Женские образы в творчестве Валентина Распутина

Таким образом, по утверждению Н.Старыгиной, образы женщин в литературе XIX века противопоставлены по типу душевного устроения героинь: естественное («обыкновенные» женщины) и противоестественное («страстные» женщины). Тип противоестественного душевного строя воплощён в образах женщин-«карьеристок» и образах нигилисток. С христианской точки зрения, они находятся на одной линии, поскольку соответствуют типу души «в мятущихся страстях». Но Н.Старыгина выделяет ещё один тип женских образов – «женщины на перепутье».

3. «Женщины на перепутье» – женщины, находящиеся в состоянии перехода от противоестественного к естественному душевному складу. Последовательно тип «женщины на перепутье» воплощён в образах Веры («Обрыв»), Ларисы («На ножах»), Лизы («Бесы»). Условно к этому типу женских образов можно отнести Татьяну Ларину («Евгений Онегин»), Катерину («Гроза»), Наташу Ростову («Война и мир»).

В литературе XX века внимание к женским образам нисколько не ослабло, и хотя, по сравнению с XIX веком, литературный процесс XX века весьма неоднороден и распадается на три разноплановых этапа (один – до 1917 года, другой – с 1917 по 1985, третий – с 1985 года до сегодняшнего дня), классификацию женских образов, созданных писателями XIX века, с некоторыми оговорками можно применить и к женским образам, созданным в произведениях XX века.

Этому способствует и то обстоятельство, что ещё в начале XX века как бы в продолжение учения о душевном устроении человека русский поэт и философ Владимир Соловьёв создал своеобразное философское учение о «цельном человеке» и «цельном обществе», философию «всеединства». Суть философии Соловьёва – это проповедь великого синтеза, «к которому идёт человечество, – осуществление положительного всеединения в жизни, знании и творчестве».

По Соловьёву, человек «двуприроден», он совмещает в себе два начала: духовное (божественное) и природное (материально-чувственное). Идеальным состоянием человека и общества является внутренняя согласованность, гармония, синтез этих двух начал. Смысл отдельной человеческой жизни состоит в том, чтобы создать «…личность, совмещающую в себе два естества и обладающую двумя волями», то есть Соловьёв пытается создать образ «цельного» человека, в котором сочеталось бы начало материально-чувственное и духовное, общественное и частное, личное и общее.

Мир, по Соловьёву, состоит из трёх областей: реальный мир, Бог, а между ними – промежуточная область, которую философ называет «Софией премудростью Божьей», или женственным началом мира. Здесь, в промежуточной области, возникает, зарождается как чувственность, так и материальный, реальный мир в целом. Здесь и находится «синтез» духовного и чувственного начал.

С образом «вечной женственности» у Соловьёва связаны и образы любви и красоты – силы, которые просветляют человеческий мир, строят мир на провозглашённом философом единстве «Истины, Добра и Красоты».

Влияние образа «вечной женственности» было очень глубоким на последующую русскую философию и поэзию, учение Соловьёва о «Софии», «душе мира» воплотилось в целой галерее символических образов русской поэзии, в том числе и послереволюционной (А.Блок, Н.Гумилёв, С.Есенин, Б.Пастернак, Н.Заболоцкий).

К соловьёвской теории «всеединства» примыкает учение о человеке и природе Н.Фёдорова, который, как и Соловьёв, призывает к единству, к гармонии человека с собой и природой. Это их роднит и с учением о душевном устроении человека: человек идеален, безгрешен, если он несёт в себе синтез божественного и природного (По Соловьёву), если он имеет «естественный строй души» (сочетает в себе память, разум и волю), если он существо «разумное и нравственное» (по Фёдорову). Такого человека можно назвать, с точки зрения христианства, «обыкновенным».

В противоположность этому типу есть люди «страстные», оказавшиеся во власти мирских страстей (идей, вещей, телесного влечения), у них преобладает природное (материально-чувственное) начало, его действия направлены на разрушение, а не на созидание, а поступки таких людей чаще всего безнравственны, они, по определению Н.Фёдорова, осколки «небратской семьи» [42, с.121].

Но есть люди, которые стремятся обрести единство с собой и природой, оступаются, падают, но снова поднимаются, чтобы достичь слияния божественного и природного в своей душе. Таких людей, по точному определению Н.Старыгиной, можно назвать «людьми на перепутье».

Таким образом, взяв в основу наших размышлений христианское учение о душевном устроении человека, философию «всеединства» В.Соловьёва, учение о человеке и природе Н.Фёдорова, мы предлагаем к классификации женских образов, созданных русской литературой XX века, применить типологию, предложенную Н.Старыгиной для классификации женских образов литературы XIX века. Этой же классификацией мы будем пользоваться при анализе образной системы произведений В.Распутина.

Итак, в прозе (подчеркнём: именно в прозе) XX века мы выделяем три типа женских образов. Но в отличие от XIX века двадцатое столетие не создало широкую галерею ярких женских персонажей, поэтому каждый ряд классификации по объёму достаточно мал:

1. «Обыкновенные» женщины (праведницы), главными чертами которых являются нравственность, добро, чувство дома, семьи, уважение к предкам, к старым традициям и их активная защита, а также такая же активная деятельность во имя ближнего или общего блага, умение любить и сострадать. Галерею таких образов составляют Олеся из одноимённой повести А.И.Куприна, пленяющая читателей своей красотой и поэтичностью, наивной непосредственностью, чистотой и свежестью, это идеал естественного человека, свободного, самобытного и цельного, живущего в ладу и гармонии с природой; Наталья Коршунова, наделённая сильным характером и трагической судьбой; старая Ильинична, мать Григория Мелехова, вечная труженица, мудрая и мужественная женщина, олицетворяющая терпение и твёрдость, из романа М.А.Шолохова «Тихий Дон»; Маргарита, героиня романа М.А.Булгакова «Мастер и Маргарита», несмотря на связь с Дьяволом, являющаяся носительницей огромной и поэтической любви, преданности и верности, она способна бороться за своего Мастера, отстаивая свою любовь и веру; Любовь Байкалова, героиня киноповести В.М.Шукшина «Калина красная», – воплощение ясности и покоя, терпения и бескорыстной любви; Матрёна, героиня рассказа А.И.Солженицына «Матрёнин двор», – символ многострадальной женщины, матери, «бабы» России, воплощение доброты, милосердия, человечности, бескорыстия, готовности всегда прийти на помощь другим, огромного трудолюбия, незлобивости, терпения, независимости, деликатности; героини рассказов и повестей В.Астафьева; старухи из повестей В.Г.Распутина.

2. «Страстные» женщины, одержимые в основном властью «новых», революционных идей, властью любовной страсти или крайнего индивидуализма. Это Ольга Зотова – героиня рассказа А.Толстого «Гадюка», захваченная не только стихийным началом революции, но избравшая целью своей жизни ненависть и мщение; Марютка – героиня рассказа Б.Лавренёва «Сорок первый», для которой классовое противостояние стало выше любви; Старуха Изергиль, Рада, героини рассказа М.Горького «Старуха Изергиль», большинство женских образов И.А.Бунина, одержимых любовной страстью.

3. Женщины «на перепутье», стремящиеся обрести гармонию и покой, единство с людьми и миром. Надо отметить, что группа таких женщин весьма малочисленна: мы с оговорками смогли выделить только два таких женских образа, предельно противоположных, но сходных в одном – в вечном поиске своего места в мире, в великой любви к избранному, которая не приносит покоя и счастья: это Аксинья, героиня романа М.А.Шолохова «Тихий Дон», обрисованная автором с любовью, но весьма неоднозначно – Аксинью отличает гордость, решительность, цельность характера, готовность и способность любить и подчинять всю свою жизнь этому всепоглощающему чувству, но именно это чувство стало причиной несчастья Натальи и других героев. Это не даёт возможности отнести её к идеальным героям с точки зрения христианства, но и к «страстным» натурам Аксинью не отнесёшь – она, конечно, не отрицательный герой, она пытается обрести гармонию с людьми, а её смерть – это в какой-то мере искупление её грехов; это Пелагея Ниловна Власова – героиня романа М.Горького «Мать», образ весьма неоднозначный, но именно он является классическим примером женщины «на перепутье», поскольку весь роман Горького построен как поиск правды главной героиней, как её духовное становление (воскрешение). К этим же героиням примыкают и некоторые женские образы Л.Петрушевской и Т.Толстой.

Конечно, наша классификация женских образов XX века не претендует на всеохватность, но это попытка типологического обобщения, которого в литературоведении мы так и не встретили. Именно на основе этой классификации мы попробуем выстроить дальнейшее наше повествование о женских образах в творчестве В.Распутина.

Рассуждая об образной системе произведений Распутина, критики в один голос утверждают о следовании писателя при создании образов традициям Л.Н.Толстого и Ф.М.Достоевского. С одной стороны, интерес к исследованию внутреннего мира человека, изучению того в душе человека, что составляет его ядро его доминанту, определяющую суть русского человека, сближает Распутина и Толстого, с другой стороны, постановка проблемы соотношения духовного, нравственно-природного и животного начал в человеке сближает Распутина с Достоевским. В.Влащенко по отношению к героям Распутина применяет понятие «естественный» человек, т.е. герой, который начинает на страницах повести жить простой естественной жизнью: «они готовы… повторить и продолжить движение, начатое до них, совершить круг непосредственной жизни» [Влащенко В. Совесть, вина, судьба, память.// Литература. – № 21. – 1997, с.7]. Но соединение в каждом герое двух начал: нравственного и животного, их извечная борьба и победа одного из начал в человеке разводит героев по разным полюсам: у одних героев всю жизнь доминирует духовно-нравственное начало, у других – животно-эгоистическое (например, Настёна и Андрей в повести «Живи и помни», старики и «пожогщики» в «Прощании с Матёрой»). Но чаще всего такого резкого противопоставления в произведениях Распутина нет (особенно, если это касается женских образов), поэтому условно героев произведений писателя (прежде всего, женские образы) можно разделить на две группы: «естественных» героев, у которых в характере доминирует духовно-нравственное начало (по классификации Н.Старыгиной, это «обыкновенные» люди, праведники), и героев, у которых постоянно идёт внутренняя борьба нравственного и эгоистического начал – таких героев, по определению В.Влащенко, мы будем называть «простыми людьми» (а по классификации Н.Старыгиной, это люди «на перепутье»).

2.2.Образ «обыкновенной» женщины (праведницы)

в творчестве В.Распутина.

Умение создавать сильный, запоминающийся, яркий женский образ – одна из особенностей творчества Распутина. Женские образы у Распутина всегда характерны, индивидуально личностны и, в то же время, типичны. В традиции Распутина отводить женскому образу роль «несущего» в конструкции повествования.

Ищущий прочных нравственных ценностей, он нашёл их последнее прибежище в русской женщине – и русская женщина нашла в нём верного певца, тонкого художника-портретиста. Речь идёт об отношении Распутина к женщине-матери, к женщине-жене, иначе говоря, к женщине, воплощающей прочные семейные связи, что для Распутина неотделимо от истинной нравственности.

От героя-мужчины, который появился в ранних рассказах писателя, Распутин отказался быстро и надолго. «Видимо, в окружающей его жизни он не видел места мужскому подвигу-поступку, – констатирует Г.Митин, – зато женский подвиг терпения писатель встречал на каждом шагу. Русская женщина вошла в творчество Распутина вместе со своим подвигом-страданием… Всей своей жизнью героини Валентина Распутина протестуют против безнравственного жизненного уклада, безнравственного быта того периода (периода застоя), когда народ дробился, после чего, по словам писателя, возникла задача «собрать народ. Истинный уклад души – вот что несут героини Распутина. И это их качество никак не вписывается в современную им ситуацию… Распутин стал самим собой, когда он поднял женщину выше ситуации» [22, с.65].

Женских образов Распутин создал много, и они отличаются широким разнообразием. Но образов, которые стали «визитной карточкой» прозы писателя, насчитываются единицы. Это образы его старух. Отвечая не раз в многочисленных интервью на вопрос, почему именно старухи стали главными героинями его произведений, чем дороги они ему, Распутин лаконично отвечает: «…Наедине с природой и трудами они (старухи) всю жизнь при истине и Боге, они не распылили и не раскрошили свою жизнь на кривые побегушки по пустым весям, учениям и страстям», они мало видели, да много жили. Они являются носительницами нравственного капитала, «это не отжившие свой век старухи, нет, это – уходящие от нас великие старухи, великие своим нравственным духом, а не теми «великими стройками», в которых стремятся участвовать их внуки» [22, с.63].

Если исходить из христианской традиции и классификации Н.Старыгиной, то старух Распутина можно отнести к типу «обыкновенных» женщин, праведниц, для которых жизнь – это неукоснительное следование заветам предков, главными из которых являются нравственность, добро, чувство дома, семьи, а также активная деятельность во имя ближнего или общего блага, умение любить и сострадать.

2.2.1.Образ старой женщины в ранних рассказах В.Распутина

Критики не раз отмечали, что внимание к женским образам началось с первых шагов Распутина в литературе. Почти во всех первых рассказах В. Распутина в центр выдвигается образ старой женщины. Образы распутинских старух, появившиеся в ранних рассказах, камертоном отзовутся в его повестях, в его зрелом творчестве. В очерках и рассказах «Продолжение песни следует», «И десять могил в тайге», «Старуха», «Человек с этого света» предстают перед читателем образы старух-тофаларок, многие размышления которых о смысле человеческого бытия, как и многие черты характера, автор разовьёт позднее на ином материале.

Такова старая тофаларка из рассказа «И десять могил в тайге», у которой «было четырнадцать детей, четырнадцать раз она рожала, четырнадцать раз платила за муки кровью, у нее было четырнадцать детей – своих, родных, маленьких, больших, мальчиков, девочек, парней и девок. Где твои четырнадцать детей, старуха? Где твои четырнадцать детей?.. Двое из них остались в живых… двое из них лежат на деревенском кладбище… десять из них разбросаны по саянской тайге, по бесконечной тайге, по дремучей саянской тайге растащили звери их кости». Уж все о них и позабыли – сколько лет минуло; все, но не она, не мать; и вот она вспоминает каждого, пытается вызвать их голоса и лики из небытия, не дать им навсегда раствориться в вечности: ведь пока кто-то хранит погибшего в своей памяти, не разорвется тонкая, призрачная нить, связующая эти разные миры воедино. Как только выдержало ее сердце те смерти! Она вспоминает каждого: этот, четырехлетний, упал со скалы на ее глазах – как она тогда кричала! этот, двенадцатилетний, умер у юрты шамана от того, что не было хлеба и соли; девочка замерзла на льду; еще одного придавило во время грозы кедром…

Все это было давно, еще в начале века, «когда вся Тофалария лежала в объятиях смерти». Старуха видит, что теперь все по-другому, она дожила, – может быть, потому и дожила, что «оставалась их матерью, вечной матерью, матерью, матерью» и, кроме нее, никто не помнил о них, а ее и держала на земле эта вот память и необходимость оставить ее после себя, продлить во времени; потому и называет она своих внуков именами умерших детей, словно возрождает их к новой жизни – к другой, более светлой. Ведь она – мать.

Такова и умирающая шаманка из рассказа «Старуха». Давно уж она не шаманит; ее любят, потому что хорошо умела трудиться вместе со всеми, добывала соболя, пасла оленей. Что же мучит ее перед смертью? Ведь она не боится умирать, потому что «выполнила свой человеческий долг… ее род продолжался и будет продолжаться – она в этой цепи была надежным звеном, к которому прикреплялись другие звенья». Но только такого, биологического продолжения ей недостаточно; шаманство она считает уже не занятием, а частью культуры, обычаев народа и потому боится, что оно забудется, потеряется, если она никому не передаст хотя бы внешние его приметы. По ее мнению, «человек, заканчивающий свой род, несчастен. Но человек, который похитил у своего народа его старинное достояние и унес его с собой в землю, никому ничего не сказав, – как назвать этого человека?..»

Снова тема памяти, непрерывности, одна из важнейших тем в дальнейшем творчестве прозаика. В этих рассказах она только начинается, чтобы потом поразить нас своею философской глубиной, истинной высотою и истинным величием в «Прощании с Матёрой».

Итогом раннего периода творчества Распутина можно считать рассказ «Василий и Василиса», рассказ, от которого потянулась прочная и явная нить к будущим повестям. В этом рассказе как в капле воды собралось то, что не повторится в точности потом, но с чем мы тем не менее не раз еще встретимся в книгах Валентина Распутина: старуха с твердым характером, но с большой, милосердной душою; природа, чутко прислушивающаяся к переменам в человеке; вещий сон…

Всю жизнь прожили рядом Василий и Василиса. Рядом, но не вместе, потому что тридцать лет он живет в амбаре, она – в избе с выросшими детьми, и даже разговора между ними не получается. Не смогла Василиса простить мужу давней, довоенной еще обиды. Да и обида ли это, не большее ли? Однажды, напившись, «он схватил топор, лежавший под лавкой, и замахнулся. Василиса до смерти перепугалась, закричала не своим голосом и выскочила из избы. В ту ночь у нее случился выкидыш. Вернувшись домой, она растолкала Василия и показала ему на порог:

– Выметайся!»

Двадцать лет прожили они вместе, у них было семеро детей, но то, чему теперь стал виной Василий, – гибель будущего ребенка – она не смогла простить. И на войну проводила без слез, и встретила потом без радости, и на порог так и не пустила. Он работал на золотых приисках, уходил в тайгу, пытался вновь устроить свою личную жизнь вместе с доброй хромоногой Александрой, – Василиса словно ничего не замечала. Кажется, все у них теперь настолько разное, что нет ни одной точки соприкосновения, пересечения.

И только когда смерть заглядывает в амбар к старому больному человеку, только тогда и Василиса в состоянии – нет, не забыть! – отпустить ему грех («Он подает ей руку, она пожимает ее и, всхлипывая, поднимается»), и сам он в состоянии вздохнуть вольнее («Теперь иди, – говорит он. – Теперь мне легче стало… Он улыбается, лежит и улыбается»). Не так жизнь прожита – но о том живым и судить. Для него главное – так хотя бы умереть, не унести с собою ту тяжесть, которая висела на душе долгие десятилетия. И она это понимает. Глубинная, корневая этика диктовала свои законы, не подчиниться которым нельзя.

2.2.2. «Испытание Марией» в повести «Деньги для Марии»

В 1967 году впервые была опубликована повесть «Деньги для Марии», место которой в творчестве Распутина позже чётко обозначит С.Семёнова: «Жизнь, вводимая Распутиным в его повести, всегда берётся в момент прорыва своего естественного, инерционного течения, когда вдруг с неизбежностью нависает большая беда, грядёт катастрофа, смерть. Такие ситуации в XX веке получили название «пограничных», но искусство всегда знало цену их возможностям: снять с мира и человека успокоительные, привычные, а то и обманные маски, отделить плевелы от пшеницы… Более того, в творчестве сибирского прозаика мы встречаемся со случаем всё большего обострения и расширения от повести к повести такого крайнего положения… «Деньги для Марии» открывают этот возрастающий в интенсивности ряд: здесь героиня (а с ней её дети и муж) – перед угрозой, хотя и не смерти, но умаления жизни, конкретно речь идёт о возможности суда и тюрьмы» [33, с.442].

Мы видим Марию, растерявшуюся и сникшую в своей беде, но сильную и цельную натуру. Марию, принёсшую себя в жертву общественным интересам.

Мария не виновата. Не только потому, что денег она не брала и что неопытна в торговом деле, но и потому в первую очередь, что случившееся произошло не просто с позволения, но и, если разобраться, по вине всей деревни. Ведь все же знали, что «магазин был как проклятый – уже сколько народу пострадало из-за него!» – и сразу после войны, когда продавщице Марусе «дали пять лет, ребятишек ее отправили в детдом», и молоденькая Роза, получившая три года… Знали, но просили Марию стать за прилавок, потому что измаялись; после Розы никто не хотел «план на тюрьму выполнять», магазин был закрыт, и «даже за солью, за спичками приходилось ехать за двадцать верст в Александровское», теряя день, а то и два. Просили, зная, что Мария совестлива – не откажет. И она не отказала, более того, сделала магазинчик своего рода бытово-событийным центром деревни – и «бабы собирались даже тогда, когда им ничего не надо было покупать», и «мужики зимой перед работой заходили сюда курить…»

Какой ты, человек? – спрашивает Распутин. – И что с тобою сталось, если сильные, здоровые, не бедствующие, не голодные не хотите все вместе помочь одному страдающему? Почему обкрадываете себя, лишая возможности еще раз убедиться в том, насколько вы сильны вместе, когда беда перед вашим единством отступит? И кто знает, от чего больше страдает Мария – от конкретной ли, имеющей цифровое обозначение недостачи, или же от того, что отравило ее душу: от впервые почувствованного неверия в людей, в добро, в ответную элементарную совестливость? Одно дело, когда она, только узнав о подсчетах ревизора, «плакала, жалея и проклиная себя, и, плача, хотела себе смерти», – это была естественная реакция, вызванная потрясением, естественный эмоциональный срыв, когда надо сбросить опасное напряжение. И совсем иное – когда она направилась за помощью к давней подруге Клаве, но вместо помощи услышала лишь оплакивания, как будто ее, Марии, уж и нет, как будто судьба ее решена и осталось только смириться с этим нелепым решением; когда Надя Воронцова, вместо которой Мария и пошла-то в этот магазин, стала, не выказав даже сочувствия, ругать ее… Именно после этого «больше она не верила, что у Кузьмы что-нибудь выйдет с деньгами». В первой повести Распутина обрисована ситуация, которая приобретёт особо сильное звучание в следующей повести: подвергается испытанию не главная героиня, «обыкновенная» женщина, а испытываются, проверяются Марией окружающие её люди, как потом в повести «Последний срок» Анной будут испытываться, проверяться все её дети и внуки. Каково истинное лицо окружающих в том свете, который излучает гериня-праведница? – вот главная тема Распутина, лейтмотив всех четырёх его знаменитых повестей.

2.2.3. Душа женщины перед смертью

(Образ старухи Анны в повести «Последний срок»)

Повесть «Последний срок», которую сам Валентин Распутин назвал пока главной из своих книг, начинается с фразы: «Старуха Анна лежала на узкой железной кровати возле русской печки и дожидалась смерти, время для которой вроде приспело: старухе было под восемьдесят», – и заканчивается фразой: «Ночью старуха умерла».

Тема жизни и смерти у Распутина становится самостоятельным сюжетом: почти всегда у него из жизни уходит старый, много поживший и многое повидавший на своем веку человек, которому есть что и с чем сравнивать, есть о чем вспомнить, есть чем ответить на вопрос о сделанном; и почти всегда это – женщина: мать, воспитавшая детей, обеспечившая непрерывность рода.

Притом у старух Распутина особенно поражает спокойное отношение к смерти, которую они воспринимают как нечто само собой разумеющееся.

Тема смерти для него не столько, может быть, тема ухода, сколько размышления о том, что остается, – в сравнении с тем, что было. И образы старух (Анна, Дарья), ставшие нравственным, этическим центром лучших его повестей, старух, воспринимаемых автором как важнейшее звено в цепи поколений – это эстетическое открытие Валентина Распутина.

И старуха Анна в «Последнем сроке» – ярчайший пример художественного исследования человеческой души, показанной писателем во всей ее величественной неповторимости, единственности и мудрости, – души женщины перед смертью.

Образ Анны был предметом исследования почти всех критиков, занимающихся творчеством В.Распутина, но мнения их были неоднозначны.

Одни критики (И.Дедков, С.Семёнова, В.Курбатов) считают образ Анны смысловым центром романа, утверждают, что в Анне писатель «сумел увидеть богатую духовность, настоящую личность»; другие (А.Бочаров) – отмечают «нравственную неподвижность Анны», «отсутствие у неё потребности самостоятельно принимать жизненные решения».

И всё-таки образ Анны – несомненная удача Распутина, первый в своём роде «идеализированный» образ «достойного человека» (И.Дедков). Характер Анны, при видимом его традиционализме, «в действительности новый…, – утверждает А.Овчаренко. – Изумляющая совестливость, честность сочетаются у неё со смелостью, активностью… Писатель не боится отдавать героине самые заветные мысли о жизни, смерти, мире, человеке. Но делает это так, что они не кажутся чужеродными» (38, с.307-308). В.Курбатов как бы продолжает размышления А.Овчаренко о новаторских чертах в образе Анны: «С Анной в нашу литературу явился не просто ещё один глубокий характер, а характер именно нашего последнего времени. Анна была сродни многим русским старым женщинам в нашей литературе, которые и работали, как она, и горе переносили с тем же достоинством, и умирали не менее высоко, но, кажется, ни одна из них ещё не собирала в себе все эти черты с такой незаметной, скрытой сердечной простотой, с такой естественностью, ни одна не была так прощально связана со всем родимым миром и так не ощущала этой прощальности…» [25, с.446].

«Глубина подхода Распутина к своей народной героине в том и состоит, что он сумел увидеть в ней богатую духовность, настоящую личность, - подчёркивает С.Семёнова. – Она наделена редкой тонкостью и силой внутреннего чувства, в ней живёт такое метафизическое беспокойство, которое до сих пор было привилегией только высококультивированного сознания…» [33, с.443-444].

Т. Ф. Гришенкова анализирует характер героини с точки зрения национального характера, выделяя в ней следующие черты: «Главная героиня «Последнего срока» старуха Анна способна тонко чувствовать естественную взаимосвязь земного и небесного. Сосредоточенность на самой себе и одновременно ощущение единокровной слитности с природой, по мысли писателя, рождены способностью воспринимать мир, жизнь как неразложимую цельность. Анна Степановна всегда ощущает свою причастность к красоте и тайне мира. Не случайно перед смертью она вдруг вспомнила самый дивный момент своей жизни: это был миг нравственного переживания красоты, торжественное ощущение собственной нерасторжимости с этим миром. Свободное сердечное созерцание гармонии мироздания и глубокое осознание себя частью его – одна из ярких черт русского характера. В этом неустанном искании красоты, тонком и чутком восприятии всего земного особый дар русского человека, воспринимающего бессмертие жизни через вечное существование красоты. Ощущение вечного круговращения жизни, в которое героиня «Последнего срока» погружена, порождает у неё глубокие размышления о бытии. Это закономерно, ибо труд земледельца сосредоточен на главном: кругообороте жизни, происходящем из семени, проросшего, прогнившего и явившегося миру новым ростком, а затем колосом. Но это и один из истоков самобытности характера русского человека. В. Распутин сумел выявить и в высшей степени достоверно отобразить в характере русской женщины-крестьянки то, что могло показаться привилегией сознания высоко интеллектуальной личности: способность соотнести самые тонкие, глубинные движения своей души с бытием мироздания. Сила и стойкость характеров распутинских героев как раз и проистекают из органичной, бесхитростной уверенности, что они нужны жизни, как и она им.

Главные героини повестей В. Распутина обладают свойством, определяющим силу движения жизни – духовной памятью» [9, с.14].

С.Н.Лебедева делает попытку проанализировать образ Анны в аспекте ономатологии – «учения о существенной природе личных имён и их метафизической реальности в образовании личности» на основе работы философа и богослова П.А Флоренского «Имена» [43, с.261]. Писатель, убеждён о. Павел, называя героя, «творит личность в соответствии с идеей имени». Имя же определяет «духовное и душевное строение человека».

Старухе Анне дан «последний срок» перед смертью – оглянуться, раскаяться, попросить прощения и уйти из этой жизни «чистой»: «…радостно и светло предстать перед судом Бога: вот я, раба Божья Анна, чёрного с собой не несу…»

Жизнь Анны – в воспоминаниях, ретроспективно – проходит перед читателем. Распутин показывает истинную Анну (евр. – благодать, милостивая) – носителем духовных ценностей. Флоренский считал это имя одним из лучших женских имён: «Нравственная область – вот что занимает преимущественно сознание Анны…»

В жизни Анны, отмечает о. Павел, много страданий, но она смиренно несёт свой крест. И хотя анны своей добротой и бескорыстием притягивают людей, в старости они одиноки.

Распутин рисует «свою» Анну именно такой: доверчивой, любящей детей. О них у неё «сердце изболелося…» Писатель вкладывает в понятие «сердце» высокий духовный смысл: вместилище и источник любви: «сердцем» или «от сердца» любят Бога и ближних своих. «Нет сердца» – значит, человек утратил связь с Богом, потерял нравственные ориентиры. Это в полной мере относится к детям Анны [18, с.36].

Подводя итог размышлениям об образе Анны, надо отметить, что Распутин в «Последнем сроке» поднимает «природного» человека до духовных прозрений и осознанных открытий высших ценностей человеческого бытия. Автор раскрывает перед читателем внутренний мир старой русской крестьянки, таинственную жизнь её души, настойчивую работу её сознания, до конца ищущего правду и истину. По верному замечанию С.Семёновой, «в старой женщине… Распутин увидел нравственный идеал» [36, с.67]. Образ старухи Анны является глубоким воплощением высшего типа русского женского национального характера, «созидающего, любящего, идеального» (если воспользоваться словами Добролюбова о Катерине), живущего по основным нравственным законам – закону совести (по определению Распутина, совесть – это «стыд, ответственность перед собой») и долга («живи, без тебя никто на твоё место не заступит, без тебя никто тобой не станет»).

В старухе Анне выражены такие черты народного характера, как терпение (по утверждению русского философа XX века И.Ильина, «национальный характер русского возник из терпения»), «сердечная доброта, сострадание, дух самопожертвования», «сердечное созерцание» (И.Ильин), проявляющиеся в способности чувствовать, видеть, жить красотой природы, в «чувстве мировой гармонии», что является, по мнению В.Вышеславцева, «вершиной христианской любви» (В.Влащенко. Вслед за Львом Толстым. Проза Валентина Распутина// Литература. – № 22. – 1998).

Образу Анны в повести «Последний срок» сопутствует ещё один образ «обыкновенной» женщины – образ Миронихи.

Мирониха в повести – словно часть образа самой Анны, до того как она стала совсем немощной. Именно она, Мирониха, частично помогает нам представить Анну деятельную, работающую, всегда куда-то торопящуюся. Да и самые первые слова о соседке из уст Анны именно таковы: «Убежала куда-нить. На месте-то никак и не сидится, все бы бегала. А пускай побегат, покуль ноги носят. Ишо належится. Я бы сичас за ей тоже побежала, дак куды… отбегалась». Старуха чутко прислушивается, надеясь понять, что происходит на соседкином дворе, посылает к ней Варвару справиться о здоровье. Для нее это совсем близкое ее прошлое, но и не только: Мирониха, в силу возраста и давней дружбы, – единственная, кто может понять Анну без пояснений: обе думают об одном, одним живут. Потому старуха и обрадовалась появившейся подруге так, что в глазах сверкнули слезы; потому и откликается на шутливое Миронихино: «Тебя пошто смерть-то не берет?.. Я к ей на поминки иду, думаю, она, как добрая, уж укостыляла, а она все тутотка» – грустноватой старческой шуткой в тон: «Ты рази, девка, не знаешь, что я тебя дожидаюсь… Мне одной-то тоскливо будет лежать, я тебя и дожидаюсь».

Право на такое подшучивание друг над другом дают им не только долгие годы знакомства, но и старость сама по себе – одна на двоих, к которой они пришли через нелегкие испытания, через тяжелый труд, сделавший их лица черными, а руки похожими на ухваты. И то, что теперь впервые за столько лет они оказались в разном положении: Мирониха все еще бегает по деревне, ищет свою потерявшуюся корову, узнаёт все новости, а старуха Анна лежит лежмя, лишенная этого, – огорчает Анну. Но это огорчение быстро проходит: все же Мирониха, и никто другой, может выслушать и понять то, о чем бесполезно говорить словно оглохшим родным детям. А старухе надо выговориться (о детях: «Я их задерживать не буду. Им тоже домой охота, я у них не одна. Я рази не понимаю… Мне только бы Таньчору увидать»); высказать последнюю просьбу («А ты, Мирониха, уж так и быть, помоги им сподобить меня, помоги»); сделать последнее, может быть, признание («Это мне сам Бог дал тебя, Мирониха. Он, он. Как бы я без тебя жила?»). Миронихе и самой скоро восемьдесят, и к ней дети который год подряд не едут и писем не пишут, – она поймет.

Независимо друг от друга эти старые женщины, умеющие думать о смерти без страха, уважительно, ибо это входит в систему их миропонимания, приходят к одному и тому же выводу, имеющему под собою как общефилософскую, так и этическую платформу. Сидя рядом с Анной, Мирониха «думала о том, что хорошо бы им со старухой умереть в один час, чтобы никому не оставаться на потом». Но и Анна, прощаясь с соседкой, понимала, что, «быть может, оттого она и не умерла ночью, что не простилась с Миронихой, со своей единственной во всю жизнь подружкой, что не было у нее того, что есть теперь, – чувства полной, ясной и светлой законченности и убранности этой давней и верной дружбы. Старуха знала: больше они не увидятся». Перед нами ещё одна грань распутинских старух – философичность.

Таким «народным философом» является и старуха Дарья в повести «Прощание с Матёрой».

2.2.4. Дарья Пинигина –

выразитель авторской и народной философии

В

«Прощании с Матёрой»

с наибольшей полнотой воплотилась дорогая для В.Распутина русская идея соборности, слитности человека с миром, Вселенной, родом.

Вновь перед нами «старинные старухи» с типичными русскими именами и фамилиями: Дарья Васильевна Пинигина, Катерина Зотова, Настасья Карпова, Сима. У всех героинь за плечами трудовая жизнь, прожитая ими по совести, в дружбе и взаимопомощи. «Греть и греться», «всё, что живёт на свете, имеет один смысл – смысл службы» – вот основа мировоззрения героинь Распутина. Все они осознают себя ответственными перед ушедшими за продолжение жизни. Земля, по их мнению, дана человеку на «подержание»: её надо беречь, сохранить для потомков. Род – это нитка с узелками, по образному выражению Дарьи Пинигиной, главной героини повести, одни узелки распускаются, умирают, а на другом конце завязываются новые. И старухам отнюдь не безразлично, какими будут эти новые люди, приходящие им на смену. Вот почему Дарья Пинигина всё время размышляет о смысле жизни, об истине, вступает в спор с внуком Андреем, задаёт вопросы умершим.

В этих спорах, размышлениях о продолжении рода и своей ответственности за него – и праведная торжественность, и тревога о «полной правде», о необходимости памяти, сохранения ответственности у потомков, и любовь. В многочисленных внутренних монологах Дарьи писатель вновь и вновь говорит о необходимости каждому человеку «самому докапываться до истины», жить по-совести. Сильнее всего старух и самого автора тревожит желание всё большей части людей «жить не оглядываясь», «облегчённо», нестись по течению жизни. «Пуп не надрываете, а душу потратили», – бросает в сердцах Дарья своему внуку. Только в единстве друг с другом, с природой, со всем Космосом может смертный человек победить смерть, если не индивидуальную, то родовую.

Отсюда существование в художественном мире повести двух миров: праведного, сформировавшегося в представлениях русского крестьянства, «тут», называет его Дарья – Матёра, «где всё знакомо, обжито, проторено», и мир греховный – «там»: пожогщики, новый посёлок. Каждый из этих миров живёт согласно своим законам, и их несовместимость (а в этом убеждена Дарья) – свидетельство разобщённости общества, его «небратства» (по определению философа Н.Фёдорова). Матёринские старики не могут принять жизнь «там», где «про душу забыли», совесть «истрепали», память «истончили», а ведь «мёртвые… спросят».

Выразителем этих мыслей в повести стала прежде всего

Дарья Пинигина

– центральный образ повести. Она самая старая из старух, самая благополучная в смысле семьи и детей, самая уважаемая – из-за своего могучего, несгибаемого характера. Хотя накануне катастрофы ничем не может помочь старухам, но они всё равно стекаются под её защиту в подсознательной уверенности, что в этой ситуации она знает, как надо жить, что делать.

Основа сильного характера Дарьи – её способность взять на себя ответственность за всё происходящее. Неслучайно именно этот цельный образ выбран автором своеобразным философский эпицентр, от которого в немалой степени зависит окружающее. Влияние Дарьи на односельчан велико и заслуженно.

О том, какова она, мы можем составить представление из первых же штрихов к ее портрету. «Старуха Дарья, высокая и поджарая…»; у нее «строгое бескровное лицо с провалившимися щеками»; «Несмотря на годы была старуха Дарья пока на своих ногах, владела руками, справляя посильную и все-таки немаленькую работу по хозяйству. Теперь вот сын с невесткой на новоселье наезжают раз в неделю, а то и реже, и весь двор, весь огород на ней, а во дворе корова, телка, бычок с зимнего отела, поросенок, курица, собака».