Помоги проекту - поделись книгой:
По выходным Питер и его друзья-соратники по ракетостроению упаковывали свои творения, включая различные радиоуправляемые самолеты, в рюкзаки и прыгали на велосипеды. Они ехали в направлении Торгово-морской академии в Кингс-Пойнте. Иногда они оккупировали футбольное поле у самых ворот академии, чтобы запускать на нем свои ракеты «Эстес». Однако обычно их довольно быстро прогоняла охрана академии.
Иногда мальчикам удавалось убедить кого-нибудь из родителей довезти их до Рузвельт-Филда, откуда Линдберг поднял в воздух свой «Дух Сент-Луиса», чтобы лететь в аэропорт Ле-Бурже в Париже. Здесь была автомобильная стоянка и большое открытое пространство. Ребята заряжали ракеты самодельным порохом, иногда получая просто хлопок, иногда фейерверк, а иногда и неожиданный взлет баллистической ракеты (одна как-то понеслась на них как огнедышащий дракон и чуть не обожгла ничего не подозревавшего Гарри Диамандиса).
Одним из лучших созданий Питера и Билли стало семейство ракет «Монго» – «Монго-1», «Монго-2» и «Монго-3», каждая из которых была выше и мощнее предшественницы. Они создали автономную систему запуска на базе микросхемы-таймера 555 Timer IC, которая должна была последовательно запускать все три ракеты. Таким образом, один из друзей мог следить за запуском, а другой – фотографировать. Это позволило им занять первое место на конкурсе разработок ракет «Эстес» и в качестве приза получить сертификаты на покупку новых ракет. Расширяя свой арсенал и путешествуя по таблице Менделеева, Питер и Билли сделали важное открытие: оказалось, что хлорат калия обладает большей взрывчатой силой, чем нитрат калия.
Кроме того, Питер обнаружил некоторые важные свойства у перхлората калия, а именно что он не только очень взрывоопасен, но и при разложении сам выделяет кислород. Он покупал это бесцветное кристаллическое вещество, обычно используемое в фейерверках, боеприпасах, бенгальских огнях и двигателях больших ракет, коробками по 2,5 кг. В ходе экспериментов он сверлил отверстия в кассетах для фотопленки и закрывал их автомобильной кузовной шпатлевкой. Однако, чтобы устроить настоящий взрыв, перхлорат или хлорат калия нужно было соединить с каким-то горючим веществом, например с серой или алюминиевым порошком. При правильной концентрации смеси она «выстреливала» из залепленного отверстия; в противном случае получалось лишь шипение или вообще ничего не происходило.
Однажды зимой, ближе к вечеру, ребята собрались дома у Йона Линна. Они наполнили кассеты различными смесями, обмотали их скотчем и подожгли на обледенелой дороге. Одна из них полетела прямо в голову одному из парней, некоторые сработали так, как было задумано, а некоторые просто пшикнули и не двинулись с места. После проведения дополнительных экспериментов был разработан новый план: предлагалось взять одно из взрывных устройств в виде кассеты с перхлоратом калия и поместить его в воду, чтобы посмотреть, что произойдет (напомним, что для горения перхлората калия кислород не нужен).
Экспериментаторы побежали за дом, где у Линнов был плавательный бассейн, который на тот момент частично замерз. Одну из кассет они поместили в воду под лед, отошли немного в сторону и стали ждать и наблюдать. Секунды шли одна за другой, но ничего не происходило. Потом они услышали приглушенный звук, что-то вроде «бу-у-ушш!». Лед приподнялся на пару сантиметров (ребята при этом отступили еще назад), а потом вроде бы осел снова. Питер почувствовал облегчение. Потом раздался отчетливый и ужасающий треск. Сьюзен, мать Йона Линна, готовившая обед, вдруг почувствовала, что их дом сдвигается с места.
В общем, жизнь все яснее показывала, что этот пригородный участок слишком мал для воплощения ракетных грез Питера.
2
Первые разочарования
Питер сидел один в комнате общежития Гамильтон-колледжа на 1800 студентов, выдержанного в новоанглийском стиле. Колледж располагался в Клинтоне, Нью-Йорк, почти в пяти часах езды на север от Грейт-Нека. Университетский городок этого колледжа был очень красив, но уже через несколько недель Питер понял, что совершил большую ошибку.
Его как никогда сильно тянуло к космосу, химии и ракетостроению, однако в Гамильтоне он учился на подготовительных медицинских курсах, что вовсе не приближало его к профессии астронавта. И что еще хуже – не похоже, что он сможет специализироваться сразу по двум профилирующим дисциплинам: по биологии и физике. Здесь у него не было возможности выбрать сразу две профильные науки, не говоря уже о серьезном изучении космоса.
Питер оказался в Гамильтоне, потому что не чувствовал себя достаточно умным, чтобы учиться в одной из школ Лиги плюща, хотя его друзья по большей части поступили именно в эти заведения. А подготовительные медицинские курсы – это для спокойствия родителей. Парень, не знавший удержу, теперь вынужден был мириться с ограничениями.
Уже вскоре после прибытия в колледж он, 18-летний, написал в своем дневнике: «Приходится признать, что я передумал относительно Гамильтона. Мне нужен более широкий выбор дисциплин. Я пытаюсь выбрать в качестве основной дисциплины биохимию. Не знаю, удастся ли мне сделать это».
И на следующей странице: «Меня чрезвычайно беспокоит это противоречие, с которым я столкнулся в Гамильтоне (хотя я сильно надеюсь, что это неправда). Во-первых, я слышал, что здесь очень трудный предварительный экзамен, сложнее, чем во многих известных и “более сильных” учреждениях. И во-вторых, я не знаю, будет ли это учитываться в дальнейшем при подсчете баллов».
Когда Питер вернулся домой в Грейт-Нек на каникулы в День благодарения, он столкнулся с бывшим одноклассником Майклом Новембером, который теперь учился на первом курсе колледжа в Массачусетском технологическом институте (МТИ). Они договорились поиграть в теннис на корте в Шелтер-Бэй, чтобы немного потренироваться, а заодно и поболтать. Когда они встретились в один из сухих, но холодных дней поздней осени, Питер признался Майклу, который тоже учился в «продвинутом» химическом классе, что уже изголодался по точным наукам и технике. Всякий раз, когда в Гамильтон для проведения научной дискуссии приезжал приглашенный профессор, Питер пробирался поближе к нему и обязательно делал записи. «Я просто впитывал его, – рассказывал он другу. – Философия – великая наука, литература тоже прекрасна, но мне этого мало».
Майкл, который играл в футбол в одной из команд Грейт-Нека и любил математику примерно так же, как Питер любил космос, находился в совершенно иной ситуации. В промежутках между геймами Майкл рассказал Питеру о существующей в МТИ программе UROP (Undergraduate Research Opportunities Program), в рамках которой студенты получают возможность вести исследования в таких разных областях, как ядерная физика, городское планирование и солнечные фотоэлектрические системы для жилых домов.
Сам Майкл участвовал в экспериментах по ядерному синтезу, в том числе в сооружении уменьшенной версии «Токамака» – круглой стальной трубы с глубоким вакуумом внутри, в которой для ограничения синтеза используются магнитные поля. Руководителем проекта у него был профессор Луис Смаллин, который помог создать в институте факультет электротехнической инженерии и вычислительной техники, а в начале 1940-х возглавлял лабораторию излучений, как раз когда в ней разрабатывалась бортовая авиационная РЛС, использовавшаяся во время Второй мировой войны.
Питер прекратил игру. Он не мог поверить, что первокурсник может участвовать в экспериментах по ядерному синтезу. «Господи, это невероятно!» – только и сказал он.
Майкл также изучал курс теории относительности у профессора Джерома Фридмана, директора институтской лаборатории ядерной физики. Физику в его группе первокурсников преподавал профессор Генри Кендалл, который вместе с Фридманом занимался прорывными исследованиями в области субатомных частиц, называемых кварками[11]. В общем, к моменту окончания этого теннисного матча Питер уже неотступно думал о МТИ. Остаток каникул он провозился со своим автомобилем «понтиак транс-ам» с двигателем V8 и золотой жар-птицей на капоте. Он переделал впускной коллектор карбюратора таким образом, чтобы тот смог забирать больше кислорода, и вынашивал идею системы впрыска, в которой использовалась закись азота.
Вернувшись в Гамильтон после Дня благодарения, Питер обратился в МТИ, чтобы спланировать поездку туда на собеседование в начале января, и ему выслали комплект документов, необходимых для перевода. Он интересовался, может ли он на что-то надеяться: ведь МТИ был одним из самых авторитетных институтов в мире и перевестись в него было еще труднее, чем просто поступить. Однако наряду с этим Питер пытался извлечь максимум возможного из пребывания в Гамильтоне в плане науки вообще и космоса в частности, в том числе и за пределами университетского городка. Он стал два-три раза в неделю посещать занятия группы биологических исследований. Он искал профессоров и местных исследователей, так или иначе занимавшихся космосом. Он писал письма в НАСА, например такие:
Наконец наступил январь, Питер и его мать приехали в Бостон и направились в МТИ в Кембридже, через реку Чарльз. Питер и Тула прошли по Массачусетс-авеню, миновали Гарвардский мост[12], весьма истоптанную лестницу, прошли мимо ряда грандиозных колонн и далее до входа в дом № 77 на Массачусетс-авеню, к мраморной куполообразной ротонде в центре кампуса. Питер всматривался в каждую деталь, от надписи на греческом языке под куполом до тянувшегося впереди длинного коридора. Зимнее солнце вливалось через высокие окна, оставшиеся сзади, и заполняло вестибюль из белого известняка мягким приглушенным светом. Студенты в мешковатых куртках несли книги и рюкзаки, и их разговоры отдавались эхом в этом огромном пространстве. Вестибюль переходил в 250-метровый коридор, из которого открывался доступ в другие части студенческого городка. Тула, неравнодушная к архитектуре, подумала, что от этого здания просто захватывает дух, как от Пантеона в Риме. Питер не мог описать свои ощущения. Может быть, он почувствовал то же, что и его мать, когда впервые увидела их дом в Грейт-Неке, или то же, что и его отец, когда в первый раз увидел его мать в вечернем платье и понял, что это Она.
Питер и Тула медленно шли по длинному холлу, и Питер рассматривал объявления и рекламки на досках объявлений и в витринах. Было тут и объявление об исследовательской программе UROP, о которой рассказывал Майкл Новембер. Один из студентов рассказал Питеру и Туле о «МТИ-хендже»: каждый год в течение нескольких дней в конце января лучи заходящего солнца пронизывают насквозь сразу семь зданий, находящихся на одной линии на северном краю Киллиан-корт, и достигают восьмого; наблюдать это лучше всего с третьего этажа.
Зал, который в кампусе обычно называют «Бесконечным коридором», проходит через части зданий 3, 4, 7, 8 и 10. Для всеобщего упорядочивания в МТИ используются номера, которые присваиваются зданиям, аудиториям и даже студентам. В двери аудиторий были вставлены непрозрачные стекла сливочного цвета, и на них от руки были написаны черным названия факультетов и имена профессоров (они напомнили Питеру двери, которые он когда-то видел в старых детективах). Питеру захотелось открыть все двери и посмотреть, что скрывается за каждой из них. При этом он был необычно молчалив, но старался вникать во все детали. Вместе с мамой они миновали здания 10 и 11 и остановились у здания 8 – физического факультета. Этот факультет был создан еще в XIX веке основателем МТИ Уильямом Бертоном Роджерсом, и среди его преподавателей и выпускников можно выделить ослепительную плеяду лауреатов Нобелевской премии и других величайших умов, от Ричарда Фейнмана (квантовая электродинамика), Мюррея Гелл-Манна (элементарные частицы), Сэмюэла Тинга и Бертона Рихтера (субатомные частицы) до Роберта Нойса (Fairchild Semiconductor, Intel), Билла Шокли (полевые транзисторы), Джорджа Смута (реликтовое излучение) и Филиппа Моррисона (Манхэттенский проект, популяризация науки). В первые годы после запуска первого искусственного спутника Земли и успеха программы «Аполлон» физические классы в МТИ были переполнены.
Питер и его мать держали путь на факультет биологии. С родителями он достиг взаимопонимания в отношении того, что, если его примут в МТИ, он все равно не уйдет с подготовительного медицинского отделения в Гамильтоне. Но здешний биологический факультет как минимум открывал ему гораздо более широкие возможности. Возвращаясь, Питер и Тула вновь прошли по тому же коридору, рассматривая другие фотографии, плакаты, объявления клубов и сообщения о разных мероприятиях, от танцев в стиле сальса до созерцания звезд. Перед отъездом Питеру необходимо было побывать на двух факультетах. В первую очередь это было здание 37, отведенное астрофизикам. Эта область была одновременно и эфемерной, и реальной, и ее обитатели пытались с помощью слов и уравнений интерпретировать яркие цвета, структуры и формации, наблюдаемые в космосе.
Последней остановкой в ходе их прогулки стало здание 33 аэрокосмического факультета (AeroAstro), который подготовил больше астронавтов, чем любое другое учреждение США (конечно, за исключением военных академий). Именно здесь военные офицеры проходили авиационную подготовку во время обеих мировых войн. Здесь проходили решающие испытательные полеты на гиперзвуковых скоростях. В 1963 году Базз Олдрин получил здесь степень доктора философии. Другие астронавты – Джим Ловелл («Аполлон-13»), Эд Митчелл («Аполлон-14») – проходили здесь вводный курс астронавигации. На одной из фотографий была запечатлена группа астронавтов НАСА во время посещения ими Лаборатории измерительных приборов, в том числе астронавты с «Аполлона-1» Вирджил (Гас) Гриссом, Роджер Чаффи и Эд Уайт, погибшие во время предстартовых испытаний. Рядом с ними – бывшие студенты МТИ астронавты Дэйв Скотт, Расти Швейкарт и Джим Макдивитт.
Питер читал краткую историю факультета: Чарльз Старк Дрейпер (Док) поступил в МТИ в 1920-х, а в 1930 году основал здесь Лабораторию измерительных приборов. Ошеломленный Питер продолжал читать. Здесь, в Лаборатории измерительных приборов, была разработана инерциальная система наведения для «Аполлонов», то есть фактически компьютер, который обеспечил полет человека на Луну. Прямо вот здесь! И в то время, когда компьютеры занимали целые залы, пишущие машинки с копиркой были нормой во всех учреждениях, а телевидение было черно-белым! Небольшая команда из МТИ придумала, как использовать новую технологию, интегральные схемы, чтобы доставить человека и оборудование на Луну, а потом вернуть обратно. У фанатов бейсбола есть стадион «Ригли-Филд», у поклонников гольфа – Сент-Эндрюс, у отчаянных серфингистов – Маверик, у альпинистов – гора Чогори (K2). А для Питера священное место было здесь.
Он как зачарованный смотрел на космические реликвии, в том числе на части марсианского зонда, сделанного в Лаборатории измерительных приборов. Его сделали еще в начале 1960-х, он никогда никуда не летал, но на основе использованной в нем технологии были созданы компьютеры, управлявшие «Аполлонами». МТИ получил от НАСА контракт на создание компьютера системы наведения в августе 1962 года, менее чем через три месяца после знаменитой речи Кеннеди. Джим Уэбб, администратор организованного тогда НАСА, знал Дока Дрейпера, инженера, изобретателя инерциальных систем и пилота, который сам проверял созданные им элементы, летая на самолетах. По воспоминаниям Дрейпера, Уэбб позвонил ему и сказал: «Док, вы сможете разработать систему наведения и навигации для “Аполлона”?»
– Да, конечно, – ответил Дрейпер.
– И когда она будет готова? – спросил Уэбб.
– Когда вам нужно, тогда и будет, – ответил Дрейпер.
– А как я узнаю, что она будет работать?
– Я полечу вместе с ней и буду управлять ею для вас, – сказал Дрейпер, формально предложив себя в астронавты в свои 60 лет.
Дрейпер не мог знать, что он и его группа действительно сумеют создать компьютер, способный доставить людей на Луну. Никто и никогда еще не делал этого. Но Дрейпер не колеблясь взял на себя риск, сказав «да» и, таким образом, пообещав решить одну из самых сложных технических задач в истории человечества. Он верил в себя и в свою команду. Гуляя по лабораториям, Питер записал еще одно замечание, на этот раз связанное с другим его кумиром, Вернером фон Брауном, которого в начале работ по программе «Аполлон» спросили: «Может быть, дела у нас шли бы намного лучше, если бы мы сотрудничали с русскими?» На это фон Браун ответил: «Если бы мы сотрудничали с русскими, такой программы не было бы ни у нас, ни у них». Поэтому Питер записал: «Америка попала на Луну благодаря конкуренции».
Когда Питер и Тула уже поздним вечером вышли на свежий воздух, Питер думал о том, какие курсы и предметы он должен здесь освоить и с какими революционными техническими достижениями он должен познакомиться. Потому что возможности здесь были просто безграничные.
После своего турне Питер вернулся в Гамильтон обеспокоенным. МТИ стал для него еще одним напоминанием о дерзновенности НАСА и о том, чего удалось достичь менее чем за десятилетие. Он мечтал, чтобы эти славные дни вновь вернулись. Но 1970-е были во многом противоположны 1960-м. Теперь деньги шли на войну во Вьетнаме и на решение множества социальных проблем.
В 1960-х годах бюджет НАСА составлял примерно 1 % общего объема федерального бюджета и достиг своего максимума в 1965 году, когда на НАСА работало более 400 000 сотрудников и подрядчиков[13]. К 1979 году доля НАСА в федеральном бюджете уменьшилась вдвое, а число наемных сотрудников сократилось примерно до 20 000. НАСА пришлось отказаться от программы отправки космического корабля для облета знаменитой кометы Галлея, которая в 1986 году должна была подойти к Земле достаточно близко, после чего она не появится целых 75 лет. Полеты «Аполлонов-18, -19, -20» тоже были отменены, хотя большая часть оборудования была уже куплена и изготовлена. Луна была покорена, и теперь критики говорили, что правительство «запускает в космос деньги». Проектирование и разработка «Шаттлов» задерживались, а планы создания американской космической станции на низкой околоземной орбите даже перестали разрабатываться. Фанаты космоса задавались вопросом, что же будет дальше. Их мечта умирала на глазах.
Питер написал обращение и разослал его всем выборным руководителям, каких смог найти, от местных представителей до советника президента Джимми Картера по космическим делам. В нем он выражал свою озабоченность по поводу «медленной, но верной деградации целей и бюджета космической программы США». Он собрал около двухсот подписей студентов и преподавателей Гамильтона. Затем написал письмо, которое, как он надеялся, будет опубликовано в научном журнале Omni:
В начале февраля 1980 года в Гамильтоне прочел лекцию приглашенный профессор Джим Арнольд, основатель химического факультета в Университете Сан-Диего, консультант НАСА и один из первых исследователей образцов горных пород и почвы, доставленных с Луны. Арнольд говорил о полезных и обильных ресурсах, которые можно будет добывать на Луне и ближайших астероидах. Питер никогда раньше не слышал о возможности добычи металлов – никеля, железа и платины – на астероидах. После лекции он встретил двух студентов, представляющих организацию, которую они называли «международной школой будущего», и мечтающих о создании «космического микрополиса». Возвращаясь пешком в общежитие, Питер смотрел на карты, которые они ему дали. Это был хороший вечер, но лекций в Гамильтоне было мало, а из МТИ не будет никаких вестей еще как минимум шесть недель.
Основным курсом на подготовительном отделении для медиков в Гамильтоне был курс введения в биологию профессора Франка Прайса. Он был довольно трудным, и считалось, что он используется для отсеивания некоторого числа студентов. При этом 80 % курса составляло изучение и препарирование эмбриона свиньи.
В группе Питера было около 80 студентов, и ее расписание включало в себя три часа теоретических занятий и три часа лабораторных работ в неделю. В первый день занятий профессор Прайс, преподававший биологию в Гамильтоне уже пять лет, завел строгий разговор о важности аккуратного и уважительного обращения с эмбрионами свиньи. Он предупредил, что «поросята ни при каких обстоятельствах не должны покидать лабораторию». На двух студентов приходился один поросенок; пособия по данному курсу были посвящены в первую очередь физиологии, функциям различных органов, а также закономерностям циркуляции крови через сердце, легкие, желудок и печень.
За две недели до важнейшего экзамена по препарированию Питер заболел ветрянкой, и ему пришлось провести неделю в институтском лазарете. Он пропустил очень важные занятия в лаборатории, в частности методы тестирования. Он понимал, что если не сдаст этот экзамен на хорошую оценку, то у него не будет шансов на поступление в элитную медицинскую школу и он не сможет учиться в МТИ. Так что провалиться на этом экзамене он не мог. Эта мысль всю ночь не давала ему покоя. В конце концов у него созрел план: на выходные «одолжить» где-то эмбрион свиньи и попрактиковаться на нем. Он заручился поддержкой Филиппа, своего напарника по занятиям в лаборатории и соседа по общежитию. Они договорились, что после занятий Филипп как бы случайно смахнет эмбрион свиньи в сумку для книг, которую Питер будет держать открытой.
В следующий понедельник профессор Прайс попросил всех внимательно выслушать его. Выглядел он при этом не очень-то веселым. «Мне стало известно, – сказал он, – что украден зародыш свиньи. Я бы хотел, чтобы тот, кто сделал это, соизволил в этом признаться. А если вы знаете, кто это сделал, вы обязаны, согласно нашему кодексу чести, сообщить об этом». Питер в ужасе оглянулся через плечо на Филиппа. Дело в том, что студенты Гамильтона в самом начале подписывали обещание соблюдать здешний строгий кодекс чести. Поэтому бесчестный поступок означал исключение или автоматический «неуд» по данному курсу. Похищенный поросенок длиной около 30 см лежал, завернутый в пропитанные формальдегидом бумажные полотенца, в полиэтиленовом пакете в задней части холодильника в общежитии. Вернувшись к себе после занятий, Питер узнал, что дела совсем плохи: по слухам, напарник собирается сдать его.
Жизнь кончена, подумал Питер. Он выпросил у напарника сутки, в течение которых он попытается решить проблему самостоятельно. В панике Питер и Филипп встретились и решили избавиться от улик. Они прошли по кампусу, осматривая мусорные баки и разные укромные места. Они искали место, в котором злополучного поросенка можно было бы спрятать так, чтобы его никогда не нашли. В ту же ночь Питер и Филипп отправились в лес (Гамильтон находится в сельской местности в окружении сотен гектаров лесных угодий). Тело поросенка было предано земле, и место захоронения было помечено. Питер не мог думать ни о чем другом, кроме как о том, что теперь его исключат, его семья будет опозорена и его никогда уже не примут в МТИ. Он по-настоящему страдал.
Питер позвонил отцу. В это время Тула и Гарри играли в карты в гостях у друга. Гарри извинился за то, что вынужден принять звонок, и вернулся более чем через час. Когда Тула спросила его, что случилось, Гарри сказал, что дело улажено. Питер рассказал отцу о своих неприятностях и сказал, что собирается на следующий день пойти и сознаться.
Гарри Диамандис внимательно выслушал сына. После долгой паузы он предложил сыну другой вариант: обратиться к врачу лазарета и объяснить ситуацию. Гарри приезжал к Питеру, когда тот болел, и нашел, что врач кампуса – добрый и умный человек. Врача следует превратить в союзника, сказал Гарри. Он сможет поговорить с профессором Прайсом, Питер вернет поросенка в лабораторию, ну и конечно, придется все откровенно рассказать профессору.
Питер вернулся в лес и эксгумировал тело поросенка. Под вечер он вошел в лабораторию профессора Прайса. Когда он доставал поросенка из мешка, руки у него тряслись. Профессор Прайс видел, что Питер мертвенно бледен и, по-видимому, готов заплакать. Следует сказать, что поросят у профессора, случалось, крали и раньше. В частности, он имел удовольствие видеть их повешенными в студенческих общежитиях или подброшенными просто шутки ради в кровати и в ванные комнаты. Профессор Прайс, с которым уже поговорил врач из лазарета, спросил Питера: «Вы подготовились должным образом?» Питер кивнул, сдерживая слезы, и сказал, заикаясь: «Я так виноват…» При этом он посмотрел на профессора:
Через несколько недель Питер получил письмо из МТИ. И его глаза опять наполнились слезами. «Питер, от имени приемной комиссии я рад предложить вам учиться в МТИ…»
Фактически профессор Прайс дал ему второй шанс. Так что все, никаких больше легких путей и отступлений от правил. Зачисление в МТИ – это подарок судьбы! Он сможет снова войти в Бесконечный коридор, открыть нужные двери, вступить в нужные клубы и, возможно, даже начать делать что-то по-настоящему свое.
3
«Пит в космосе»
Вскоре после перехода в МТИ, осенью 1980 года, Питер получил новое прозвище: «Пит в космосе». Более того, его собратья по корпорации «Тэта-Дельта-Хи» для краткости именовали его просто «ПИС» (по первым буквам от «Pete In Space»), дразнили «юным космонавтом» и склоняли на все лады выражение space out, означающее и «халтурить», и «ловить кайф», и «отвлекаться, отключаться». Но Питер был счастлив, что учится в МТИ, и к этим дружеским насмешкам относился спокойно.
С каждым днем он все больше восторгался разнообразием здешних программ в области биохимии, информатики, электротехники, астрофизики, аэронавтики и астронавтики. Новое место учебы представлялось ему ослепительным храмом науки. Однако, странствуя по ответвлениям Бесконечного коридора и просматривая объявления, плакаты и стенгазеты, он обнаружил, что кое-чего здесь все-таки не хватает, а именно: в МТИ не было студенческой космической группы.
«Ладно где-нибудь еще, но как могло случиться, что в МТИ нет студенческой космической группы?» Питер пошел к администраторам кампуса в надежде узнать у них насчет студенческих клубов, так или иначе связанных с космосом. Увы, были компьютерные клубы, астрономические клубы, а вот космического клуба не было. Ему сказали, что, если он хочет создать клуб, ему нужно собрать четыре подписи и придумать название.
Питер получил подписи от членов братства и одного друга и составил список возможных названий: «Студенческое космическое общество», «Дети Икара», «Студенты за сохранение будущего», «Студенты за исследование и освоение космоса», «Будущие астронавты Америки» и «Будущие астронавты МТИ». Все варианты с «будущими астронавтами» (space cadet) он отверг, поскольку узнал, что это выражение очень популярно у местных наркоманов. В конце концов он остановился на названии «Студенты за исследование и освоение космоса» (SEDS), поскольку оно лучше всего отражало миссию создаваемой группы. Он изготовил пару сотен листовок и расклеил их по всему кампусу, причем особенно тщательно выбрал для них главное место – в Бесконечном коридоре. Аббревиатуру SEDS он изобразил большими печатными буквами с помощью переводного шрифта и приписал толстой ручкой: «Если вы связываете свое будущее с космосом, приходите ко мне в студенческий центр».
В свои 19 лет Питер уже справлялся с огромной учебной нагрузкой и участвовал в двух студенческих научно-исследовательских проектах, один из которых был связан с космосом, а другой – с его подготовительным медицинским курсом. Часто он был настолько занят в лаборатории, что возвращался в общежитие только к трем часам утра. По линии медицины он исследовал в генетической лаборатории Грэма Уокера нестабильность плазмид для определенного типа плазмы PKM-101 у E. coli. Его космический исследовательский проект относился к Лаборатории систем «человек – летательный аппарат» (MVL)[14] факультета аэро– и астронавтики в здании 37.
Питер работал на первом этаже, где не было окон, а дизайн, шкафы, полы и даже кое-какое оборудование, казалось, не менялись как минимум полвека. Но все это возвращало его во времена реализации программы «Аполлон».
Работа Питера в MVL была далека от гламурной, но она ему нравилась. Эта лаборатория исследовала в основном психологические и когнитивные ограничения, с которыми сталкивается человек в самолете или в космическом корабле. Она была основана в 1962 году и тесно сотрудничала с НАСА в изучении так называемой «космической болезни» у астронавтов на ранней стадии программы «Аполлон». Теперь у них был новый контракт с НАСА на работу с новым поколением астронавтов, специалистов по полезной нагрузке и ученых, готовившихся к проведению экспериментов в космосе на борту «Шаттлов». Питер помогал разрабатывать и делать электрогастрограф – прибор для регистрации электрической активности желудка при укачивании (морской болезни). В этом же учебном году, но позже он собирался начать исследование непроизвольных движений глаз (нистагма), также появляющихся у астронавтов при укачивании, и разработать специальный прибор для их отслеживания. Питеру сказали, что он мог бы работать с астронавтами индивидуально. Кроме того, он знал, что в НАСА поговаривают о том, что им нужно больше врачей-астронавтов для будущих полетов «Шаттлов» и что у них уже есть кое-какие планы в отношении будущей космической станции. Официально Питер числился будущим медиком, но на самом деле он неистово рвался в астронавты.
Первое заседание SEDS было назначено на вечер среды, и Питер нервничал, ожидая людей в заранее забронированном помещении на третьем этаже студенческого центра «Страттон». Записалось на эту встречу всего пять человек, и он боялся, что вообще никто не придет. Он с тревогой наблюдал, как студенты проходили мимо… мимо… Некоторые останавливались, как будто собираясь войти, но затем продолжали свой путь. Он волновался, грыз ногти (с этой дурной привычкой он пока так и не смог покончить). Но вот несколько человек отважились и вошли, потом еще несколько. К его большому облегчению, в зале вскоре собралось около 30 человек, что можно было считать неплохой явкой.
Питер поприветствовал собравшихся и рассказал немного о себе, поведав, что он прошел весь курс – «Звездный путь», «Звездные войны», «Аполлон». Он говорил о том, почему сейчас самое время создать студенческую космическую организацию: «Мы сегодня обсуждаем наше будущее. И мы не можем позволить близоруким политикам определять его. Мы сами должны встать на защиту космического будущего».
Питер говорил об импульсе, порожденном программой «Аполлон» в 1960-х и заметно ослабевшем в 1970-х, ко времени «Аполлона-17», о зондах «Вояджер», исследующих межзвездное пространство, и об американской космической станции «Скайлэб», запущенной с помощью модифицированной ракеты «Сатурн-5» и впервые продемонстрировавшей возможности технологии космических станций. Но со временем прогресс замедлился, программа «Шаттл» тормозилась, в то время как ее бюджет разрастался («Шаттл» даже называли «космическим кораблем за девять миллиардов, который отказывается летать»), и у НАСА не было никаких новых планов пилотируемых полетов ни на Луну, ни куда-либо еще. Интерес к космосу в обществе ослаб. Питер активно интересовался всеми побочными технологиями, появившимися в связи с космической программой, – беспроводными приборами, компактными интегральными схемами, например для навигации, имплантируемыми кардиостимуляторами и сублимированными продуктами.
«Наша цель, – говорил Питер, удивляясь собственному энтузиазму, – состоит в том, чтобы просвещать наше правительство, частную промышленность и население в целом в отношении преимуществ сильной космической программы».
Его спросили, будет ли он рассматривать вопрос о том, чтобы встроить группу SEDS из МТИ в общенациональную космическую группу L5, сформировавшуюся на основе идей физика Джеральда О’Нила из Принстонского университета. Автор «Высокого рубежа» и основатель Института космических исследований О’Нил говорил о целесообразности создания колонии примерно на 10 000 человек в зоне L5 между Землей и Луной, где их силы притяжения уравновешивают одна другую и где космический аппарат может надолго оставаться, держась на расстоянии более 350 000 км от Земли.
Питер отрицательно помотал головой. «Я хочу, чтобы это была организация студентов и для студентов», – ответил он.
В заднем ряду поднял руку человек, назвавшийся Эриком Дрекслером. «Я думаю, что Питер создает организацию, которой будут руководить студенты, – сказал Дрекслер. – Я не думаю, что ему следует присоединяться к группе L5». Дрекслер два года работал в Принстоне у О’Нила и занимался разработкой рельсотрона – электромагнитной катапульты для «выстреливания» полезных грузов и космических аппаратов с поверхности Луны. Он получил в МТИ степень магистра в области авиационной техники, и темой его диссертации был высокоэффективный солнечный парус для перемещений в космосе. Кроме того, он собирался получить степень доктора философии в области молекулярной нанотехнологии.
Потом Питер записал имена и адреса, и собрание закончилось. Он задержался, чтобы ответить на вопросы и провести мозговой штурм относительно будущего SEDS. Когда он вышел на улицу, воздух был еще теплым, а небо – чистым и звездным. И мир показался ему великолепным. Это чувство он уже испытал раньше, когда шел по Бесконечному коридору с уверенностью, что вот сейчас вступает в огромный новый и вполне реальный мир. Гуляя по территории кампуса и глядя на плакаты и объявления, Питер чувствовал, что может прикоснуться к будущему, просто протянув руку.
Вскоре филиалы SEDS появились в Принстоне и Йеле. Филиал в Принстоне организовал Скотт Шарфман, а в Йеле – Ричард Соркин, оба приятели Питера по школе в Грейт-Неке. Питер, Скотт и Ричард подготовили четырехстраничный документ и инициировали подачу общенациональной петиции в адрес недавно избранного президента Рональда Рейгана и конгресса США, чтобы убедить их в необходимости финансирования разработки спутников, работающих на солнечной энергии, создали логотип клуба с изображением «Шаттла» и отправили тщательно сформулированное письмо в журнал Omni, известный своим пристрастием одновременно к естественным наукам и к лженауке. В этом письме они утверждали, что «неуклонная деградация целей и бюджета космической программы США ставит под угрозу наше будущее и требует организованного ответа всего студенчества нашей страны… Мы призываем вас и других студентов вашего колледжа создать у себя отделение SEDS и присоединиться к нам во имя нашего общего дела». Международная штаб-квартира SEDS была открыта на Мемориал-Драйв, 372, по местонахождению братства Питера.
Журнал Omni опубликовал их письмо в апреле 1981 года. В этом же месяце был наконец запущен космический челнок «Колумбия» STS-1, что привлекло к теме космоса международное внимание и вызвало очередной прилив национальной гордости. Это было первое из четырех запланированных орбитальных испытаний «Шаттлов», которые должны были стартовать как ракеты, перемещаться по орбите как космические корабли, а потом возвращаться на Землю как планеры. Кроме того, это был первый в мире многоразовый пилотируемый космический корабль и первый полет американских астронавтов после почти шестилетнего перерыва. Тысячи зрителей следили за стартом «Шаттла» из Космического центра Кеннеди с пляжей через Индиан-Ривер. Когда пошли последние секунды обратного отсчета времени, толпы начали скандировать: «Давай, давай, давай!» Когда корабль «Колумбия» начал подниматься, люди заревели, закричали, начали молиться. В один прекрасный день, возвращаясь домой после занятий, Питер остановился в дверях. В вестибюле общежития было множество деревянных почтовых ящиков, в том числе и его, Питера, ящик. Так вот, его ящик был битком набит письмами. Они лежали плотно, как карты в колоде, только некоторые из них торчали под какими-то странными углами. Что это – шутка? Питер осторожно вытащил письма, проверил конверты – они были подписаны разными почерками, и на них были разные марки и штемпели. Он сел и начал читать их прямо в вестибюле. Студент из Бомбея хочет организовать у себя филиал SEDS. Женщина из Университета Аризоны хочет собрать студентов-единомышленников и открыть филиал SEDS в Финиксе. Мужчина из Лаббока, Техас, написал, что он изучает «экосистемы колоний, рельсотроны и др.», чтобы выйти в космос, «если у Дяди Сэма это не получится». Студент инженерного факультета из Торонто написал: «Мне трудно выразить словами свою реакцию на вашу идею; самым точным, вероятно, будет “экстаз”. Организованное выступление студентов в поддержку космической программы давно назрело, и ваша инициатива вновь разбудила во мне долгожданное чувство оптимизма». Он предложил сделать SEDS не только национальной, но и международной организацией и, кроме того, предложил себя в качестве канадского координатора.
Письма шли пачками день за днем. Соседи Питера обратили на это внимание, и его поначалу сомнительная кличка ПИС теперь произносилась с оттенком уважения.
За следующие два года SEDS из небольшой группы «на три кампуса» превратилась в студенческую ассоциацию почти с сотней отделений в Соединенных Штатах и за рубежом. Питер проехался по ближайшим отделениям, ухитряясь распространять информационные бюллетени и одновременно сдавать экзамены. Он отрабатывал технику публичных выступлений, добиваясь нужных интонаций и обретая уверенность в себе, а также приобрел первый опыт сбора средств, попытавшись собрать $5000, чтобы покрыть расходы на распечатку и рассылку информационного бюллетеня SEDS по всем филиалам. Встречи для сбора средств удавалось организовать с помощью друзей и преподавателей, но попросить денег – с этим у Питера были проблемы: он очень боялся отказов.
Собираясь на встречу с руководителями лаборатории Дрейпера, первым серьезным успехом которой стала знаменитая система наведения для «Аполлонов», разработанная под руководством Дока Дрейпера, Питер понимал, что ему нужно выложиться по максимуму. И на этот раз он превзошел сам себя. Сотрудники лаборатории Дрейпера похвалили его, сказали, что им очень понравилось то, что Питеру удалось сделать с SEDS, но что лаборатория у них некоммерческая и они не могут помочь ему деньгами. Питер понимающе кивнул, но уже на выходе из лаборатории у него появилась новая идея. Он вернулся и спросил: «А вот эти информационные бюллетени, которые мне нужно распечатать… Может быть, вы сможете распечатать их здесь, у себя?» Ответ был положительным. Питер набрался смелости и продолжил: «А может, вы тогда уж и разошлете их по нашим филиалам?» Ему снова ответили «да». Это стало для него уроком, который Питер взял на заметку.
Питер организовал конференции в соседних университетах – Университете Тафтса, Гарварде, Бостонском университете – с участием известных людей из академических кругов, из НАСА и из других авторитетных групп, связанных с космосом. Первая ежегодная международная конференция SEDS состоялась в июле 1982 года и продолжалась четыре дня, причем выступавший от имени НАСА заместитель руководителя этой организации Ханс Марк говорил в основном о военных аспектах исследования космоса. Еще одним подарком судьбы стало для Питера приглашение на конференцию ООН по космосу в Вене. И здесь речь должна была идти в основном уже о мирном и неправительственном использовании космоса.
Питер взял самый дешевый билет на самолет, который смог найти. Он летел в Австрию вместе с Бобом Ричардсом, тем самым будущим инженером из Торонто, который написал ему, прочитав его письмо, опубликованное в Omni. Боб имел дипломы инженера-технолога и специалиста по авиа– и ракетостроению и создал ячейку SEDS в Торонто. Он учился в Корнеллском университете и работал ассистентом у Карла Сагана, астрофизика, космолога и известного популяризатора науки. Другом и союзником Питера и Боба стал еще один студент, Тодд Хоули, который создал ячейку SEDS в Университете Джорджа Вашингтона, где в 1982 году прошла международная конференция SEDS. Тодд, который говорил по-испански, по-французски и по-русски, числился в своем университете прекрасным специалистом по экономике, а также по славянским языкам и литературе. Хоули познакомил их с Дэвидом Уэббом, который был председателем неправительственной космической конференции ООН.
Питер, Боб и Тодд были настолько едины в своем видении будущего и настоящего, что всех троих стали часто называть одним именем – «Питербобтодд». К тому же все трое были одинакового роста; правда, у Питера были каштановые волосы с пробором, у Тодда – светло-каштановые волосы и круглые очки в проволочной оправе, а Боб был кудрявым блондином с небольшой рыжиной и с лицом херувима. Тодд считал, что космос может устранить все различия. Боб рассматривал покорение космоса как следующий этап эволюции человечества. Питера же интересовала космическая техника, и, кроме того, он просто был очарован космосом как таковым.
Питер и Боб нашли себе дешевые билеты австрийской авиакомпании Arista Air, а Тодд отдельно от них отправился в Вену с подружкой Мэри Энн. Примерно через девять часов полета Питер и Боб были разбужены лаконичным голосовым сообщением, что садиться они будут не в Вене, а в Будапеште. После посадки в Венгрии, которая тогда была еще частью социалистического восточного блока, на борт самолета поднялась военная полиция с оружием и собаками. Боб сразу же решил, что их самолет угнали. Питер достал камеру и собрался фотографировать, но офицер приказал ему убрать ее. Самолет торчал на взлетной полосе, и Питер и Боб ждали, волновались и изнемогали от жары. В конце концов им объявили, что все находящиеся на борту граждане Австрии должны выйти из самолета и сесть в автобус. По-видимому, авиакомпания не уплатила сборы за посадку в Австрии. Питер и Боб остались в своих креслах, и самолет в конце концов вылетел в Вену. Оба они задавались вопросом, не будет ли и остальная часть их поездки столь же необычной.
На следующий день Питер и Боб встретились с Тоддом и Мэри Энн, и все вчетвером отправились на конференцию ООН. У фасада величественного здания, украшенного флагами десятков стран, рядом с грузовиками со спутниковыми тарелками были припаркованы конные кареты. Питер сфотографировал один такой грузовик с надписью «Москва, СССР». Он присутствовал на тематических заседаниях «Завтрашние миротворцы», «Центры дистанционного зондирования» и «Получение информации о землепользовании из космоса». Он сидел за одним столом с человеком, который рассказал ему, что оставил свою научную работу в рамках рейгановской программы «Звездных войн», поскольку считал, что она представляет опасность. Он также сказал Питеру, что у него украли паспорт и что с ним пытается подружиться женщина – агент КГБ.
На второй день пребывания в Вене Питер, Боб и Тодд стояли утром в вестибюле и изучали список ораторов. На следующий день должны были выступать трое. Внезапно Боб взволнованно прошептал: «Смотри, это Артур Кларк!» Тодд не поверил своим ушам. А Питер, не знавший о богоподобном статусе Кларка, спросил: «И что?» Кларк был автором «Космической одиссеи 2001 года», автором идеи геостационарных спутников и футурологом, заслужившим титул «пророка космической эры».
Пока Боб и Тодд глазели на Кларка, Питер сказал: «Давайте подойдем и поговорим с ним». Прежде чем остолбеневшие Боб и Тодд смогли среагировать, Питер уже направился к Кларку, окруженному людьми. Питер пробился к Кларку на расстояние вытянутой руки и показал на Боба и Тодда:
– Мы из SEDS, и…
Кларк просто повернулся и ушел. Питер помотал головой. Он не мог с этим смириться. Боб был смущен нахальством Питера. По мере того как толпа медленно заполняла аудиторию, чтобы послушать Кларка, Питер быстро продвигался вперед и захватил места в переднем ряду сидений. Кларк говорил о будущем телекоммуникационной отрасли. Несколько десятилетий назад он написал известную статью в Wireless World, в которой ввел понятие геостационарной орбиты и предложил использовать космические спутники для глобальной системы связи.
Концепция геостационарных спутников совершенно очаровала Питера, и он решил, что нужно обязательно встретиться с Кларком. Он шепнул Бобу: «Надо с ним поужинать». Боб в ответ только закатил глаза.
По окончании беседы Питер снова перехватил Кларка:
– Мистер Кларк, мы из общества «Студенты за исследование и освоение космоса», и мы бы хотели пригласить вас на ужин, – начал Питер, как только Кларк освободился от интервьюеров. – Вот наш телефон и номер комнаты в отеле. Мы должны рассказать вам о том, что мы делаем.
Кларк посмотрел на трех героев и сказал со своим глубоким британским акцентом:
– Я вам позвоню.
Теперь Питер и Боб сидели в номере на кроватях и смотрели на телефон. Они даже решили поспорить, позвонит Кларк вообще или нет. Питер был уверен, что позвонит, а Боб был настроен скептически. То и дело они посматривали на часы: 17:30… 17:35… 17:50. И вдруг: «дзззинннь». Питер схватил телефон, Боб затаил дыхание. Питер сказал: «Угу, да, хорошо, “Интерконтиненталь”, конечно». И вернул трубку на базу.
– Ну же! – взмолился Боб.
– Это Артур, – бесстрастно сказал Питер. – Он сказал, что не может позволить нам пригласить его на ужин…
Поделиться книгой: