относить банку. Что было, что было… – тётушка опять засмеялась, а потом расплакалась: – Неважно было. Думала, не выдержу.

Я заставила себя подняться с кровати, на которой двенадцать лет назад, наверное, спал дед, ежемесячно покупающий жизнь внука. Держась за стены, вышла на крыльцо, на миг ослепнув от яркого утра. Свежо, холодно даже.

Что-то происходит совсем рядом с нами. А мы не умеем разглядеть, как не умеем видеть чистый, яркий свет. Впрочем, попадая в кромешную тьму, мы так же не способны разглядеть ничего. Мы не можем нащупать тех нитей, что тянутся между нашими мирами, и либо чикаем ножницами наугад, либо тычем иголкой – куда придётся. Какой в результате выходит ковёр… Предки видели больше. И оставили рецепты связи с ними. Да только не каждая хозяйка теперь дома готовит. Пока тётушка боролась за Тихона, я смирненько отсиживалась в уголке.

Тихону было худо. Да-да, конечно, это всё вчерашнее молоко с огурцами, что же ещё. Я принесла воды, вытащила из кармана платок и принялась вытирать ему губы.

– Она-а о-отпустила-а ру-уки, – произнёс Тихон. Вслух.

Младшая разве что на голове не ходила от счастья. Она прыгала, визжала, бросалась на тётушку, еле стоявшую на ногах, на меня, на Тихона. Идущие на выпас коровы опасливо косились в нашу сторону.

– Да что ты будешь делать, – проворчала жена комбайнёра, выломала молодой тополь и принялась лупить трусливых бурёнок. Спущенный с цепи Билан бестолково бегал между ними.

Глава 9. Хороши хоромы, да нет обороны

Дом, который мы оставили позади, уже не казался таким чужим – всю дорогу меня тянуло оглянуться. Я вела машину аккуратно. Тётушка дремала. Младшая усердно эсэмэсила папе – тот всё порывался позвонить, чтобы убедиться: Тихон больше не молчит, но связь всё время прерывалась. Связь прерывалась, потому что рядом не было вышки с нужной нам частотой… Так и с предками. Мы снесли все вышки, которые обеспечивали связь. Или потеряли сам аппарат, по которому можно связаться, – желание разобраться, где наши корни, почему мы такие и что нас ждёт. Мы уверены, что прошлое – это то, что было. Нет, твои деды – это то, что с тобой ещё только будет! Они уже знают, что там, дальше, а мы ещё нет. Присматриваясь к ним, мы словно протираем стекло, через которое можно чётче увидеть своё будущее.

Чудо, которое случилось сегодня, нужно было ещё обдумать. Случилось то, о чём мы вслух и мечтать боялись. Только про себя. Только молча.

Тихон что-то набрасывал в блокноте. Похоже, это был портрет. Неужели рисует своего деда? Он не мог его помнить. Или мог? Мы перед отъездом обошли дом, надеясь найти фотографии или письма. Но если что-то и было, за десять с лишним лет случайные гости могли это сжечь.

С собой мы ничего не взяли. Но Тихон заколотил досками окна. Было чувство, что мы уезжаем, бросив мучительно умирающего родственника. Лучше бы он умер у нас на руках! У меня было сильное желание поступить, как жители Аркаима: сжечь дом. На короткое время из дома изгнана нежить. Но дому умирать в одиночестве ещё много лет. Стало понятно, почему они сжигали дома. Потому же, почему сжигают чучело на Масленицу. Душу, живущую в этой форме, нужно отпустить на свободу. Так могли поступать только люди, не сомневающиеся в том, что жизнь не заканчивается со смертью тела. Мы же, даже усердно молясь, делаем вид, что смерти нет, мира мёртвых не существует. И, стоя на его пороге, оборачиваемся назад, тянем руки к врачам, вместо того, чтобы тянуться к Богу.

В избе, где умирал человек, распахивали двери и окна – лети! Если смерть была тяжёлой, снимали крышу – свободен! Человек мог умирать в постели, но можно было лечь на пол, на солому – тело ближе к земле, так она заберёт его быстрее. На подоконнике для умирающего – вода. Он знает: как только душа его покинет тело, она взлетит на подоконник, омоется в воде. И ещё сорок дней может возвращаться душа в родной дом, подниматься и выходить по рушнику, вывешенному в окне, подкрепляться медовой водой, что стоит или на божнице, или на подоконнике. Прилетают души предков и в дни, когда печётся хлеб, в дни больших праздников – тут для них первый блин. Садятся души предков на рушники или на божницу между иконами (поэтому иконы не ставят плотно друг к другу) и смотрят на своих потомков, готовые посодействовать в нужную минуту.

Красный угол – главный в доме. Самые ценные предметы помещали в нём, в божнице: иконы, свечи, за иконами – четверговая соль[13], маленькие шкатулки-коробочки со сбережениями. Долгое время вместе с христианскими символами в красном углу находились и предметы с более древней символикой. Например, паучок, сделанный из соломы и бумаги. Его подвешивали в начале весны, приговаривая: «Солнышко, вёдрышко». Паук был тесно связан с солнцем, не зря его второе название – круг. На Севере и до сего дня не редкость другой символ солнца: голубок – щепная птица. Ставили в красный угол последний сжатый сноп и троицкую берёзку.

Что есть в моём доме такого, с чем я ни за что не расстанусь? Пожалуй, то, что сейчас заброшено на дальние антресоли. Среди этого богатства самое ценное и древнее – бабушкино полотенце. Такими полотенцами украшалась божница. Ничего общего, кроме названия, эти полотенца с современными не имеют. Были они шириной 39-42 сантиметра, а длиной… до 5 метров. Руки и лицо ими никто не вытирал. Для этого у рукомойника висели специальные тряпки: рукотёрки, утирки – коротенькие и не так ярко украшенные. Полотенцами же украшали избу по большим праздникам. Вроде бы никакой практической пользы, но в жизни наших бабушек рушник был чуть ли не главным предметом. Полотенце – от слова «полотно» (льняная материя). Другое название полотенца – рушник – от слова «рушить», т. е. отрывать от полотна часть. На Украине говорят: «Хата без рушника, что семья без детей». Что же скрывалось в куске полотна? На полотенцах хозяйка вышивала символы, которые можно было читать как книгу. На разные случаи были свои полотенца: для свадьбы, для украшения икон, для похорон, на рождение ребёнка и крестины. В праздники ими украшали дверные проёмы и окна, привязывали к деревьям и на могильный крест, скрепляли руки молодожёнам и стелили под ноги, подавали на рушнике хлеб-соль. Голову невесты покрывали полотенцем от нечистой силы (отсюда и фата). Девушка на выданье должна была успеть подготовить к свадьбе не меньше ста полотенец. На второй день после свадьбы молодуха развешивала свои полотенца поверх рушников свекрови, чтобы все могли оценить её работу. Во время похорон полотенцем завешивали зеркала. Малейшее движение ткани вывешенного за окном полотенца означало присутствие души в доме. Через сорок дней полотенце встряхивали за околицей, отправляя душу из нашего мира в иной.

Вышивка на полотенце – всё равно что план, по которому должно строиться событие. Само полотно – чистая белая дорога. По краям – символы счастья, плодородия, богатства. На самом главном рушнике, который передавался по наследству, – древние мифы, то, как представляли славяне мир. Рушник был летописью, паспортом рода, семьи. Других предметов с волшебными символами в нашей семье не сохранилось. А ведь они были! Не только обрядовые предметы были украшены волшебными символами. Узоры покрывали лавки, двери, кадки, корзинки и коробки, ложки, горшки, скобкари, солонки, превращая утварь в оберег. Во многих селениях было принято разрисовывать печи, стены, даже потолки. Художники рисовали цветы, сказочных птиц, коней – всё, что нравилось людям, что казалось красивым и важным. Могли изобразить и… поезд с железнодорожником. С появлением дешёвых печатных листовок на стену, а также на внутреннюю сторону крышки сундука помещали лубочные картинки, позже – иллюстрации из журналов. А с появлением фотографии в каждой избе появилась рама, в которую вставлялись снимки родных. Они, как и иконы, часто украшались полотенцами.

Цветы украшали избу не только в виде орнамента – приносили живые цветы, полынь, крапиву, веточки вербы и берёзы, пихту и можжевельник. Летом пол засыпали богородской травой. Венки, которые теперь стали признаком католического Рождества, наши предки плели и летом – из трав, и зимой – из пихты и еловых веток, и вешали на двери и стены дома, хлева. Запах травы на какое-то время перебивал тяжёлые запахи домашних животных, хотя делалось это не для освежения воздуха, а всё с той же целью – обеспечить защиту.

Какой запах самый вкусный? Ночная фиалка? Чабрец? Пожалуй, нет. Совсем по-особому, празднично, пахнет свежий хлеб. Где-то читала, что в тот момент, когда хозяйка доставала из печи хлеб, приоткрывалось окно, чтобы запах попал и в «чужой мир». Хлеб бережно укрывали рушником. Человек, которому не довелось попробовать корочку вытащенного из печи каравая, навряд ли поймёт, почему наши предки так трепетно относились к хлебу: оброненную крошку поднимали с пола и целовали, не оставляли воткнутым в хлеб нож, не переворачивали ковригу «лицом» вниз. Ничего вкуснее и душистее свежего хлеба на свете просто не бывает. Возвращаясь с похорон, можно было вернуть себе силы, заглянув в печь или в квашню с тестом. Запах свежего хлеба изгонял Смерть. Хлебню (хлебницу), в которой хранился хлеб на день, ставили на лавку под иконы. Хлеб, протянутый врагу, означал перемирие. Хлеб мог обеспечить мир и с невидимыми силами. Когда рубили дерево для дома, рядом с ним клали кусочек хлеба, чтобы душа дерева полакомилась и рассталась со своим жилищем без страданий. Кусочек хлеба оставляли на лугу и перед сбором лекарственных трав. Хлеб – лучшее, что боги могли подарить человеку и что он мог пожертвовать богам и предкам.

Отдохнуть мы остановились, не доезжая до Новосибирска. Пирожковая была чистой и солнечной. Я достала ноут – вдруг заработает вай-фай и можно будет найти интересующую меня информацию. Не хотелось лишний раз беспокоить тётушку: она всё ещё молчала и дышала тяжело, как после марафона.

– Вечером будем дома, – сказала я, чтобы её подбодрить.

– У бабушки, у бабушки, – мурлыкала Младшая.

– Хочется побывать в старом дедовом доме. Там сейчас кто? – спросила я тётушку. Та пожала плечами.

– Я его видела! – вдруг завопила Младшая, заглянув в блокнот Тихона – он заканчивал портрет старика. – Это тот, кто сидел на пороге, а потом зашёл в твою комнату! Это домовой!

Продавщица оторвалась от телевизора, посмотрела на нас и улыбнулась.

Домовой – вот ещё загадка для учёных. Если верить быличкам, внешне он чаще всего был похож на хозяина избы. Но этот старичок совсем не походил на нашего папу. Мог домовой обернуться ужом, мог – котом. Увидеть домового считалось несчастьем, предвестием смерти, что я себе могла легко объяснить: если человек начинает видеть существ другого мира, значит в его сознании произошли изменения, которые навряд ли способствуют здоровью. Именно этого я боялась, когда Младшая сказала, что видела домового. Конечно, у детей нервные связи работают иначе, поэтому мы порой не можем понять друг друга, но хотелось бы, чтобы дети были поближе к норме, чтобы на мир мы смотрели одними глазами.

Легенды рассказывают, что у домового были жена и дети, но подробностей про них сохранилось мало. Домовой оберегал жильё от вторжения враждебной человеку нечисти. Случалось и ему быть не в духе: в день Иоанна Лествичника наваливалась на доможира тоска или обида и начинал он крушить всё в доме. Хозяева только вздыхали, стараясь в этот день быть осмотрительнее. В полночь домовой успокаивался, начинал вести себя, как положено хозяину дома.

Если домовой хорошо исполнял свои обязанности, никакая нечисть не могла проникнуть дальше подполья. Даже колдуны и ведьмы вынуждены были спускаться под пол, чтобы, перекинувшись через двенадцать ножей, превратиться в какое-нибудь животное. В доме у них это не получалось!

С приходом христианства домовой был тоже причислен к нечистой силе, но здравый смысл крестьянина отказывался с этим мириться. Народ считал, что если из дома изгнать домового (предка, чура), то его место займут чужие, теперь уже действительно враждебные хозяевам сущности. Вот об этом и рассказала мне тётушка, переехав к нам, чтобы разобраться с полтергейстом. Но если этот призрак – причина крушения нашего дома, то почему ничего не происходило, когда Младшей не было дома? И видела его она, а не Тихон.

Нет-нет, с Тихоном тётушка узел развязала. Теперь второй мой узелочек нужно распутать. И, чувствую, сделать это должна уже я сама.

– Ти-и-хон, – звенела Младшая. – Скажи, как тебя зовут?

– Ти-и-хон, – отвечал брат, прислушиваясь к своему голосу.

Сердце обрывалось, я чуть не захлёбывалась от признательности тётушке, которая слабо улыбалась, ожидая, когда заварится очередная то ли мята, то ли смородина.

Муж сообщал, что в квартире до ужаса тихо. Он сам пытался запустить носком в кастрюлю, но никто его не поддержал. И вообще, он жутко соскучился.

Тётушка, дождавшись, пока я закончу переписку, посоветовала мне прочитать несколько статей про близкую подругу домового (её одну из всей нечисти пускал домовой в дом).

– Но это для разбега. Там всё не так просто, – предупредила она.

Странным существом оказалась эта кикимора, загадочной личностью, о которой сведений – кот наплакал. Сохранилась приговорка «кикимора болотная». Какая же она болотная, если живёт в доме? Может быть, домовой пускал в дом кикимору, потому что женился на ней? Или были разные виды кикимор: болотная, домовая? А что означает это имя, так похожее на название женского головного убора – кики?

В дошедших до нас легендах кикимора ничем хорошим не отличилась. Селилась за печкой, вредила хозяевам и даже пыталась выжить их из дома. Пугала и воровала детей. Считалось, что если в доме по ночам кто-то наводит беспорядок: путает пряжу, разбрасывает посуду, передвигает лавки, то это проделки кикиморы и бесполезно затевать уборку – всё равно всё раскидает. Чтобы изгнать нечистого духа, крестьяне должны были дождаться дня Герасима Грачевника (4/17 марта) и позвать знахаря. Только в этот единственный день весны, когда обновлялась природа и прилетали грачи, можно было избавиться от кикиморы. Знахарь обметал углы, выгребал золу и делал другие домашние дела, приговаривая: «Ах ты, гой еси, кикимора домовая, выходи из горюнина дома скорее!»[14] Утром кикимора должна была уйти.

Я заглянула в свой органайзер. Первый раз полтергейст дал о себе знать 17 марта.

На Святки (а время это особое – время зимнего солнцеворота, когда день начинал прибывать и мир словно заново рождался) у Кикиморы появлялись дети – шуликуны. В ненастные ночи эти маленькие проказники вылетают через трубу на улицу. С виду похожи на чертенят: чёрного цвета, с маленькими рожками и козлиными ногами. Селятся шуликуны в заброшенных домах, безобразничают, пакостят по мелочам – совсем как хулиганистые мальчишки. А на Крещение исчезают с земли. Впрочем, в Олонецкой губернии считали, что эти духи (их называли «святке») могут не только вредить, но и добро приносить. В Калужской губернии сохранились рассказы про «святочниц» – появляющихся на Святки духов, волосатых и весёлых. Они только и делают, что пляшут и поют, поселившись в заброшенных домах и банях; могут поселиться и в неосвящённых избах. Все эти духи – признак хаоса, беспорядка. Святки же были временем, когда старый мир разрушался и должен был наступить новый год, новая жизнь. Из хаоса в эти дни возникал порядок, как из кома глины получается кувшин, а из копны кудели – нитка.