– Теперь уже и он, казалось, встревожился и, всматриваясь в лицо Шерри, признал, что не все увиденное им в его снах или грезах в точности соответствует той истории, которая дошла до него через разделяющие нас наяву, в часы бодрствования, века, земли и языки. В его переводе, например, детишки оставались безымянными, и все трое были мальчиками; и хотя там упоминалось, что Шахразада к концу книги полюбит Шахрияра, не было там и намеков на то, что она его обманывает или так или иначе ему изменит со мной или с кем-то другим. Но главное – само собой разумелось, что сам он совершенно отсутствовал в фабуле всей истории, каковую, однако, молил мою сестру закончить так же, как она кончалась в его версии: двойной свадьбой, ее с твоим братом и нас с тобой, и нашим счастливым совместным проживанием, покуда не придет за нами Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний и т. д.
– Пока я пыталась осознать ошеломляющие новости о самой себе, Шерри с улыбкой спросила джинна, что он, собственно, подразумевает под "своей версией" – тот экземпляр "Тысячи и одной ночи", с которым он принимал в нас участие, или же собственную историю, в процессе сочинения каковой находился; ибо ей приятно было думать – и она глубоко на это надеялась, – что наша связь обернулась на пользу не только ей: что так или иначе мы с нею и сама наша ситуация оказались среди тех "древних повествовательных материалов", которые он нашел полезными для своих нынешних целей. Как кончалась его версия?
– Джинн на мгновение закрыл глаза, подтолкнул большим пальцем очки обратно на переносицу и повторил, что все еще находится в середине третьей повести и пока далек от того, чтобы хотя бы начерно набросать ее кульминацию и развязку, не продумал даже в самых общих чертах и ее план. Повернувшись ко мне, он, к моему величайшему изумлению, объявил, что называется эта история "Дуньязадиада", а главная ее героиня – не моя сестра, а я сама, чей образ в "предстоящую брачную ночь", как он находит, столь же удачно схватывает конкретную ситуацию рассказчика историй из его времени и окружения, как образ моей сестры – положение художника-повествователя вообще.
– "Все эти ночи у подножия кровати, Дуньязада! – воскликнул он. – Тебе была передана целая литературная традиция, а в придачу еще и эротическая! Нет истории, которой бы ты не слышала; нет способов заниматься любовью, которых бы ты снова и снова не видела. Я думаю о тебе, младшая сестричка, девственница в обоих отношениях: вот это невинность! Вот это искушенность! И теперь приходит твой черед: Шахрияр рассказал младому Шахземану, как он любит свою чудесную любовницу и саму по себе, и за ее истории, которые он тоже передает дальше; два брата женятся на двух сестрах; это твоя брачная ночь, Дуньязада… Но подожди! Послушай меня! Шахрияр, прежде чем повстречал Шахразаду, лишил невинности и убивал по деве за ночь тысяча и одну ночь; Шахземан делал то же самое, но только теперь, на тысячу и одну ночь позже, узнает он о Шахразаде, – это означает, что с того дня, когда он убил свою жену, казнил он по меньшей мере две тысячи двух молодых женщин – и ни одна из них не понравилась ему настолько, что он захотел бы провести с нею вторую ночь, не говоря уже о том, чтобы пощадить ее жизнь! Что ты собираешься предпринять, чтобы развлечь его, сестренка? Предаться любви новым возбудительным способом? Но таких нет! Рассказывать ему, как Шахразада, истории? Он все их уже слышал! Дуньязада, Дуньязада! Кто сумеет рассказать твою историю?"
– Ни жива ни мертва от страха, я вцепилась в свою сестру, которая взмолилась, чтобы джинн перестал меня пугать. Рассыпавшись в извинениях, он заверил нас, что описывал не обрамляющую историю "Тысячи и одной ночи" (каковая счастливо кончалась безо всяких намеков на эти ужасы), а свою собственную повесть, чистый вымысел, к которой он от всего сердца постарается найти достойное его ко мне привязанности завершение. Еще более развеяла мои тревоги Шерри, добавив, что и она потратила немало времени на размышления о моем, как его описал джинн, положении и имеет касательно моей брачной ночи кое-какие планы; о них, как последнюю дань нашему другу, она набросала небольшую заметку, в надежде, что, реализуются они или нет, он сможет найти их полезными для своей истории, но в настоящее время предпочла бы их от меня скрыть.
– "Значит, ты чувствуешь то же, что и я, – задумчиво промолвил джинн, – мы больше не свидимся".
– Шерри кивнула: "Тебе рассказывать другие истории. Я свои уже рассказала".
– Он уже начал бледнеть. "Моя лучшая, – сказал он, – уступит зауряднейшей из твоих. Я навсегда сохраню любовь к тебе, Шахразада! Дуньязада, я твой брат! Доброй ночи, сестры! Прощайте!"
– Мы расцеловались; он исчез вместе с письмом Шерри; за нами пришли от Шахрияра; все еще потрясенная, я сидела у подножия кровати, пока они комбинировали последние страницы "Ананга-ранги" и "Кама-сутры" и Шерри завершала рассказ о Маруфе-башмачнике. После чего она, как научил ее джинн, поднялась с постели, поцеловала землю, взмолилась о милости; я сходила за детьми; Али Шар приковылял за мной сам, Гариб приполз, а Джамила-Мелисса присосалась к моей пустой груди, словно к материнской. Шерри изложила свою просьбу; Шахрияр всхлипнул, прижал детишек к груди, сказал, что давным-давно ее помиловал, обнаружив в ней опровержение всех своих разочарований, и вознес хвалу Аллаху, что тот послал ее во спасение всего женского пола. Потом он отправил людей за папочкой, чтобы тот составил брачный договор, и за тобой, чтобы ты услышал новости о Шахразаде и ее истории; когда ты предложил на мне жениться, Шерри, в соответствии со второй частью нашего плана (о третьей части которого я по-прежнему ничего не знала), выдвинула встречные требования: для того, чтобы мы с ней никогда не расставались, ты должен покинуть Самарканд и жить с нами, разделив с братом здешний трон и передав свой тамошний нашему отцу в качестве компенсации за его трехлетние страхи. Ты показался мне более симпатичным, чем Шахрияр, но и более пугающим, и я умоляла сестру сказать, что ждет меня впереди.
– "Ну как же, глупенькая Дуня, великолепное свадебное пиршество! – подначивала она. – Евнухи надушат воду в наших турецких банях лепестками роз и цветками иван-чая, мускусными стручками, сандаловым деревом и амброй; мы вымоем и обрежем наши волосы, они нарядят меня точно солнце, а тебя – как луну, и мы будем плясать между женихами, дабы возбудить их, в семи разных убранствах. Когда вино и музыка иссякнут, они будут уже едва способны сдержать свое желание, мы все расцелуемся и пожелаем друг другу доброй ночи, каждый трижды, – всего двенадцать доброночей, и мужья поскорее повлекут нас в наши раздельные брачные покои…"
– "О, Шерри!"
– "Тогда, – продолжала она, и в голосе у нее не осталось уже и грана насмешки, – на самом пороге их наслаждений я остановлюсь, поцелую землю и скажу своему господину и повелителю: "О царь Солнца, и Луны, и Приливов и т. д., благодарю, что наконец женишься на мне, проспав со мною тысячу и одну ночь, прижив от меня троих детей и наслушавшись, пока я тебя забавляла, присловий и притч, прибауток и софизмов, острот и увещеваний, сказок и анекдотов, диалогов, историй, элегий, сатир и один Аллах ведает чего еще! Спасибо тебе и за то, что отдаешь мою драгоценную младшую сестру своему брату-грубияну, а Самаркандское царство – нашему отцу, чья признательность, как мы надеемся, отчасти восстановит его рассудок! Но самое большое спасибо за то, что любезно перестал насиловать и убивать по деве за ночь и склонил к тому же Шахземана! У меня нет никакого права просить у тебя что-либо еще, я должна быть вне себя от радости, что смогу смиренно служить твоим сексуальным и любым иным желаниям до того дня, когда ты устанешь от меня и либо меня убьешь, либо сменишь на другую, помоложе, – и я в самом деле готова вести себя именно так, как наверняка по отношению к Шахземану готова и Дуньязада. Однако, ввиду твоего безграничного великодушия Q.E.D., я осмеливаюсь просить о самой последней милости". Если удача не отвернется от нас, Шахрияр настолько обезумеет к этому моменту, горя желанием залучить меня в постель, что скажет: "Пожелай, получишь", после чего я укажу ему, что счастливое стечение обстоятельств вот-вот свершит то, чего не смогла добиться и тысяча несчастных, – ты расстанешься со мной до утра. Зная своего мужа, я ожидаю, что он предложит этакое легонькое a quatre, в ответ на что я подобающим образом зардеюсь и объявлю, что в конце концов примирилась с мыслью, что на несколько часов тебя потеряю, и просто прошу минут тридцать на беседу с тобой наедине, прежде чем ты уединишься со своим женихом, ибо хочу сообщить тебе кое-что, что должна знать каждая невинная невеста. "Неужели в этой области есть еще на свете что-то, чего бы она не видела сотню раз в нашем исполнении?" – поинтересуется твой тактичный зять и деверь. "Видеть не означает знать, – отвечу я, – я сама, например, обладаю весьма и весьма насыщенным сексуальным опытом, но только с одним мужчиной, и буду застенчива, как девственница, с любым, кроме тебя; Шахземан овладел, я полагаю, широчайшими плотскими познаниями, но не сподобился развернутого и углубленного знания какой-либо одной женщины; среди нас четверых только ты, царь Времени и т. д., можешь похвастаться опытом и того, и другого рода, ибо проторил свой путь через двадцать лет супружества, тысячу и одну одноразовую ночную статистку и тридцать три месяца со мною, если не считать часов досуга со всеми объезженными тобой наложницами. Но малышка Дуньязада, кроме косвенного, не имеет совершенно никакого опыта". На это гроссмейстер находчивости ответит своим "Хм-м" и переложит затруднение на плечи Шахземана, каковой, призвав на помощь всю свою проницательность, скажет: "Ладно. Но постарайся покороче". Они отойдут – с грандиознейшей эрекцией, от которой когда-либо нам с тобой случалось содрогаться, – и вот тогда я п скажу тебе, что делать в третьей части. Потом мы поцелуемся, разойдемся по своим мужьям и так и сделаем. Идет?"
– "Сделаем что?" – закричала я, но она больше ничего не сказала, пока все не обернулось в точности так, как она описала: наш свадебный пир и танец; отступление к брачным покоям; ее вмешательство и просьба, твое дозволение и оговорка, чтобы мы не тянули, поскольку я возбудила тебя сильнее, чем любая из двух тысяч несчастных, чье девство и жизнь ты отнял за пять с половиной прошедших лет. Вы разошлись, оттопыривая спереди свои халаты; как только за вами захлопнулись двери спален, Шерри плюнула вам вслед и, обхватив мою голову ладонями, заговорила: "Если ты хоть когда-нибудь внимательно меня слушала, сестренка, вслушайся сейчас. При всех своих благих намерениях наш джинн-ключарь либо лжец, либо дурак, когда говорит, что какие-то мужчина и женщина могут до самой смерти холить и лелеять друг друга как самое драгоценное сокровище – если, конечно, отпущенный им жизненный срок не столь же краток, как у наших убиенных сестер. Три тысячи три, Дуня, – и все мертвы! Чего мы с тобой добились всеми этими выдумками, разве что избавили еще одну тысячу от быстрого конца – для неспешных мук? Для чего они спасены, как не для затяжного насилия от руки отцов, мужей, любовников? В настоящий момент нашим господам просто приятно смягчить свою политику; патриархат сохраняется в неприкосновенности: я уверена, что он доживает до времен нашего джинна и его страны. Предположим, что описывал он истинные свои отношения с этой столь любезной ему Мелиссой, а не желаемые или вымышленные, – ну что ж, в таком случае это лишь исключение, подтверждающее гнусное правило. Вот как с нами обходятся, а ты уже готова увлечься, раздвинуть ноги– и принять все это, как и остальные из нас! Хвала Аллаху, что в отличие от меня ты не можешь попасться в ловушку новизны и счесть, что добудешь нашему полу некую победу, отвлекая гонителей полупристойными фортелями и побасенками! Никакой победы, Дуня, всего только никуда не годное воздаяние; пора нам перейти от хитростей к обману, от выдумки ко лжи. Ступай же теперь к своему похотливому муженьку, а я отправлюсь к своему; пусть он целует, ласкает и раздевает тебя, лапает, щиплет, слюнявит; пусть уложит на кровать; но когда он изготовится тебя прободать, выскользни из-под него и шепни ему на ухо, что при всем его обширном сексуальном опыте остался еще один, самый изысканный из всех способ заниматься любовью, о котором и он сам, и Шахрияр пребывают в неведении, поскольку не далее как прошлой ночью открыл его нам некий джинн, когда мы молили Аллаха, чтобы подсказал он нам способ потешить таких необыкновенных мужей. Столь чудесна эта, как мы ее назовем, Поза Джинна, что даже мужчина, для которого девственница уже казалась просто приложением к яйцу в мешочек, почувствует себя первопроходцем и т. д. Более того, эта поза, в которой все делает женщина, а ее господину остается лишь отдаться наслаждению более мучительному, чем все, что он когда-либо испытал или о чем мечтал. От него только и требуется, что раскинуться повольготнее на кровати и дать привязать шелковыми шнурками свои запястья и лодыжки к ее стойкам, дабы не вспугнуть преждевременным спазмом наслаждения его неземную кульминацию и т. д. И вот тогда, тогда, сестричка, когда он, раздетый и связанный, распростертый навзничь будет пускать от вожделения слюну, вынь из левого кармашка седьмого своего платья бритву, которую я там припасла, – и я сделаю то же самое, – и оскопи чудовище! Отчекрыжь его проклятое кровавое орудие и воткни его ему в глотку, чтобы он подох от удушья, как сделаю и я с Шахрияром! После чего мы перережем глотки и себе, дабы избежать чудовищной мужской мести. Прощай, милая Дуня! Может быть, мы очнемся вместе в ином мире, где не будет никаких он и она! Доброй ночи".
– Я шевелила губами, пытаясь что-то ответить, но не могла произнести ни слова; словно в трансе, пришла к тебе; и пока ты целовал меня, нащупала в кармане холодное лезвие. Я, словно во сне, позволила тебе себя раздеть, позволила трогать свое тело там, где его никогда не касался мужчина; позволила тебе возлечь на себя; как во сне, я услышала, как умоляю тебя сдержаться ради редкостного наслаждения, заманиваю тебя в Позу Джинна и со сталью в руке и голосе рассказываю историю твоего нынешнего рабства. Твой брат искалечен; моя сестра мертва; нам пора за ними.
– На этом и кончается твоя история?
Дуньязада кивнула.
Шахземан пристально вгляделся в свою застывшую нагой рядом с постелью невесту, сжимавшую в дрожащей руке бритву, и прочистил горло.
– Если ты и в самом деле собираешься пустить ее в ход, смилостивись и сначала убей меня. Покрепче резани под адамовым яблоком – и вся недолга.
Девушка содрогнулась, замотала головой. Мужчина, насколько ему позволили путы, пожал плечами:
– Ответь по крайней мере на один вопрос: зачем тебе, в конце-то концов, понадобилось рассказывать мне эту необыкновенную историю?
Все еще отводя взгляд, Дуньязада монотонным голосом объяснила, что месть ее сестры предполагала и эту перестановку не только пола сказителя и сказания (как понимал их джинн), но и их положения, поскольку второе отдается теперь на милость первого.
– Ну так и окажи тогда эту милость! – воззвал царь. – Самой себе!
Дуньязада подняла на него глаза. Несмотря на свое положение, Шахземан, совсем как джинн, улыбнулся сквозь жемчуга своей бороды и объявил, что Шахразада по справедливости считает любовь мимолетной. Но вряд ли уступает ей в этом и сама жизнь, вот почему обе они так сладостны – и еще сладостнее, если ими наслаждаешься, словно они никогда не кончатся. При всем неравенстве женской доли, продолжал он, тысячи женщин находят любовь столь же драгоценной, как и их возлюбленные: чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться к рассказам Шахразады. Если осужденному – каковым он себя считает, поскольку, лишившись мужественности, он тут же покончит с собой, едва в руках у него окажется меч, – может быть даровано последнее желание, каковое даже он привык даровать поутру своим ночным жертвам, то он выбрал бы обучить свою пригожую па-лачку радостям пола, прежде чем он его лишится.
– Ерунда, – раздраженно бросила Дуньязада. – Я всего этого вдосталь насмотрелась.
– Смотреть – совсем не то, что чувствовать. Она уставилась на него:
– Научусь, когда захочу, – и от менее кровавого учителя, которого, пусть и по-глупому, полюблю. – Она отвернулась. – Если мне когда-нибудь встретится подобный мужчина. Чего, надеюсь, не произойдет.
Рассерженная, она скользнула внутрь своего платья и, неумело зажав бритву в левой руке, принялась застегивать крючки.
– Что за счастливчик! Так, значит, женушка, ты меня не любишь?
– Конечно нет! Согласна, ты не такое чудовище, как я воображала, – внешне, я имею в виду. Но ты мне абсолютно чужой, а от одной мысли о том, что ты сделал со всеми этими девушками, у меня к горлу подступает тошнота. Не трать понапрасну последние слова на глупые заигрывания: ты меня не переубедишь. Приготовься лучше умереть.
– Я давно готов, Дуньязада, – спокойно ответил Шахземан. – С самого начала. Иначе почему, по-твоему, я не позвал стражу, чтобы убить тебя? Уверен, что братец уже давно покончил с Шахразадой, если она и в самом деле попыталась совершить то, на что подбила тебя. Мы с Шахрияром были бы круглыми дураками, если бы не предвидели подобный поворот событий с самой первой ночи, шесть лет тому назад.
– Я тебе не верю.
Царь повел бровями и сквозь зубы свистнул; тут же из-за ковра с изображением семиколечного кубка Джамшида шагнули двое дюжих мамелюков, они схватили Дуньязаду за руки, заткнули ей рот, отобрали бритву.
– Честно это или нет, – как ни в чем не бывало продолжал беседовать с ней Шахземан, пока она билась в руках мамелюков, – сейчас властью тебя могу наделить только я. И, честно это или нет, я собираюсь тебе ее дать. – Он улыбнулся: – Верните ей бритву, друзья, и будьте на остаток ночи свободны. Если ты не веришь, что я с самого начала сознательно отдался в твои руки, Дуньязада, ты не можешь отрицать, что теперь я так и поступаю. Все, о чем я прошу, – чтобы и мне было дозволено рассказать тебе историю в обмен на ту, что рассказала мне ты; когда я ее окончу, ты сможешь поступить как пожелаешь.
Мамелюки с неохотой отпустили ее, но покинули комнату только после того, как Шахземан, по-прежнему раздетый и связанный, повторил свой приказ. Дуньязада в изнеможении опустилась на подушку, потирая запястья, подобрала рассыпавшиеся волосы, потеснее запахнула платье.
– Ты меня не убедил, – сказала она. – Стоит мне занести бритву, они пронзят меня стрелой.
– Это не приходило мне в голову, – признался Шахземан. – Значит, тебе придется немного мне довериться, как доверяюсь тебе я. Подними ее вверх, я требую!
– Ты требуешь! – горько промолвила Дуньязада. Она подняла руку с бритвой, но тут же, безвольно уронив ее рядом с подушкой, начала всхлипывать.
– Ну давай подумаем, – задумчиво проговорил царь. – Как бы нам наделить тебя всеми преимуществами? Они, эти стражи, очень быстры и преданны; если они и в самом деле не ушли, боюсь, они могут неверно истолковать какой-нибудь твой невинный жест и выстрелить.
– Какая разница? – жалобно пробормотала Дуньязада. – Бедная Шерри!
– А, придумал! Сядь-ка рядом со мной. Прошу, делай что я говорю! Теперь приложи лезвие бритвы туда, куда и собиралась ее приложить; тогда ты сможешь сделать задуманное раньше, чем любой снайпер успеет натянуть и спустить тетиву. Только поддержи меня другой рукой: от всех этих треволнений я совсем обмяк.
Дуньязада всхлипнула.
– Давай же, – настаивал царь, – иначе ты не поверишь в мою серьезность. Нет, нет, приложи бритву прямо к нему, тогда ты справишься в мгновение ока. Вот так так, самая настоящая гусиная кожа! Ну и положеньице! Но давай рассудим: даже это твое превосходство тебя, по-моему, угнетает, ведь оно дано, а не взято: мужчина все равно верховодит женщиной и т. д. В данный момент тут ничем делу не поможешь. Да и вообще между любыми двумя людьми, знаешь ли… я имею в виду, что, например, вас с твоей сестрой заставляет играть пассивную роль отнюдь не патриархат. Ладно, не бери в голову. Смотри, как я взмок! Ну ладно, я согласен с этим вашим джинном в вопросе первоочередности и умоляю тебя не только дозволить мне рассказать тебе свою историю, но и сначала заняться со мной любовью.
Дуньязада зажмурилась и затрясла головой.
– Как хочешь, – сказал царь. – Я бы никогда тебя и не понудил, как ты поймешь, выслушав мою историю. Рассказать?
Дуньязада безразлично повела головой.
– Осторожнее с бритвой, держи ее крепче!
– Ты не мог бы его опустить, – невнятно выдавила из себя девушка. – Это непристойно. И отвлекает. Меня, кажется, уже просто тошнит.
– Отвлекает ничуть не больше, чем твои крохотные грудки или точеные пальчики… Нет уж, изволь, я настаиваю, чтобы ты держалась за свое превосходство. Моя история, обещаю, не затянется, и я в твоих руках. Итак…
– Шесть лет тому назад я считал себя счастливейшим человеком на свете. Детство в царской семье, годы, с приятностью проведенные в университете, блестящая карьера; в двадцать пять я управлял почти столь же процветающим царством, как Шахрияр в сорок. Я пользовался популярностью среди своих подданных, в разумных пределах следил за честностью правительства, в разумных пределах удерживал в руках стремящиеся к власти группировки и т. д. Как у всякого царя, у меня имелся гарем с наложницами – ради поддержания моего имиджа, но предназначался он, как правило, для иностранных официальных лиц. Сам же я не хотел никого, кроме моей суженой, Бог с ним, с ее именем, которую после целого года супружества продолжал любить больше любой другой женщины, какую я когда-либо знал. Проработав весь день в диване, где судил да рядил и т. д., я мчался домой ужинать, и мы всю ночь напролет забавлялись друг с другом, как два котенка в корзинке. Нет такого любовного ухищрения, которого бы мы не испробовали, нет легенды или мифа о богах и нимфах, которую бы не изобразили. Девушки из гарема, когда мне случалось их пользовать, лишь напоминали мне, насколько предпочитаю я свою жену; зачастую среди объятий я отпускал их и призывал, чтобы кончить, ее.
– Когда мой брат впервые пригласил меня его навестить, мне, поскольку я очень хотел его повидать, пришлось расстаться со своей суженой; мы впервые попрощались; немного спустя я впал в бурную радость, в какую, как полагал, впадет и она, обнаружив, что позабыл дома бриллиантовое ожерелье, которое намеревался преподнести Шахрияровой царице. Вместо того чтобы послать за ним, я помчался во дворец сам, дабы мы смогли еще разок заняться любовью, – и нашел ее в своей постели верхом на старшем поваре! Последние ее слова были: "В следующий раз приглашай меня", я разрубил их обоих пополам, в общей сложности на четыре части, чтобы не показаться безвольным рогоносцем; отправился сюда и обнаружил, что моя невестка наставляет брату рога с темнокожим Саад-ал-Дином Саудом, который, пуская слюни и гугукая, прыгал с деревьев и орудовал таким рычагом, что по сравнению с ним мой показался бы твоим мизинчиком. Уже не цари, мы вместе с Шахрияром покинули дворец через задние ворота, решив убить себя как самых жалких дураков на свете, если окажется, что наши невзгоды – что-то из ряда вон выходящее. Однажды, когда мы брели среди болот, убегая следов человека, сердце снедая себе, мы увидели накатывающий на берег, как нам подумалось, водяной смерч и вскарабкались, чтобы спастись от него, на болотную сосну. Оказалось, что это знаменитый ифрит из истории твоей сестрицы: из своего сундука он вытащил стальной ларец, семью ключами отомкнул семь висевших на нем замков, извлек оттуда и отымел молодую женщину, которую когда-то похитил в ее брачную ночь, и уснул, положив голову ей на колени; она же подала нам знак, чтобы мы слезли с дерева, и велела обоим не сходя с места наставить с ней ифриту рога. Кто сказал, что мужчину нельзя понудить? Мы сделали все, что смогли, и она прибавила наши перстни с печатками к тем пятистам семидесяти, которые уже набрала. Тогда мы поняли, что нет на свете женщины, которая бы осталась непоятой, ежели возжелает етись, даже если ее заточить в медную башню.
– Ну вот. Когда я впервые рассказал своему брату о том, что стал рогоносцем, он поклялся, что на моем месте не успокоился бы, пока не убил тысячу женщин; теперь же мы вернулись к нему во дворец, он казнил царицу и всех своих наложниц вместе с их любовниками, и мы торжественно поклялись, дабы никогда вновь не быть обманутыми, насиловать и убивать каждую ночь по девственнице. Я отправился домой в Самарканд, дивясь, какой оборот приняло наше отчаяние: насколько личный апокалипсис может заразить целое государство и вызвать другой, более общий, и т. д. Руководствуясь скорее этим последним мотивом, а не местью женскому роду, я решил придерживаться нашей жуткой политики, пока государство не впадет в запустение или разгневанное население не восстанет и не прикончит меня.
– Но, в отличие от Шахрияра, я ничего не сказал поначалу своему везирю, а просто велел ему доставить мне на ночь прекрасную девственницу. Не догадываясь, что я намерен поутру ее убить, он привел ко мне свою собственную дочь, девушку, которую я хорошо знал и которой уже давно восхищался, этакую самаркандскую Шахразаду. Я решил было, что он надеется через сводничество добиться собственного возвышения, и улыбнулся при мысли, что казню их обоих; вскоре, однако, я узнал от самой девушки, что идея прийти ко мне исходила от нее и мотивом ее, в отличие от твоей сестры, послужила самая обычная любовь. Раздев ее, я начал с ней заигрывать, она расплакалась; я спросил, что ее беспокоит; отнюдь не то, что она разлучилась со своей сестричкой, нет, – просто она оказалась наконец со мной наедине, исполнилась мечта ее жизни. Тут я обнаружил, что весьма этим тронут и, к моему изумлению, бессилен. До поры приостановившись, я заметил, что такие грезы легко могут обернуться кошмаром. Она застенчиво обняла меня и возразила, что порицает убийство мною жены и ее полюбовника, которых она обоих знала и которым, в сущности, симпатизировала, ибо, хотя в общем и целом и сочувствует моей вызванной утратой всех иллюзий вспышке насилия, ей казалось, что так же хорошо понимает она и мотивы, по которым изменяла мне жена, каковые, на ее взгляд, не слишком отличались, по сути дела, от мотивов женщины ифрита из давешней истории. Несмотря на мой гнев, далее она отважно заявила, что сама придерживается, как она выразилась, "трагического взгляда на пол и темперамент", а именно: что хотя при этой линии поведения единственной ценностью является полное равенство между мужчиной и женщиной, она отнюдь не уверена в его достижимости; даже с рвением преследовать его вопреки самой природе вещей означает, по всей видимости, транжирить свои шансы на счастье в любви; с другой стороны, его не преследовать, хотя отчетливо видишь, что это и есть идеал, без сомнения, чревато тем же результатом. Про себя саму, хотя она и порицала несправедливость – как индивидуальную, так и общественную – и кротко утверждала равенство в качестве цели, за которую полюбовно должны бороться возлюбленные, сколь бы далеко ни уводили их от этого и сама жизнь, и их темперамент, она все же знала, что лично ей независимость не подходит, поскольку по природе и воспитанию она может быть счастлива только в тени мужчины, которого бы обожала и уважала больше самой себя. По ее словам, она была менее чем кто бы то ни было слепа к моим ошибкам и к моей слепоте по отношению к ним, но все равно так меня обожала, что, полюби я ее всего на одну ночь, она бы сочла свою жизнь удавшейся и ничего бы больше не желала – разве что крохотного Шахземанчика, воспитанию которого посвятила бы остаток своей жизни. Или же, коли мое разочарование в женщинах достигло той крайности (как она, казалось, сверхъестественным образом догадалась по моему выражению лица), что я залучил ее к себе в постель не для того, чтобы на ней жениться или присоединить к своему гарему, а просто чтобы отнять у нее девичество и жизнь, она согласна и на это; она только молила, чтобы я, лишая их ее, был с нею ласков.
– От последнего ее замечания я совсем впал в уныние, поскольку оно прозвучало отголоском сказанных моей покойной женой в брачную ночь слов: даже смерть от моей руки ей сладостней, чем жизнь в руках другого. Как же я ее презирал, как ею возмущался – и как мне ее не хватало! Словно надвое разрубили меня самого, я страстно желал обладать ею, как в былые ночи, и тем не менее располовинил бы ее кровавые половинки, если бы мне ее вернули. И вот на постели лежала моя новая женщина, обнаженная и застывшая в неподвижности; я стоял на коленях меж ее колен, оплакивая и красоту и лживость ее предшественницы, и свою собственную слепоту и жестокость – вкупе с никуда не годным положением дел между мужчиной и женщиной, превращавшим любовь в блуждающий обманный огонек, а ревность, скуку и обиды в правило, – которых я не мог ни скрыть, ни придерживаться. Я рассказал ей обо всем, что произошло между моим отбытием из Самарканда и возвращением домой, о клятве, которую мы дали с братом, и о своей решимости сдержать ее, дабы не показаться малодушным глупцом.
– "Дабы не показаться! – вскричала девушка. – Гаремы, убийства – все ради видимости!" Преисполнившись иронии ко всем своим страхам, она приказала мне сдержать, если я намереваюсь ее держать, свою клятву или же отрезать ей язык, прежде чем я отрублю ей голову; ибо, если я пошлю ее на плаху, не лишив до того девства, она объявит каждому встречному, хотя бы и только палачу, что я только внешне казался мужчиной, и представит в качестве доказательства свое девичество. Меня поразила ее отвага, равно как и ее слова. "Во имя Аллаха, – поклялся я, – я не убью тебя, если не сумею сначала его на тебя поднять". Но этот жалкий приятель в твоей левой руке, который до тех пор ни разу меня не подводил и который сейчас ерепенится, выпрямившись во весь рост, как безмозглый солдат в чужом краю, будто жаждет, чтобы его поскорее обезглавили, окончательно мне тогда изменил. Я перепробовал все известные мне уловки – тщетно, хотя моя жертва с готовностью подчинялась любым моим указаниям. Я мог, конечно, убить ее сам, на месте и немедля, но совсем не хотел даже на мгновение показаться в ее глазах лицемером; с другой стороны, не хотел и дать ей умереть девственницей – и, в конце концов признался я сам себе, вообще дать ей умереть, пока она не будет, как и все мы, забрана Разрушительницей удовольствий и т. д. Целых семь ночей мы метались и вскидывались, ласкались, целовались и заигрывали, причем она преисполнилась от непривычных удовольствий такого пыла, что громко воскликнула – уже без всякого сарказма, – что, коли я сначала проткну ее своим плотским мечом, она без жалоб подставит шею и стальному. На седьмую ночь, когда мы, обливаясь потом и задыхаясь, безнадежно замерли на постели, я протянул ей свой кинжал и предложил сослужить службу и мне, и Самарканду, на месте меня прикончив, ибо я скорее бы умер, чем оказался неспособным сдержать свою клятву.
– "Ты неспособен сдержать ее, – мягко ответила она, – не потому, что от природы бессилен, а потому, что от природы не жесток. Если бы ты сообщил своему брату, что по зрелом размышлении пришел к отличному от его заключению, ты бы, как по мановению волшебной палочки, исцелился". И действительно, словно и вправду по волшебству, слова ее оказались столь истинны, что не успела она их произнести, как у меня и с сердца, и с орудия спала гора: оба они тут же воспряли. Благодарно, нежно вошел наконец я в нее; мы вскрикивали от наслаждения, кончили одновременно, заснули друг у друга в объятиях.
– После этого не могло быть и речи, чтобы следовать примеру Шахрияра; с другой стороны, поутру я еще не нашел в себе достаточно мужества, чтобы послать ему известие о перемене в своих взглядах и просьбу, чтобы он пересмотрел свои. Не был я, в конце концов, и достаточно влюблен, чтобы опять рискнуть на семейное положение, которое и сама она рассматривала как в лучшем случае проблематичное.
– "Я никогда и не ожидала, что ты на мне женишься, – сказала она мне, когда я рассказал ей обо всем этом, – и хотя было бы нечестно отрицать, что я мечтала и молила, чтобы это случилось. Единственное, на что я всегда надеялась, была любовная связь с тобой и ребенок, чтобы о ней помнить. Хотя у меня нет ребенка, зато есть любовная связь: ты и в самом деле любил меня прошлой ночью".
– И потом еще много ночей – но их так и не хватило, чтобы сделать решающий шаг. Сказанное этим вашим джинном о браке могло бы сорваться и с моих губ, имей я дар обращаться со словами: стоит познать брак любому, наделенному добродетельным воображением, – и никакие другие отношения между мужчиной и женщиной уже не покажутся ему серьезными, однако это же самое воображение меня от брака и удерживало. И еще я страшился того дня, когда молва о моей слабости дойдет до моего брата. Я становился все угрюмее и раздражительнее; моя любовница с присущей ей интуицией тут же разгадала причину: "Ты не можешь ни сдержать свою клятву, ни нарушить ее, – сказала она. – Пожалуй, было бы лучше, если бы ты сразу сделал и то, и другое – на время, пока не отыщешь свой путь". Я спросил ее, как возможно подобное противоречие. "Волшебными словами как бы, – ответила она, – которые для того, кто удовлетворяется видимостью, могущественнее всех баснословных джиннов".
– Тут она и высказала замечательное предложение: легенды гласили, что далеко к западу от Самарканда находится страна, населенная исключительно женщинами, и граничит она с другой, целиком мужской; два весенних месяца каждого года их обитатели свободно сходились друг с другом на нейтральной почве, женщины возвращались домой, если обнаруживали, что беременны, после чего отдавали младенцев-мальчиков в соседнее племя, а девочек растили в своем собственном. Существует или нет на самом деле такое общество, она все равно считала его желательной альтернативой настоящему положению дел и безо всяких сомнений предпочитала смерти; так как я не мог разглядеть в ней того сокровища, которое она ценила во мне (и она ни на миг не кляла меня за эту неспособность), она предложила, что сама заложит с моей помощью основы такого альтернативного общества. Мне следовало заявить, что я придерживаюсь политики своего брата: брать каждую ночь к себе в постель по девственнице, а утром объявлять о ее казни; но вместо того, чтобы и в самом деле насиловать и убивать, я бы рассказывал им об альтернативном обществе и группами человек по сто тайком переправлял их из Самарканда на его обустройство и заселение. Если, зная о своей судьбе, они предпочтут провести свою последнюю ночь в Самарканде, занимаясь со мной любовью, это их личное дело; никто, как она себе представляла, не предпочтет изгнанию смерть, а всякая, кто сочтет, что новый образ жизни ей не по нраву, сможет вернуться назад, если я когда-нибудь сменю свою политику, или переехать тем временем еще куда-нибудь. Во всяком случае они были бы живы и свободны; а если пионерши окажутся пленены и порабощены варварами, прежде чем установится новое общество, им будет ничуть не хуже, чем миллионам их сестер, уже пребывающим в подобном состоянии. С другой стороны, раздельные сообщества мужчин и женщин, свободно смешиваясь по собственной воле на нейтральной территории как равные, вполне могут оказаться зародышем общества будущего, в котором разделение уже не будет необходимым. А я тем временем буду, конечно, на радость и горе как бы хранить свою ужасную клятву.
– В первый раз выслушав этот план, я счел его совершенно нелепым; через несколько ночей – уже не столь, возможно, даже и выполнимым; к концу недели, когда мы с ней страстно взвесили все альтернативы, он показался ничуть не безрассуднее прочих. Мой ангел, в соответствии со своим "трагическим взглядом", она и не ждала, что новое общество заработает в наивном смысле этого слова: разве такое бывало хоть с одним из людских учреждений? В нем проявятся пороки его добродетелей; ежели, не пресеченное в зародыше мародерствующими насильниками, оно вырастет, то и изменится и утвердится в формах и ценностях, весьма и весьма отличных от задуманных его основателями, кодифицируя, институционализируя и извращая свой исходный дух. Тут ничем не поможешь.
– Видывал ли свет подобную женщину? С уважением, потом в последний раз пылко расцеловал я ее. Поутру мы напоследок отлюбили друг друга, и пока моя рука замешкалась на ее левой груди, она преспокойно объявила о своем намерении из символических соображений ампутировать по прибытии в свое девичье царство эту самую грудь и убедить своих сподвижниц последовать ее примеру в качестве своего рода обряда посвящения. "Мы найдем этому практическое оправдание, – сказала она, – Чтобы лучше натягивать наши луки и т. д. Но на самом деле смысл будет тот, что с одной стороны мы всецело женщины, а с другой – всецело воины. Может статься, мы назовем себя Безгрудыми".
– "Это выглядит крайностью", – заметил я. Она отвечала, что для выживания всего непримиримо новаторского необходим определенный экстремизм. Последующие поколения, полагала она, войдя в колею и разнежившись, сочтут обычай предков варварским и отдадут честь его символизму разве что символической маммектомией, – возможно, декоративным шрамом или косметической отметиной. Не важно, все преходяще.
– На том мы и порешили: с тысячью благодарностей, что она открыла мне глаза, тысячью добрых пожеланий успеха ее дерзкому предприятию и многими тысячами динаров, чтобы его поддержать (ради портативности и безопасности она обратила их в фиал с бриллиантами, который носила во влагалище), я, посвятив в наш секрет ее отца везиря, объявил о смерти девушки, а сам тайно отправил ее в один из своих замков на далеком озере, где она и готовилась к экспедиции на запад, пока вокруг нее собирались будущие компаньонки, показные жертвы моей новой политики. Примерно треть из них, извещенные о своей судьбе, выбирали сохранить свое девство – с негодованием, сожалением или благодарностью; остальным двум третям, каковые, кто ведает в каком настроении, выбирали вступить в новое сообщество обесплевенными, я даровал подобные фиалы драгоценных камней. Чуть меньше пятидесяти процентов из их числа оказались в результате проведенной со мной ночи беременными, и, таким образом, когда первый отряд из двухсот пионерок отправился через западные пустыни, в действительности их было около двухсот шестидесяти. Поскольку я продолжал эту политику на протяжении почти двух тысяч ночей, общее число пилигримш и не родившихся еще детей, отправленных из Самарканда на запад, составляло примерно две тысячи шестьсот человек; с учетом того, что среди новорожденных обычная пропорция младенцев мужского пола чуть превышает пятьдесят процентов, более, вероятно, высокого, нежели обычно, процента самопроизвольных выкидышей и детской, как и материнской, смертности, что обусловлено тяготами путешествия и освоения новых территорий, и пренебрегая – не нужно терять головы – возможностью массового обращения в рабство, насилия, бойни или стихийных бедствий, число первопроходцев Страны Безгрудых, как минимум, равно числу прошедших ночей, пока наконец с островов Индии и Китая до меня не дошло известие Шахрияра о твоей сестре.
– Об успехе или провале матерей-основательниц мне ничего не известно; я сохраняю неведение по собственной воле, дабы ненароком не узнать, что посылал их в конечном счете к Разрушительнице удовольствий и Разлучительнице собраний. Самаркандский люд так никогда против меня и не поднялся; в отличие от Шахриярова, мой везирь не испытывал никаких затруднений с вербовкой приносимых в жертву девственниц; более того, хотя официально моя дань вдвое превышала потери моего брата, около половины девушек оставались добровольцами, – исходя из этого я заключаю, что их истинная судьба ни для кого не оставалась секретом. Судя по тому, что я знаю, моя первая любовница никогда на самом деле и не собиралась основывать свою ганократию; весь ее план был, чего доброго, простой уловкой; возможно, все они украдкой пробрались обратно на родину со своими фиалами самоцветов в качестве приданого, повыходили замуж и живут в отрытую прямо У меня под носом. Какая разница: ночь за ночью я укладывал их в постель, объяснял, какой им предстоит выбор, и затем либо хмуро раздевал и прободал их, либо проводил ночь в непорочном сне и беседах. Высокие и малютки, смуглые и блондинки, стройные и пухленькие, холодные и пылкие, смелые и застенчивые, умные и недалекие, хорошенькие и дурнушки – я переспал со всеми, со всеми переговорил, всеми обладал, но мною владело только отчаяние. Хотя, по их согласию, я и овладел многими, ни одну из них я не хотел. Новизна потеряла для меня свое обаяние, а потом и новизну. Я начал ненавидеть неведомое: чужое тело в темноте, чуждое прикосновение и голос, бесконечную выставку. А жаждал-то я всего лишь того, с кем мог бы продолжить историю своей, то есть нашей совместной жизни: любящую подругу, любящую жену, которую я хранил бы как сокровище, жену, жену.
– Когда от моего брата пришло второе послание, оно оказалось чудесным повторением того фатального первого шесть лет тому назад; я препоручил царство своему везирю и тут же отправился в путь, полный решимости встретиться с Шахразадой, которая так уломала и заболтала Шахрияра обратно на путь жизни, что он собрался на ней жениться. "Возможно, у нее есть младшая сестра",– говорил я себе; если так, не стану ни о чем разузнавать, не потребую никаких рассказов, не поставлю никаких условий, а смиренно передам свою жизнь в ее руки, расскажу ей все о двух тысячах и двух ночах, которые привели меня к ней, и упрошу ее закончить эту историю так, как ей заблагорассудится, – либо последним всему "доброй ночи", либо (что я могу лишь смутно предвидеть, словно зарю иного мира) каким-то ясным, чудесным и свежим "доброе утро".
Дуньязада зевнула и поежилась:
– Не представляю, о чем это ты говоришь. Неужели ты ожидаешь, что я поверю во все эти нелепицы о безгрудых пилигримах и "трагическом взгляде"?
– Да! – вскричал Шахземан, откидывая голову на подушку. – Они слишком существенны, чтобы быть ложью. Вымысел – возможно, но тот, что истиннее фактов.
Дуньязада прикрыла рукой с зажатой в ней бритвой глаза.
– И чего ты ждешь? Что я тебя прощу? Полюблю?
– Да! – вновь вскричал царь, блеснув очами. – Покончим с ночной тьмой! Со всеми этими страстями и ненавистью между мужчиной и женщиной; со всей этой чересполосицей неравенства и различий! Примем истиной трагический взгляд на любовь! Возможно, она и вымысел, зато самый глубокий и лучший из всех! Храни меня, Дуньязада, как сокровище, – и ты станешь моим сокровищем!
– Умоляю, прекрати!
Но Шахземан пылко настаивал:
– Давай обнимемся; давай не спешить; давай любить так долго, как только сможем, Дуньязада, – потом обнимемся снова, не будем спешить и полюбим снова!
– Это не сработает.
– Ничто не сработает! Но затея благородна; она полна радости и жизни, а остальные пути смертельны. Займемся любовью как равные в страсти!
– Ты имеешь в виду, как бы равные, – сказала Дуньязада. – Тебе ведь известно, что мы не равны. Ты хочешь невозможного.
– Несмотря на твое сердечное чувство? – настаивал царь. – Пусть будет как бы! Возведем это как бы в философию!
Дуньязада запричитала:
– Хочу к сестре!
– Она вполне может быть жива; мой брат тоже. – Чуть спокойнее Шахземан объяснил, что Шахрияр уже ознакомлен с историей и мнениями своего брата и поклялся, что, если Шахразада когда-либо покусится на его жизнь, он поведет себя в общем-то схоже: не то чтобы (поскольку он был двадцатью годами старше и консервативнее) обеспечит своей жене возможность себя убить, но разоружит и откажется убивать ее, дозволив ей в налагаемых общепринятыми нормами пределах свободу, сравнимую с его собственной. Гарем является неизбежно публичной царской традицией; Шахразада сможет брать себе в любовники кого пожелает, но непременно частным образом. И т.д.
– Неужели ты и в самом деле полагаешь, что твоя сестра целую тысячу ночей дурачила Шахрияра со всеми своими мамелюками и дилдами? – рассмеялся Шахземан. – Не очень-то долго продержишься в царях, если не знаешь даже того, что творится у тебя в гареме! Так почему же, ты думаешь, он все это дозволял, как не потому, что полюбил ее слишком сильно и слишком страдал от собственной политики, чтобы ее убить? Она изменила его мнение, ну да, но она его так и не одурачила: он привык думать, что все женщины неверны и единственный способ избавить себя от причиняемых неверностью страданий – насиловать и убивать; теперь он верит, что неверны все люди и, чтобы избавить себя от причиняемых неверностью страданий, надо любить и ни о чем не заботиться. Он выбирает равную неразборчивость; я выбираю равную верность. Оценим же и будем беречь друг в друге сокровище, Дуньязада!
Она сердито – или безнадежно – покачала головой:
– Это абсурд. Ты просто пытаешься заговорить мне зубы, чтобы выпутаться.
– Ну конечно! И конечно, это абсурд! Так обрети же во мне свое сокровище!
– У меня нет больше сил. Надо пройтись бритвой по нам обоим – и дело с концом.
– Храни меня, Дуньязада, храни свое сокровище!
– Мы проговорили всю ночь; я слышу петухов; светает.
– Тогда доброе утро! Доброе утро!
Альф Лайла Ва Лайла, Книга Тысячи и Одной Ночи – не история Шахразады, а история истории ее историй, которая на самом деле открывается словами: «И есть книга, называемая „Тысяча и одна ночь“, в которой сказано, что однажды у одного царя было два сына, Шахрияр и Шахземан» и т.д.; кончается она, когда некий царь спустя много лет после Шахрияра обнаруживает в своей сокровищнице тридцать томов «Историй тысячи и одной ночи», в конце последнего из которых царственные супруги – Шахрияр с Шахразадой и Шахземан с Дуньязадой – появляются из своих свадебных покоев после брачной ночи, приветствуют друг друга теплыми «доброе утро» (в сумме восемь), препоручают Самарканд многострадальному отцу невест и записывают на веки вечные «Тысячу и одну ночь».
Если бы я смог сочинить столь же восхитительную историю, она бы повествовала о малышке Дуньязаде и ее женихе, которые проводят за одну темную ночь тысячу других ночей и утром обнимают друг друга; тесно прильнув друг к другу, лицом к лицу, занимаются они любовью, а потом выходят приветствовать брата и сестру утром новой жизни. История Дуньязады начинается в середине; в середине моей собственной я не могу ее закончить – но должна она кончиться ночью, к которой ведут все добрые утра. Арабские сказители отлично это понимали; они заканчивали свои истории не "отныне и навсегда счастливы", а обязательно "пока не пришла к ним Разрушительница удовольствий и Опустошительница обиталищ и не преставились они к милости Всемогущего Аллаха, и дома их пришли в запустение, и дворцы их лежат в развалинах, и другие цари унаследовали их богатства". И никто не знает об этом лучше Шахземана, для которого тем самым вторая половина его жизни окажется слаще первой.
Наслаждаться, целиком и полностью приняв подобную развязку, – безусловно обладать сокровищем, ключом к которому служит понимание, что Ключ и Сокровище – одно и то же. В этом (целую, сестричка) и заключен смысл нашей, Дуньязада, истории: ключ к сокровищу и есть само сокровище.
ПЕРСЕИДА
Поделиться книгой: