Помоги проекту - поделись книгой:
– Да.
– Не выделывайся. Доставай.
– А может, ну его? Что-то не так с этой дурью…
– Они у тебя?
В ту минуту я почти пожалел, что не спустил капсулы в унитаз, но было поздно. Полез в карман за упаковкой. Варма аж тряслась от нетерпения. Вырвала у меня из рук пластик и отломила две дозы.
– Эй! – возмутился я. – Какого хрена?
Она не тратила времени на ответ и сунула обе капсулы в рот, прежде чем я успел помешать. У нее была хорошая реакция. Куда лучше, чем у меня.
Потом Варма отвернулась и отодвинулась на самый край. С чувством легкой обиды (ладно, утром сочтемся) я снова закрыл глаза. Заснул почти так же быстро, как в первый раз. Бархатная чернота, манящий голос вдалеке. Обещание нежности и покоя… Но не этой ночью.
Что-то раскололо темноту – то ли вопль, похожий на молнию, то ли молния, похожая на вопль. От неожиданности я подскочил. Едва не расшиб голову о верхние нары. Взрыв на руднике? Катастрофа? Или просто плохой сон? А может, вчерашней дозы хватило, чтобы у меня начались галлюцинации?
В бараке стояла тишина, если не считать звуков совокупления в дальнем углу, а у меня в башке еще блуждало эхо дикого вопля. Кричала Варма – в этом не было сомнений. Потом я понял, что ее нет рядом. И что с ней случилось что-то плохое. И что она не в бараке и даже не в лагере, а где-то очень далеко.
А то, что такого не могло быть, не имело значения.
Я стоял в проходе, пошатываясь от странного, даже дурацкого ощущения, будто мясо в моем теле распределилось по-другому. Не похоже на опьянение. Вообще ни на что не похоже. И еще страннее: на ум мне приходили слова, которых раньше я не мог выговорить даже про себя. Но это мелочи. Было плохо, по-настоящему плохо. Ничего не болело, однако в ту ночь я узнал, что «плохо» не всегда означает физическую боль. Это было бескровное страдание. Чистое, вызванное не тяжелыми телесными повреждениями, а черной дырой в сознании. Страдание настолько глубокое и мучительное, что даже мне стало ясно – никакая аптека тут не поможет. Поможет разве что перепрофилирование или смерть, но я был слишком молод и наивен, чтобы добровольно выбрать любой из этих вариантов.
Оставалось избавиться от инструмента пытки. Без всяких доказательств я знал, что для этого мне нужна Варма, само ее присутствие. Но Вармы рядом не было, и я должен был найти ее. Во что бы то ни стало вернуть себе ампутированную конечность и пришить, пока не поздно. И чем скорее, тем лучше для меня же. О том, чтобы попытаться заснуть, не могло быть и речи. Каждый мой нерв находился под электротоком, сила которого постепенно возрастала.
Я кое-как оделся и выбрался из барака. По-моему, никто не заметил моего ухода. А если даже заметил, мне было наплевать. К тому времени для меня все, кроме Вармы, сделались чужими.
Лагерь спал. Была самая глухая пора ночи. Но не для меня. Внутри выла голодная, ненасытная мука, источник которой при этом находился где-то снаружи. И я не знал где. Я не чувствовал направления, только расстояние, которое невозможно измерить. Это была очередная нелепость – вроде как проклятая математика, которую я ненавидел, с ее мнимыми числами и делением на ноль.
Я попал в безвыходное положение. Обреченный на поиски вынутой из меня половины, я не знал, куда двигаться. Дергался на месте, как слепой, которого поджаривают снизу. Наконец до меня дошло: либо я должен делать то, что должен, отключив мозги и не рассуждая, либо… принять дозу. Второе было проще, но я выбрал первое. Наверное, я все-таки трус. А может, до прошлой ночи слишком долго был счастливчиком, не осознавая своего дармового счастья.
Мозги отключились сами собой, когда страдание достигло пика. Казалось, вот-вот взорвется сердце; стальная петля сдавила грудь, не позволяя дышать. Я зашатался, сделал непроизвольный шаг, второй, третий. Да, единственной возможностью не задохнуться было непрерывное движение. Я побрел к северным воротам. При минимуме освещения не составляло труда держаться в тени. Меня вел инстинкт, о наличии которого я даже не подозревал. Если так двигаются животные, то я сделался кем-то вроде раненого животного. Точнее сказать не могу – животных я видел только по Сети.
Мыслей о Варме у меня не осталось, как и любых других, но я по-прежнему жестоко страдал, ощущая ее отсутствие – будто рану в груди, всасывавшую в себя воздух из моих легких, и одновременно ее присутствие – словно невидимое щупальце, растянувшееся до бесконечности и исчезавшее где-то за горизонтом. На самом деле все было гораздо сложнее. Так сложно, что даже умнику Фазилю не хватило бы слов.
Ворота были открыты – как почти всегда. Только идиот добровольно уйдет из лагеря. Похоже, этой ночью таких оказалось сразу двое. Я заметил чей-то силуэт в двадцати шагах от себя. Человек двигался не скрываясь. Если он попытается меня задержать… Я был готов на все. В ту минуту – действительно на все. И само собой, не собирался прятаться. Хотя, может, и следовало.
Не кто иной, как Кабан, двигался мне наперерез. Узнав его, я впервые ничего не почувствовал. Мне было все равно, кто это, насколько сильно он воняет и что он способен сделать с малолеткой в темноте за пределами лагеря. Когда он очутился в трех шагах, я понял, что он не в себе. Но если ты сам не в себе, это уже не пугает. И не останавливает.
Мы сошлись в узкой полосе света от фонаря, и я разглядел Кабана лучше, чем хотелось бы. Рот у него был приоткрыт, слюна текла по подбородку и капала на грудь. Привычное зрелище. Странным было другое: из него будто вынули его наглую сущность и во внутренней пустоте остался брошенным кто-то маленький и жалкий. Наверное, даже более жалкий, чем я.
Кабан тоже двигался по принуждению. Бессмысленный взгляд мутных глазок был направлен туда, куда его тащила какая-то сила. Он явно не хотел идти, но не мог сопротивляться. Как и я.
– Где она? – прохрипел он.
– Не знаю, – ответил я честно. Я сразу понял, о ком он, но не понимал себя. Что стоило ткнуть пальцем в любом направлении и избавиться от него? Гнилая отмазка. Даже не пробуя, я знал, что это не сработает. И не имело значения, откуда он знает об исчезновении Вармы.
Внезапно будто вернулся прежний Кабан. Он схватил меня за горло своей ручищей. Такой огромной, что пальцы соприкоснулись на моем загривке. Как только поток воздуха прервался, я почувствовал благодарность и облегчение. Боль удушения была пустяком по сравнению с тем, что я испытывал прежде.
Зато Кабану явно сделалось еще хуже. Его рожа исказилась, будто лом вонзился в темя и пробил тело до самых кишок. Хватка ослабла. Животное во мне начало судорожно дышать. И вернулась черная волна, способная унести с собой не только четырнадцатилетнего щенка, но и кое-кого покрупнее.
Я уперся Кабану в живот, пытаясь отодвинуться от вонючего тела. С тем же результатом я мог толкать сейф. Неожиданно он обнял меня и прижал к себе. Чтобы не задохнуться, я поднял голову и увидел на его морде чуть ли не страх. И уж во всяком случае – растерянность на грани паники.
– Что со мной? – спросил он жалобно. И заскулил, как побитая собака.
Мне стало жаль его. Он еще был способен спрашивать, что с ним, а я уже нет. Его рука гладила меня по голове. Раньше это показалось бы мне дикостью, каким-то извращением, но теперь я принял это как должное. Кабан любит меня? Ну и что? «Любишь своего Старшего?» – прозвучал у меня в мозгу вкрадчивый голос Фазиля. Только этого мне не хватало. Призраков в башке. Эха чужих разговоров. Новых собеседников внутри…
Не знаю, сколько еще он лапал бы меня, если бы в ворота не въехал вездеход с людьми из наружной охраны. Их было четверо. Они возвращались с удачной охоты. В кузове болтался труп убитого выродка. И что-то подсказывало мне, что там найдется место для одного свихнувшегося Подземного. А может, и для двоих. Хотя вряд ли. Я знал, для чего им мертвый выродок. Обнаженные трупы вывешивали по периметру лагеря. Это отпугивало остальных, но ненадолго. У выродков память короткая. А может, им просто хотелось жрать, и они приходили снова и снова…
Мы с Кабаном застыли, очутившись в конусе фар. Охранники окружили нас и приближались, держа наготове парализаторы, пока только парализаторы. Но также они имели при себе пистолеты, а в кабине вездехода наверняка завалялась парочка дробовиков.
Что-то сбивало этих хорошо натасканных сторожевых псов с толку. Неужели никогда не видели влюбленных шахтеров? А тут еще Кабан наклонился и сделал то, от чего меня замутило, но со стороны это вполне могло сойти за поцелуй.
– Найди ее, – прошептал он мне в ухо, обслюнявив его, а вдобавок и шею. Вернее, прошептал кто-то изнутри Кабана. Я улавливал разницу. Черная боль перетекала из его груди в мою и обратно. Боль соединила нас, мы чуть ли не слились во внезапном взаимном сострадании. Я почувствовал, что он чуть ли не любит меня. И я тоже почти любил его. А потом он выпустил меня из объятий и повернулся к охраннику, который приближался к нему сзади.
– Что происходит? – спросил тот.
Глупый вопрос. Никто не был способен объяснить ему, что происходит. Кабан внезапно сделался чрезвычайно быстрым. Трудно было даже заподозрить в этой туше такую быстроту. Он перехватил руку, державшую парализатор, и сунул его охраннику в морду. Раздался треск, дуга иглой прошила зрачки. Запахло жареным.
Трое охранников бросились на Кабана. Я проскользнул между ними, увернувшись от ближайшего. Он не погнался за мной. Вероятно, я показался ему легкой добычей, поимку которой можно отложить и на потом. А может, я не стоил погони – шахта была полностью укомплектована Подземными моего поколения, имелся даже запас с учетом «допустимых потерь» на случай аварий. К тому же я бежал не к баракам, где мог раствориться среди себе подобных, а к воротам, за пределы лагеря. «Сдохни там, ублюдок!» – хлестнули по спине мысли охранников. Да, я был настолько не в себе, что не видел ничего странного в восприятии мысленных ударов плетей-проклятий. И тем более в том, что Кабан был готов расстаться с жизнью, сражаясь за ходячую бессмыслицу вроде меня. Хотя нет. Он сражался за нас с Вармой, а она не была бессмыслицей. Она была пропавшей частью моего рассудка.
Удаляясь в темноту, я еще дважды слышал треск парализаторов. И крики. Судя по голосу, кричал Кабан, так что не удивлюсь, если случилось невероятное и его не свалили разряды в десятки киловольт. Эта штука, подчинившая его себе, возможно, сама была неизвестной формой энергии, способной нейтрализовать действие электрошокеров. Но потом раздались выстрелы. Один, два, три. Тупо и просто – никакого электричества. И все стихло.
Еще одна черная волна настигла меня, будто последний выдох из Кабаньей глотки, уже не вонючий, а ледяной. Это была его затвердевшая, кристаллизованная предсмертная воля. Я получил напутствие от мертвеца. Облеченное в слова, оно гласило: «Найди ее».
В понуканиях я не нуждался, а вот от бутылки воды не отказался бы. Внутри будто костер горел, глотку покрывал слой копоти. Тусклые огни лагеря остались позади, освещать дорогу считалось слишком большой роскошью. Я по-прежнему двигался без осознанной цели, поэтому не знал, нужна ли мне вообще дорога, ведущая в промышленную зону постурбана. Время от времени по ней проезжали самосвалы. Ни один не притормозил.
Лес по обе стороны подбирался все ближе. Выродки, возможно, тоже. В своем обычном состоянии я бы до смерти боялся – тем более что шансов против этих тварей у меня не было ни малейших. Однако той ночью мой страх подавляло гораздо более сильное чувство. Хотя и он, конечно, не исчез, ждал своего часа. Час этот наступил довольно скоро.
Наверное, я прошел не больше двух километров, когда в темноте замелькали цветные отблески мигалок. Охранники все-таки подняли тревогу. Я оглянулся на приближавшиеся вездеходы. Их было три. Многовато для поимки одного малолетки, сбежавшего из лагеря. Наверное, стоило бы задуматься, из-за чего, собственно, такой переполох. Меня-то уже можно было считать списанным на те самые «допустимые потери». Но мной по-прежнему руководил лишь один назойливый мотив: ничто не должно мне помешать. Не колеблясь, я свернул с дороги и вошел в лес – едва ли не худшее место для любого Подземного, однако теперь и это не имело значения.
Лес был мертвым. Сушняк громко трещал под ногами, и я затаился, пока вездеходы не проехали мимо. Даже недолгой остановки хватило, чтобы снова почувствовать удушье и бешенство неодолимой силы, принуждавшей двигаться дальше. Двинулся. Что-то капнуло мне на лысину – это начал накрапывать дождь. Постепенно он усиливался, и вскоре я промок до нитки. Абсолютная безнадежность движения наугад и в полной темноте меня не останавливала. Рано или поздно это должно было закончиться по одной из десятка причин. И закончилось.
Внезапно в лицо плеснул световой кислотой фонарь, ослепивший меня на несколько секунд. Но и до того я шел вслепую, поэтому продолжал идти. После первого удара я не вырубился, однако с ног меня свалили. Я еще пытался ползти, цепляясь за землю и ломая ногти. Успел прозреть и увидеть нападавших. Это были выродки.
Если правда то, что о них рассказывали, меня ожидала не самая быстрая и очень мучительная смерть. Вот тут-то страх вернулся, ошпарил, будто струя кипятка из пробитой трубы. «Что я здесь делаю?» – раздался единственный жалкий вопрос в пустой голове. Как писк раздавленной мыши. Поздно спрашивать. Вместо ответов последовало, кажется, еще пять или шесть ударов. Может, больше.
Все погасло снаружи и внутри.
Я очнулся, и с ощущением тела пришла животная радость: как ни странно, я до сих пор жив, существую одним куском и даже не слишком мучаюсь. Во всяком случае, конечности при мне и я не истекаю кровью. Но едва я осознал свое положение, радость улетучилась, сменившись обреченностью. Темной волны, гнавшей меня куда-то, больше не было; осталась грязная пена, не обещавшая ничего хорошего. Разочарование. Жалость к себе. Презрение. Таких придурков еще поискать…
Руки были связаны за спиной. Я лежал, уткнувшись лицом в земляной пол. Не совсем земляной – кое-где были разбросаны кучки навоза. Нюх притупился. Не уверен, что дерьма не было и подо мной. А чего ждать от выродков? По правде говоря, я ждал гораздо худ-шего.
С хрустом в окоченевшей шее приподнял голову. Где-то за углом чадила лампа, бросая на стены колеблющийся свет. Я находился в тесной конуре с дощатым потолком. Местами сквозь щели просачивалась вода. Три стены были сложены из шлакоблока, четвертую заменяла металлическая решетка. Похоже на стойло для скота, переделанное в камеру. Нечто подобное я видел в каком-то старом фильме. За решеткой, на расстоянии в несколько шагов, виднелась еще одна камера. Кажется, пустая.
Я повернулся на бок, поджал ноги, затем кое-как встал на колени. На большее не хватило. Голова раскалывалась, спазмы резали живот, и меня шатало от слабости. С большим трудом, перемещаясь на коленях, я приблизился к решетке. Увидел проход и ряд камер на противоположной стороне. В той, что была правее, кто-то сидел, привалившись к стене, с закрытыми глазами. Или, вернее, с заплывшими от ударов. Судя по длинной фигуре и одежде, это был Верхний. Безнадежно испорченный дорогой костюм, разбитая и распухшая до неузнаваемости рожа, грязь и засохшая кровь. На шее висела кислородная маска, которую я разглядел благодаря светоотражающему смайлу. Маска издевательски ухмылялась из-под окровавленного рта. Тот самый инспектор? Я был слишком подавлен и напуган, чтобы думать о нем и о том, что означает его пребывание здесь. Выродки пытали его – мне этого было достаточно. И это меня доконало.
В проходе раздались шаги. Я упал набок и прикрыл глаза, словно дурацкое притворство могло отсрочить неизбежное. Лязгнул замок. Ко мне в камеру вошли двое выродков. Я смотрел на них из-под век. Босые, полуголые, истощенные на вид. Да, им есть за что нас ненавидеть, но это как-то не утешало. Один из них пнул меня ногой. Боль напомнила и о последствиях других ударов, нанесенных раньше. Невозможно терпеть, поневоле взвоешь. Выродки поняли, что я в сознании. Схватили меня и поставили на ноги.
Ну вот, сейчас и начнется. Я едва не обделался. Наверное, было нечем. Я не хотел подыхать, несмотря на полную безнадегу. Если бы я мог отключить эту крысиную возню в голове, лишавшую меня воли, мне, возможно, было бы легче умереть. Но прежде чем умереть, кажется, придется помучиться. Многочисленные видео доказывали, что выродки не упустят случая поразвлечься…
Они выволокли меня из камеры и протащили по проходу, мимо неподвижного (а может, уже мертвого) пленника. Завели в другую конуру, с дверью из толстого пластика. Посреди конуры стояли пластмассовые стол и стул. На столе горела керосиновая лампа. Ноги дрожали, да и весь я трясся, и выродкам приходилось меня поддерживать. Ждали долго, а может, мне так казалось – секунды тянулись как минуты.
Наконец дверь открылась, и появился еще один Верхний, только на этот раз не пленник. Нижняя часть его лица и нос были закрыты кислородной маской с рисунком – ухмыляющийся рот, запрещенная сигарета в зубах. Я находился не в том состоянии, чтобы оценить юмор. А Верхний смотрел на меня так, словно был не прочь пошутить. Чистенький, благоухающий, причесанный волосок к волоску, в хорошем костюме и сияющих туфлях, он чувствовал себя здесь вполне комфортно. Более того, он был здесь хозяином. И выродки ему подчинялись.
Нелегко принять очевидное, если оно противоречит всему, что ты знал до этого. Или думал, что знал. Верхний, отдававший приказы выродкам в их же вонючей тюрьме, возможно, посреди дикой зоны, – это поражало сильнее, чем какая-нибудь говорящая собака. И вводило в ступор. На мгновение я решил, что продолжаю торчать. Возможно, дурь все еще действует и меня тащит на «измене». Но потом боль снова растеклась по телу, будто оно было опутано разогревающейся проволокой. А это отрезвляет окончательно.
Верхний отлично понимал, насколько мне плохо. Он подошел вплотную, словно хотел показать, что не боится запачкаться. Или даже намекнуть, что я не так уж сильно виноват. Он долго и неотрывно пялился мне в глаза, пока я не начал моргать. От его непробиваемого превосходства меня еще сильнее лихорадило.
Потом он стянул маску. Улыбнулся мне. Зубы у него оказались не хуже, чем нарисованные. Наконец он сказал:
– Дайте ему воды.
Да! Воды. Он лучше меня знал, что мне нужно. Только после его слов я снова ощутил сжигавшую меня жажду.
Один из выродков принес полную миску воды, вполне возможно, дождевой. Я выхлебал ее, хотя Старшие предупреждали, что за пределами пограничной зоны все отравлено. Инфекция или изотопы – последнее, о чем мне следовало беспокоиться.
Когда я напился, Верхний заговорил тихо и вкрад-чиво:
– Ты знаешь, где находится твоя сестра?
– Кто? – тупо переспросил я.
Верхний слегка приподнял голову. Характерное движение – похоже, кто-то что-то нашептывал ему в скрытый наушник. А может, он советовался с кем-то через нейрочип.
Мне хотелось заорать: «Я ничего не знаю! Отпустите меня!» Но что-то подсказывало, что истерика ничем не поможет и от допроса в любом случае не отделаться.
Верхний терпеливо объяснил:
– Варма. Твоя напарница. Девушка, с которой ты принимал украденный препарат.
Отрицать было бессмысленно – меня наверняка обыскали, – и все же я зачем-то сделал попытку:
– Мы ничего не принимали.
– Да ладно тебе. Я даже знаю, где ты его взял. Поэтому повторяю вопрос. Ты знаешь, где она находится?
– Нет. Я спал, когда она… пропала.
– Допустим. Перед сном ты принимал препарат?
– Нет.
– А она?
– Н-нет.
Верхний продолжал изменившимся голосом, тембр которого напоминал голос Мастера Церемонии во время прэйва:
– Наверное, ты думаешь, что сдашь свою напарницу, если скажешь правду. Это не так. Возможно, ты сильно поможешь ей… и себе. Лучше подумай об этом. И подумай вот еще о чем. После одной дозы ты сумел вернуться, но это было трудно, не так ли? Судя по всему, она приняла, как минимум, две.
Он слишком много от меня хотел. Я не мог связно соображать. В голове мелькали только какие-то мутные обрывки мыслей, а боль от них была, как от осколков стекла.
– Итак, она приняла двойную дозу, – уверенно сказал Верхний, – и ты не знаешь, где она теперь. Ты хотел бы это узнать?
Я кивнул. Конечно, хотел бы. Разве не для этого я сбежал из лагеря?
– Прекрасно. Я тоже. Открою тебе большой секрет. Никто не знает, где она. И раз уж ты влез в это, – он щелкнул длинными тонкими пальцами, – нам придется продолжать.
Меня отвели в сарай почище и посветлее. Пока мы шли от одной наружной двери до другой, я увидел пять-шесть строений посреди пустыря, окруженного лесом мертвых деревьев, поодаль стояли несколько грузовиков и вертолет. По-прежнему лил дождь, и мне захотелось под землю, в уютный сумрак шахты. Захотелось так сильно, что скрутило низ живота. И не такой уж потерей казалась эта дерьмовая жизнь, если не удастся вернуться на рудник.
Комната, в которую меня втолкнули, смахивала на лагерный медпункт. Только вместо врача здесь была горбатая женщина-выродок, с передними зубами, торчавшими сквозь губы. Она не могла говорить, но двое сопровождавших меня ублюдков и так знали, что делать.
Посреди комнаты стояла зловещего вида койка, снабженная кожаными ремнями для фиксации. К такому невозможно приготовиться, хотя после слов «нам придется продолжать» я готовился. Я имею в виду пытку.
Наверное, я задергался, потому что выродки вцепились в меня сильнее. Теплая струйка потекла по внутренней стороне бедра. Мне не было стыдно, я испытывал только ужас. И, вероятно, под конец совсем обезумел, но втроем они справились. Навалились на меня, бросили на койку и затянули ремни так, что я с трудом мог шевельнуться. Разжали мне челюсти и вставили в рот резиновую воронку. Не знаю, хватило бы у меня силы воли откусить себе язык и захлебнуться кровью, но и с этим я опоздал.
Снова появился Верхний. Увидев мокрое пятно на моих штанах, он похлопал меня по плечу:
– Все не так плохо, как тебе кажется, мой юный друг.
Я ему не поверил. Верхний явно был способен на особо изощренное издевательство. Он достал из кармана упаковку с капсулами, отломил две и дал их горбатой. Скосив глаза, я следил за ней. В ее корявых пальцах капсулки знакомо блестели жидким золотом. Теплым и даже как будто живым. Двигалось оно совсем не так, как положено желеобразному веществу.
Меня немного отпустило. Если они всего лишь хотят увидеть, как меня вставляет… Вдруг мне повезет, и я сдохну под кайфом, даже не заметив этого? Ведь не может все закончиться тем, что меня отпустят, забудут о моем воровстве, побеге и я вернусь в свой барак. Это было бы слишком хорошо, а без прэйва и причащения два раза в день я начал забывать, что такое хорошо. И что такое надежда на лучшее.
Горбатая приготовила раствор золотистого цвета в прозрачной колбе. Жидкость заиграла еще сильнее, чем желе в капсулах. Затем уродина приблизилась ко мне со стороны темени и стала вливать дурь в воронку, постепенно, чтобы я не захлебнулся. Когда я проглотил все, Верхний подал знак горбатой, и та принялась лепить к моей голове какие-то штуки. Наверное, электроды. Я некстати вспомнил кое-что насчет электродов. «Когда тебя отправляют на перепрофилирование, – нехорошо посмеиваясь, говорил Фазиль, – последнее, что ты помнишь, – это как их цепляют на твою башку». И никто из наших ни разу не спросил, откуда он это знает. А сейчас я подумал: может, и неплохо было бы все забыть.
Я закрыл глаза, чтобы избежать взгляда Верхнего, следившего за мной с каким-то жадным интересом. Чего уставился, сука? Нет, кажется, я не произнес это вслух… Потом я как будто начал видеть сквозь сомкнутые веки. Под конец Верхний наклонился и прошептал мне на ухо:
– Притащи ее обратно, и я позабочусь о том, чтобы тебя не распяли на лагерной стене.
Но мне уже стали безразличны и он сам, и его обещания, да и моя собственная жизнь. Верхний, выродки, горбатая, потолок сарая, койка, ремни – все сдвинулось куда-то, за пределы новой странной темноты, свалившейся на меня, как падающий лифт.
Может, причиной была двойная доза. А может, дурь уже изменила меня. На этот раз «приход» оказался просто реактивным, только стартовал я не вверх, а вниз. И почти сразу же раздался тот жуткий вопль, что выдернул меня из сна, когда исчезла Варма. Он не был повторением или эхом – крик звучал и длился все время, пока меня не было в той темноте. И он по-прежнему притягивал, словно струна, захлестнувшаяся вокруг моего горла… нет, он тянулся из моей глотки, точно свитый из внутренностей буксировочный трос, который наматывался на барабан лебедки где-то в бесконечном отдалении.
Легкости и полета, как в прошлый раз, не было. Остались ощущения тела – какого-то изуродованного, частично отсутствующего, иначе устроенного, будто неправильно сложенная мозаика. Это не мешало движению, но внушало тревогу и чувство необратимой потери. Несмотря на отсутствие видимой ясности, для меня все было совершенно реальным – даже то, что нельзя представить: коридоры без стен, верха и низа; сила, разрывавшая сознание на части и тут же соединявшая заново, без швов, зато с лишними краями и бездонными провалами, в которых сияли черные звезды; тишина, звучавшая как сердцебиение; запах электрических барабанов прэйва; трясина, протягивавшая ко мне руки мертвых выродков; бескрайний радиоактивный лес с островом посередине. Меня несло рентгеновским ветром, часы шли в обратную сторону, шкала дозиметра в поле зрения налилась зловещим голубым цветом. Мне казалось, я безболезненно сбросил кожу и то, что было под ней. Мимо скользили какие-то тени, фрагменты тел; обломки слов разъедали память.
И вдруг до меня дошло: это лабиринт. Но не старая головоломка со стенами и тупиками, а порождение чужого безумия. Может, не такого и чужого – иначе я вряд ли уцелел бы. Я был уверен, что сам пока еще не лишился рассудка. Я ощущал себя отделенным от захватившего меня потока сознания. Непонятный и далекий от кайфа аттракцион для Подземного, лишенного фантазии. Но, возможно, благодаря этому и не слишком опасный.
Поделиться книгой: