Мальчишки из Васильков. Повести.

— Да, да, припоминаю. Отчего же он им не пользуется? Не умеет?

— Нет, что вы, — улыбнулся Серый. — Фотоаппаратом мы пользоваться умеем — это дело простое. Только есть такая хитрая мысль. Мысль или еще как-то там... Одним словом, опасность.

— Опасность? — удивился я. — Какая такая опасность? Выкладывай, раз начал.

— Наша вожатая нам про это говорила. Вы не знаете нашу вожатую, Ольгу Николаевну?

— Не знаю.

— Очень красивая, — сказал Серый. — Вы бы познакомились с ней...

— Об этом не надо, — потребовал я. — Ты давай сразу же про опасность. А про знакомства поговорим в другой раз.

— Ладно, — вздохнул Серый. — Значит, так, — он громко поскреб себе затылок. — Как бы это сказать, чтоб вам понятно было?

— Ты уж постарайся.

— Так вот, Ольга Николаевна говорит: если все время думать о всяких вещах, то не останется времени, чтобы жить... Вот, например, носитесь вы с фотоаппаратом, все время думаете про него, а жизнь проходит. Или еще так: крутите транзистор, слушаете музыку, а в это время стрелки на часах движутся.

— Ну и что? — сказал я. — Пусть себе движутся.

— А когда жить?

— Так ведь и это жизнь, — возразил я.

— Не-е, — закрутил головой Серый. — Это не жизнь, это пустое время. Ясно?

— А что же, по-твоему, жизнь?

— Когда размышляешь и делаешь что-то полезное, — сказал Серый.

— Но надо же и отдыхать.

— Надо. Когда станешь взрослым и уже много успеешь сделать. А пока ты пацан, нельзя отдыхать. Вот Петька, например, книги читает и пишет стихи. Поэтому ему никакие вещи не нужны.

— Ладно. А ты что делаешь?

— Я ничего пока не делаю, потому что до сих пор не нашел себя.

— Понятно. Все это, конечно, не очень логично, но понятно. И про что же Петька пишет стихи?

— Про все. Про что думает, про то и пишет. Теперь он пишет поэму про партизанский отряд «Стальная каска».

— О, это интересно, — сказал я, — и хорошая получается поэма?

— Хорошая. Как у Пушкина. А Петькин отец считает, что это блажь и что Петька может свихнуться. Правда же, такого не бывает? Петька совсем нормальный, правда?

— Вполне, — серьезно сказал я. — Вполне нормальный.

— Ну вот, — с облегчением вздохнул Серый. — А его отец в этом ничего не смыслит.

— Бог с ним, с Петькиным отцом, — сказал я. Ты мне лучше про Петькину поэму расскажи.

— Мы ходим иногда к деду Селиванову, дед нам рассказывает про партизан, а Петька потом записывает, что запомнит, и перекладывает на стихи. Поэма уже почти готова.

— Как бы мне на нее взглянуть хоть одним глазом? — сказал я.

— Не знаю, — пожал плечами Серый. — Это пока тайна. — И вдруг без всякого перехода предложил: — Ген-Геныч, давайте мы с вами токарный станок построим, чтоб дерево на нем можно было обтачивать. Есть чертежи.

— Хорошо, — согласился я. — Сегодня у нас что? Среда?

Серый кивнул головой.

— С будущего понедельника начнем.

— Со вторника лучше, — сказал Серый. — Понедельник — тяжелый день. — Он посмотрел в окно и нахмурился. — Опять Васька голубя в сарай потащил. Там уже целая куча перьев, можно перину набивать. Видели?

Я не бывал в сарае, поэтому не видел.

— Может мне поговорить с бухгалтером о голубях? — предложил я. — Как ты думаешь?

— Не знаю, — дернул плечами Серый.

Мне хотелось курить, но, обшарив все карманы пальто и пиджака, я не нашел ни одной сигареты. Идти в магазин было уже поздно. Тогда я спросил у Серого, не попросит ли он для меня одну сигарету и Петиного отца.

— Сейчас, — согласился Серый и вышел. Через минуту он вернулся с Петей. Петя сказал, что его отец просит меня «заглянуть к нему на секундочку, если можно».

Якушев с женой ужинали и пригласили меня к столу. Я впервые попал в их дом и поэтому не без любопытства оглядел комнату, хотя все в ней было обычно: отделанный голубым пластиком сервант с горками посуды, диван-кровать, на стене недорогой ковер, в углу этажерка с книгами, на лакированной тумбочке телевизор. Пахло раскалившейся глиной, которой была обмазана печь, и еще хлебным духом, и свежим подсолнечным маслом: на столе стояла миска с крупными ломтями хлеба, салат из соленых огурцов и помидоров, обильно политый подсолнечным маслом. Здесь же в широком блюде красовался запеченный с картошкой кролик, нарезанная колбаса была уложена на тарелочке пирамидкой, а рядом стояла такая же тарелочка с сыром. И было вино в стеклянном графине, выставленное, думаю, по случаю моего прихода.

С Якушевым я и прежде встречался, здоровался, когда он появлялся в своем дворе, отделенном от нашего невысоким деревянным забором. Да и жену его тоже часто видел и тоже раскланивался с ней. Впрочем, я здоровался со всеми встречными — так принято, кажется, в любой деревне.

Петя и Серый пришли со мной, но за стол их не пригласили, и они удалились в другую комнату. Вскоре оттуда послышалось бренчание гитары. Затем что-то грохнуло на пол. Жена Якушева крикнула:

— Эй вы, антихристы! Чего там?..

— Пусть, — махнул рукой Якушев. — Что я вам хотел сказать... — повернулся он ко мне.

— Ты сначала угости человека, — перебила его жена. — Налей...

— Ах да, — засуетился он. — Своего, так сказать, приготовления... Не побрезгуйте. Из слив. По-нашему, сливянка.

— По-нашему, тоже сливянка, — улыбнулся я.

— Ну да, конечно, — немного смутился он.

Он налил в стаканы вина, посмотрел свой стакан на свет. Его обветренное лицо стало на секунду серьезным, даже мрачным. Потом он улыбнулся, показав зубы и десны, кашлянул и сказал:

— Вот мы вам очень благодарны за то, что вы привлекли нашего Петьку в самодеятельность.

— Да, да, очень, — кивала головой жена. — Это прямо спасение.

— А в чем дело? — спросил я.

— Дело такое, — принялся объяснять Якушев, изредка косясь на дверь соседней комнаты, за которой снова забренчала гитара. — Наш Петька как бы того... — Он повертел у виска пальцем. — И учителя на него жалуются. На прошлой неделе заезжал я в школу, беседовал с директором. Так он знаете что мне сказал? — понизил он голос до шепота. — Ваш сынок, говорит, на уроках ворон считает. Очень рассеянный. Так и сказал. И еще говорит, что Петька как бы все время головой покачивает, вправо-влево, шевелит губами и качает. — Якушев показал мне, как Петька качает головой.

— Надо же так, — тяжело вздохнула его жена. — Это он стихи сочиняет... И ничего не слышит, что им учителя на уроках объясняют. Спросят его: о чем шла речь, Якушев? А он только глазами луп-луп... Просто беда.

— Мне Серый как-то говорил про стихи, сказал я.

— А, Серый, — раздраженно проговорил Якушев. — Серый... Это все из-за него.

— Это он его сбивает с толку, — объяснила мне Якушева. — Выдумал какую-то мысль, чтоб его... Не слыхали?

— Не слыхал, — слукавил я. — А что именно?

— Да так, ерунда какая-то. Блажь. Он мне тут как-то заявил: «Для пользы, говорит, надо жить, а не для...» — Якушев посмотрел на жену. — Там какое-то слово было, не помнишь?

— Не помню, — ответила она.

— Одним словом, так: ежели у человека время уходит без пользы, то это как бы сон, а от сна, видите ли, мало толку... А сам вон на Петькиной гитаре играет. Это он все от зависти придумал. Потому что нет у него ничего такого, что есть у Петьки. Не в осуждение говорю, но факт. Покажу я, наверное, ему от ворот поворот, а к Петьке с ремнем подступлюсь... Как вы считаете?

— Не стоит пожалуй, — сказал я.

— Это крайняя мера, конечно, — заговорила жена. — Только уж и не знаем, что делать. Вот вы его к самодеятельности привлекли — так это хорошо. Но опять же он у вас там стихи читает. Лучше б он на гитаре играл или пел... Надо его от стихов отучить.

— Да, про стихи. Я тут... — Якушев встал, направился к этажерке и вынул из-за книг школьную тетрадку, сложенную вдвое. Вернулся к столу, протянул ее мне. — Полюбопытствуйте.

Я раскрыл тетрадку. Она была исписана крупным, неустоявшимся почерком. Я не сразу даже понял, что в ней стихи.

— Это я переписал, — снова заговорил шепотом Якушев, — так, чтобы Петька не знал, из его тетрадки. Тетрадку свою он прячет, да я нашел. Два вечера корпел над ней, чуть рука не отвалилась. Давно не писал так много.

— Если вы разрешите, я как-нибудь посмотрю эти стихи, — сказал я. — Дома посмотрю.

— Об этом я и хотел вас просить. Посмотрите и потом покритикуйте нашего Петьку как следует.

— Хорошо, — согласился я.

Я вернулся домой и, не зажигая света, — в окно светила лампочка, висевшая на столбе возле времянки, — разобрал постель и лег спать. Ночью в мою комнату неслышно пробрался Серый и стащил тетрадку со стихами, которую я оставил на столе. Но об этом я узнал значительно позже.

Якушев, встреч с которым я избегал, настигая меня где-нибудь на улице, неизменно спрашивал:

— Ну как с критикой?

— Удобного момента никак не выберу, — отвечал я, утвердившись в мысли, что тетрадку потерял, возвращаясь в тот вечер от Якушевых домой.

5

О Сане Данилове, художнике-самоучке, инвалиде от рождения, я услышал задолго до того, как секретарь парткома Степан Степанович Чернушин повел меня к нему. Признаться, я тогда неохотно откликнулся на предложение Степана Степановича пойти к Сане, даже пытался отказаться, сославшись на какое-то срочное дело. Помнится, во мне боролись два чувства: естественное любопытство, желание увидеть работы Саши Данилова («Он великолепный художник, — говорил о нем Чернушин. — Чистейший самородок») и боязнь оказаться в том положении, когда нельзя хвалить, но и бранить невозможно. «Он обидчив?» — спросил я у Степана Степановича. — «Трудно сказать что-нибудь определенное. Он очень молчалив. А на лице его ничего не прочтешь». — «Каменное?» — «Нет. Он постоянно улыбается. Даже не улыбается, а словно вот-вот улыбнется. В глазах улыбка уже видна, а на губах нет. Два года назад он закончил десятилетку, с хорошими оценками, — рассказывал мне Степан Степанович. — Поступил на заочное отделение пединститута, собирается стать историком. Живет с родителями. Всякий год мы преподносим выпускникам школы какие-нибудь подарки. Сане подарили жеребчика. Вы сами поймете, почему мы это сделали, когда увидите Санины картины».

К Сане Данилову мы направились через несколько дней после того, как я стал редактором совхозной стенгазеты «Птицевод». Степан Степанович рассудил, что без Сани Данилова, без художника, я никак не смогу обойтись. И он был, конечно, прав: что такое стенгазета без рисунков?

Первое, на что я обратил внимание, когда мы вошли во двор Даниловых, был большой стог сена. Сено предназначалось для коня. Его-то и не замедлил показать мне Степан Степанович. Я так давно не видел лошадей, что невольно сказал: «Ого!», едва переступил порог сарая. Белый длинногривый конь высоко вскинул красивую голову, звякнул цепью. Кожа на его гладком крупе вздрогнула.

— Спокойно, Снежок, спокойно, — низким голосом проговорил Степан Степанович и погладил коню холку. Затем сунул руку в карман, и я увидел на его ладони кусочек сахара. Он поднес сахар к вздрагивающим ноздрям Снежка, и тот взял лакомство, едва коснувшись губами ладони Степана Степановича.

— Хотите потрогать? — спросил меня Чернухин, как спрашивают взрослые, обращаясь к детям.

Мне действительно хотелось потрогать Снежка, просто прикоснуться к нему, белому красавцу и великану. Я поднес руку к его жесткой гриве. Снежок лениво повернул голову, как бы спрашивая: «Ну, что там еще?», и махнул хвостом. Я засмеялся от удивления и восхищения: на земле, оказывается, до сих пор существуют кони...

— Как вам нравится наш Снежок? — спросил Степан Степанович.

И я ответил, как отвечают мальчишки:

— Вот бы мне такого!

Когда выходили из сарая, я запнулся о порог и чуть не упал, потому что смотрел не под ноги, а на Снежка. И он смотрел на меня. Я услышал, как он фыркнул, когда я споткнулся.

— А ему смешно, — сказал я.

Я влюбился в Снежка с первого взгляда и с тех пор, едва вспомнив о нем, ощущаю в груди смутную тревогу — будто собирался сделать что-то очень важное, но забыл. И еще я с огорчением думаю о том, что в детстве так и не научился ездить верхом на лошади. Мы подошли к двери дома Даниловых. Степан Степанович не постучал, а крикнул:

— Эй, хозяйка, встречай незваных гостей!

Маленькая женщина, мать Сани Данилова, вышла в коридор, шлепая по полу домашними туфлями и кутаясь в шерстяной платок. Приветливо улыбнулась, увидев Степана Степановича, бросила быстрый взгляд на меня и сказала:

— Входите, всегда рады гостям.

Мы вошли следом за ней в просторную комнату, стены которой были увешаны картинами; некоторые стояли на полу, прислоненные к стене. Саня Данилов, бледный и худой юноша, полулежал на диване, прикрытый до пояса клетчатым пледом. В руках он держал книжку — учебник истории. Он откинул со лба прядь длинных черных волос, улыбнулся точь-в-точь как мать, отложил в сторону книгу и вопросительно посмотрел на меня. У него был маленький рот, над верхней губой пробивался тонкий пушок. Глаза у Сани были поставлены широко. От этого и еще, наверное, оттого, что щеки его были худы и бледны, лоб казался непропорционально большим. Саня, должно быть, и сам это замечал, и поэтому зачесывал волосы не назад, а набок, так, что они пересекали лоб и касались правой брови.

— Это наш новый заведующий клубом, — представил меня хозяевам Степан Степанович. — Зовут его Геннадием Геннадиевичем. Он же редактор «Птицевода». Вот пришли к Сане. К тебе, значит, — повернулся он к Сане.

— Садитесь, садитесь, — засуетилась Санина мать. — Вот стулья берите, садитесь.

Степан Степанович сел сразу, а я не удержался и прошелся по комнате, разглядывая картины. Возле одной из них, занявшей всю стену между двумя окнами, я остановился. Она было написана маслом, чистыми яркими красками. Золотой закат сиял над темно-зеленой степью. По самой кромке горизонта и немного ближе мчался, словно несомый ветром, табун лошадей. Впереди табуна, едва касаясь копытами земли, скакал белый длинногривый конь. На коричневой раме белела полоска бумаги с названием картины. «Куда же вы?» — прочел я написанные тушью мелкие буковки, и меня словно что-то кольнуло в самое сердце. В ту же секунду я почувствовал на затылке взгляд Сани — холодок какой-то, легкое прикосновение. Я невольно оглянулся. Саня не смотрел на меня.

— Не буду вам мешать, — сказала Санина мать и вышла. Я взял стул и сел рядом со Степаном Степановичем.

— Что скажете? — спросил меня Степан Степанович. — Понравилось что-нибудь?

Я кивнул головой. Я еще не успел разобраться в своих чувствах, поэтому не мог говорить, но уже знал что накрепко привяжусь к Сане, к его удивительным картинам со скачущими во весь опор лошадями.

Степан Степанович и Саня говорили о Снежке, потом о Саниных институтских делах. Чернушин пообещал, что для поездки в институт на экзамены даст Сане свою машину. Затем Степан Степанович спросил Саню, над чем он сейчас работает.

— А вот там, — махнул Саня рукой в сторону картин, стоящих на полу и повернутых к нам тыльной стороной. — Взгляните на первую, если хотите.

Степан Степанович повернул ту, что стояла первой.