Грааль клана Кеннеди

– До этого еще далеко, – вставил отец. – Выбор профессии – дело ответственное. Тут нужно с умом подойти, чтобы не ошибиться. Как говорится: семь раз отмерь, один – отрежь. Так что нам торопиться некуда.

– Тоже верно, – кивнул Корин. – Ошибаться нельзя. Вот я знал с детства, что стану журналистом. Нравилось писать: ярко, остро, обо всем, что вокруг нас. Обозначать проблемы, помогать их решать, воспитывать и прославлять человека труда, нашу социалистическую родину. Я всегда знал, что врагов у нас много и с ними нужно беспощадно бороться. Не расслабляться. Мы ведь здесь находимся в стане врага. – При этом глаза ощупывали собеседников. И вдруг без всякого перехода Корин спросил: – А Америка нравится тебе?

– Да. – Но, перехватив укоризненный взгляд отца, мальчик поправился: – Но наша страна лучше.

– Правильно. Так и должно быть. И всегда помни об этом. Не забывай. Впрочем, твой отец и не даст тебе забыть, – сказал журналист с легкой усмешкой.

Мальчику эта усмешка не понравилась, а вот отец отнесся к ней серьезно, даже слишком: он покраснел и странно дернул головой – не то в знак согласия, не то в знак отрицания.

– А кто, по-твоему, победит на выборах? Кто станет президентом США?

Не задумываясь, он выпалил:

– Джон Кеннеди.

– Да ты хорошо в политике разбираешься. Молодец! Ну-с, молодой человек, – теперь Корин смотрел на него насмешливо, – может быть, оставишь нас с отцом наедине? Двум взрослым людям нужно потолковать между собой о взрослых делах. Без свидетелей.

Без свидетелей, резануло его. Как будто бы он был ябедой или стукачом. Он умел хранить секреты и никогда не выдавал их. И прекрасно понимал, что такое настоящий секрет. Иногда отец подходил к нему и говорил: «Я знаю, что ты мужчина и умеешь хранить секреты, я уверен в этом и поэтому могу тебе доверять. Ты же все понимаешь…» Эти слова наполняли его гордостью. Он был нужен отцу, тот доверял ему… Мальчик, как парус, сразу надувался ветром собственной значимости. Отец никогда бы не отослал его. Он знал, что его сын – не предатель. Легкая обида кольнула в сердце. Но отец ласково потрепал его по плечу:

– Иди!

– Да, конечно.

Он побежал по склону холма чуть ли не наперерез двум девчонкам, по-прежнему заразительно смеявшимся. Они мельком посмотрели на него и побежали дальше. У одной из девушек были чуть раскосые глаза и ямочки на щеках. А волосы – рыжие и на солнце казались еще рыжей, как будто кто-то плеснул на них из ведра с краской цвета меда. Он покраснел и отвернулся, а потом сел прямо на траву. Пахло теплом и скошенными травами. Мальчик обернулся и посмотрел на отца, беседовавшего с Кориным. Отец выглядел озабоченным, серьезным, а журналист махал руками, словно разговаривал с глухонемым.

«Странный какой-то, – подумал он, – вроде бы дядька неплохой, но как посмотрит, не по себе становится. Взгляд как иглой протыкает. И почему-то отец его… побаивается. Да-да, несмотря на свой возраст, я вижу, что побаивается. Чудно как-то!»

Он сидел на траве и вдруг неожиданно подумал о своем будущем. В последнее время он стал думать о будущем не отвлеченно, а вполне конкретно, реально. О том, кем он станет, что с ним будет… Больше всего хотелось стать летчиком и смотреть в небо твердым взглядом, прикрывая ладонью глаза от солнца. Летчики – это класс. «Им покоряется стихия» – вспомнил он какой-то плакат из журнала. Но… если совсем честно, и под ложечкой как-то странно засосало… хотелось бы остаться в Америке, в Нью-Йорке. Этот город ошеломлял, он был как пестрый наряд клоуна – яркий, разноцветный… Небоскребы, как огромные карандаши, своими остриями касающиеся неба, жители такие разные: и работники контор – строгие, в галстуках и костюмах, и молодежь в модных джинсах, и девушки на каблучках с пухленькими губами, и негры, которые были ему в диковинку. Один из них играл на саксофоне, он остановился послушать, но отец дернул его за рукав, и они пошли дальше. А жаль! Такая классная музыка лилась из-под пальцев этого старого опухшего негра в пестром балахоне и вязаной шапочке на голове. Мальчик еще раз посмотрел на отца и Корина: все разговаривают. А если все-таки… остаться здесь, в Америке. Но как?

Он выплюнул пожухлую травинку и растянулся на траве. Осеннее солнце было расслабленным, ленивым и грело как бы нехотя. Незаметно дрема сморила его, и он не сразу услышал, как подошел отец.

– Просыпайся, нам пора.

Он открыл глаза и сел, отряхивая брюки.

– Ты один? А где…

– Валерий Игнатьевич уже ушел. Тебе привет передал. Как он тебе? – внезапно спросил отец.

– Нормально. Мы с ним еще увидимся?

– Конечно, хотя, может быть, лучше… – но свою мысль отец не закончил.

А через несколько месяцев всю Америку охватило ликование – президентом стал человек, который обещал перемены. Джон Фицджеральд Кеннеди. 35-й президент США.

Волжский город. Наши дни

В поезде народу было немного. Рядом были свободные места. Маруся поставила переноску с котом на кресло справа. Кот глухо, недовольно поворчал. Маруся наклонилась к нему и шепнула:

– Потерпи, товарищ Фалерский. Скоро будем на месте.

В поезде Маруся подремала, потом проснулась, посмотрела в окно: зеленые деревья, синее небо без облаков – ровная яркая синева… Вспомнила про бумаги, найденные в тайнике, и решила почитать, чтобы скоротать время.

«Вести дневник мне посоветовала моя русская переводчица Римма. То есть не посоветовала, а просто мимоходом сказала, что многие русские писатели вели дневники, и при этом как-то странно посмотрела на меня. В мозгу что-то щелкнуло, и я подумал – почему бы нет? Это мне поможет избавиться от чувства страха. Я знал, что все будет так, как я захочу, но иногда меня терзали сомнения, и я казался самому себе слишком самоуверенным.

Но, наверное, стоит начать с самого начала – с моего детства. Хотя оно было ничем не примечательное. Я даже не могу вспомнить какие-то особо счастливые моменты. Или их не было? А может, они стерлись из памяти. Но так быстро? И что со мной происходит? У меня было два брата? Или один? Вроде с одним я поссорился… Или он умер? И куда деваются люди, которые исчезают из нашей жизни? Но начну строго по порядку. Хотя всю жизнь разрывался между порядком и анархией. Меня принуждали быть как все, вписаться в существующую жизнь, а мне хотелось ее разрушить…

Я родился в Новом Орлеане 8 октября 1939 года. Кроме меня, в семье было еще двое детей – Роберт и Джон. Джон был сводным братом от первого скоротечного брака матери, о котором она практически никогда не говорила.

Самое первое воспоминание моего детства – озабоченное лицо матери, склонившейся надо мной. Она не улыбалась и не выглядела счастливой, а смотрела именно сосредоточенно-озабоченно, словно мать ожидала увидеть кого-то другого вместо меня. А может быть, она была не рада моему рождению? Ведь отец умер, когда я еще не появился на свет. И скорее всего, она уже тогда хотела избавиться от меня, но было уже поздно. Вряд ли ей доставило радость мое появление. Лишняя обуза, лишние хлопоты….

Так мы и смотрели друг на друга. Я – на мать, она – на меня, как будто бы примерялись друг к другу, оценивали и думали, как нам жить вместе. Смешно сказать, но почему-то я думаю, что все было именно так. Говорят, что младенцы мало что соображают – это неправда, просто они не могут выразить словами. А потом случилось и вовсе не понятное – горячая слеза упала мне прямо на лицо, и я недовольно поморщился. Мать смотрела на меня с тревогой, и я было собирался заплакать, но почему-то затих. Я вдруг понял свою глубочайшую ненужность никому. Я не мог это выразить ни словами, ни чувствами, наверное, только чувствовал кожей. Да, именно так, нутром и кожей я понял это. И понял, что так будет всю мою жизнь. Наконец робкая улыбка появилась на лице матери, а я закрыл глаза. Я ей не верил, мне хотелось остаться одному. Если бы кто-то прочитал мой дневник, но я знаю, что этого никогда не будет, он бы сказал, что я крейзи, сумасшедший, и мое место в психушке. Или что я все придумал. Но клянусь: все было именно так.

Позже я понял, почему плакала мать и почему я закрыл глаза. Это было неосознанным движением – стремлением отгородиться от всего мира, которому я был не нужен.

Мать воспитывала детей одна и меня, двухлетнего, была вынуждена отдать в детский дом, где я провел тринадцать месяцев.

Я был там совсем один в чужом пространстве и с чужими людьми. И руки, которые прикасались ко мне, были холодными. И этот холод от прикосновений я запомнил навсегда. На всю жизнь.

Потом мы колесили по Америке, постоянно переезжая с места на место, нигде не задерживаясь и не пуская корни. У меня не было своего дома, дома, о котором я мечтал. Я ненавидел окружающую действительность, раз уж она не дала мне того, что я хотел.

Мать работала как каторжная, чтобы прокормить семью, и у нее не было времени на то, чтобы общаться с нами, своими детьми, разговаривать по душам… Но вряд ли мать вообще была на это способна. Она была яркой, сильной, волевой, принимала решения импульсивно, не задумываясь о последствиях. И еще она очень хотела выбиться из нищеты, но у нее плохо получалось. Она любила моего отца, но семейное счастье длилось недолго… Словом, она была невезучей женщиной, хотя упорно не хотела признаваться в этом.

Ей даже удалось выйти замуж в третий раз, но и новый брак был обречен. Яркая умная женщина, она не могла найти себя ни в личной жизни, ни в работе. Что могла предложить Америка в те годы женщине? Практически ничего. В то время царил культ домохозяйки, воспитывающей детей-ангелочков, когда муж был на работе и зарабатывал деньги, необходимые семье. А если мужа не было и женщина не обладала престижной профессией, то дела ее шли совсем плохо. Как у моей матери.

Мои старшие братья учились в военной школе, и когда ее окончили, вернулись к матери, мы снова жили вместе. Учился я неплохо, но терпеть не мог математику, лучше дело обстояло с гуманитарными предметами.

Я научился обходиться без людей и привык к одиночеству. Меня не тянуло в общество. Пример моей матери доказал: надеяться нужно только на себя. Люди всегда подведут. Когда ты постоянно переезжаешь с места на место – лучше ни к кому не привязываться, так ты не будешь потом переживать».

Маруся задумалась. Повертела листы бумаги. Интересно, что это? И почему бабушка спрятала эти записи? Она наморщила лоб. Возможно, это книга? В то время интересную запрещенную литературу перепечатывали и отдавали друг другу под страшным секретом. Были диссиденты, которые хранили запрещенную в СССР литературу, например, «Архипелаг ГУЛАГ». Может быть, это запрещенный текст? Но СССР уже давно не было, а бумаги оставались в тайнике. Бабушка могла забыть о них? Хотя она на память никогда не жаловалась. Непонятно…

Маруся еще раз пробежала глазами текст – писавший утверждал, что он родился в Новом Орлеане в 1939 году. Можно попробовать задать поиск в Интернете. Маруся вынула из сумки телефон. Но Интернет в поезде ловился плохо. После нескольких безуспешных пыток поймать Сеть Маруся решила пока отложить этот вопрос.

Она засунула листы в боковой карман чемодана. Поезд уже подъезжал к городу…

На вокзале Маруся поймала такси и попросила отвезти ее в центр. На первое время она собиралась снять гостиницу. А потом посмотреть, что и как.

Деметрий недовольно пробурчал, когда перевозка была втиснута между ее боком и сумкой. Маруся из-за кота села на заднее сиденье.

– Потерпи! – шепнула она. – Скоро будем на месте.

Недовольный взгляд кота был ответом.

– Ну что, поехали? – спросил шофер, смотря на нее в верхнее зеркальце.

– Поехали!

Мимо проплывал город: высотки окраин сменились историческими кварталами: двух-трехэтажная постройка, нежно-голубые и бледно-желтые домики, лепнина, балкончики….

– Вы тут впервые?

– Впервые….

– По делам или как?

– Пока не знаю.

– Это как? – удивился шофер.

Она рассмеялась.

– А вот так… – Ничего объяснять не хотелось.

Между двумя домами в глубине за зеленой оградой показался одноэтажный домик с пышной красной геранью на окне. Рядом с геранью стояла плетеная корзинка, а в ней – мотки пряжи: голубые, желтые, бордовые… Такая же корзинка была у ее бабушки Елизаветы Федоровны….

– Стойте! – крикнула она. – Остановитесь.

– Мы еще до центра не доехали.

– Не надо. Остановите здесь. Я выхожу…

Шофер недоуменно пожал плечами.

– Нужно крюк сделать, тут и парковаться нельзя.

– Ну так сделайте….

Машина остановилась недалеко от чугунной ограды.

Чемодан был вынут из багажника, одна сумка через плечо, в руках переноска.

– С вас – триста рублей. Вот телефончик, если что, звоните… – Шофер был немолодым, с обвисшими усами и выщербленным зубом спереди.

– Спасибочки.

Машина уехала, а Маруся сделала два шага вперед.

– И что нас там ждет, Деметрий? – спросила она вслух. Мимо прокатил мальчишка на велосипеде. Он вильнул и чуть не выпустил руль из рук.

Маруся опустила глаз и увидела, что Деметрий прижался мордой к решетке и открыл рот. Как в фильме ужасов.

Мальчишка загляделся на кота…

Маруся толкнула калитку и оказалась в небольшом красивом дворике с двумя клумбами. Зеленая травяная дорожка, весело петляя, шла к дому. Она поставила чемодан на газон и направилась к домику. Дверь распахнулась; пожилая женщина, возникшая на пороге, ничем не напоминала ее бабушку: высокую, худую, с аккуратно уложенными волосами. Нет, старушка, стоявшая перед ней, была плотной, низенькой, с круглым лицом, на щеках две ямочки. Одета в пестрое платье, а в правой руке держала половник.

– Вы к кому?

– К вам. Вы жилье не сдаете?

– Нет.

– Жаль, – вздохнула Маруся. – Я хотела у вас остановиться. Мне очень домик понравился.

– Приезжая?

– Да.

– Надолго?

– Пока не знаю.

– Заходи, чай попьешь, а там видно будет.

– Я не одна.

– А с кем? – не поняла женщина.

– С котом. Деметрием.

– Да ну! А что за кот?

Маруся выпустила Деметрия из сумки, и тот некоторое время сидел, недовольно щурясь от света, потом чихнул и, задрав хвост, прошелся.

– Красавец!

Рыжая шерстка блестела, переливалась на солнце.

– Пусть он пока у вас погуляет.

– Да пусть гуляет. Не жалко.

Домик внутри был волшебный: печка с изразцами, огромный самовар в углу, на стенах декоративные тарелки с видами города и большой сотканный из лоскутков петух.

Чай был горячим, с баранками и пирогами. Маруся пила чай, обжигаясь, дула на кипяток.

– Ну рассказывай теперь. Зачем к нам приехала?

Маруся неожиданно для себя рассказала Капитолине Михайловне – так звали старушку – практически все. И про подлеца Константина, и собственное отчаяние, и бесперспективность жизни. Она так и выговорила, без запинки, два раза: «бесперспективность»… И заплакала, хлюпая носом. Стало себя жалко.

– Ох, какие же вы все глупые, – протянула Капитолина Михайловна. – Глупые-преглупые. Раз любовь кончилась, так и жизнь закончилась. Так, что ли?

Маруся заревела в полный голос.