Арабы в мировой истории. С доисламских времен до распада колониальной системы

Мухаммад пробудил и направил спавшие силы арабского национального возрождения и экспансии. Окончательное выполнение этих задач выпало на долю других.

Глава 3. Век завоеваний

Как ты видел… держава их воздвиглась благодаря вышнему призванию, а призвание распространилось благодаря общине, а община упрочилась благодаря пророчеству, а пророчество возобладало благодаря закону, а закон утвердился благодаря халифату, а халифат расцвел благодаря власти духовной и светской…

Абу Хайян ат-Таухиди. Книга услады и развлечения

В начале VII века Ближний и Средний Восток был разделен между двумя великими соперничающими империями – Византийской и Персидской. История региона с начала VI века в основном представляла собой хронику их борьбы. Византийская империя с ее великой столицей – Константинополем была греческой и христианской по культуре и религии и в значительной степени все еще римской по управлению. Главной опорой ее мощи было Анатолийское плоскогорье, где в то время жило смешанное население – преимущественно греки и в подавляющем большинстве христиане. На юге лежали сирийская и египетская провинции. Там византийской власти угрожало несколько опасностей. Население – в первой арамейское, во второй коптское – было чуждым грекам и по языку, и по культуре, хотя и в меньшей степени, и его возмущало византийское правление по причине непосильного бремени налогов, которые оно взимало с них, и по причине государственных гонений на монофизитов и другие церкви, расходившиеся в некоторых вопросах с православной верой империи. В Палестине евреи, которые поддерживали персов в недавней войне, подверглись еще худшим притеснениям от византийцев, чем неправославные христиане, и не испытывали особой привязанности к своим господам.

Персидская империя Сасанидов имеет некоторое общее сходство с Византией. Ядро этой империи тоже находилось на плоскогорье – Иранском, население которого говорило на индоевропейском языке. Иран правил семитской и религиозно нелояльной Иракской провинцией. Но культура Сасанидской Персии была иной. В действительности в стране с самого ее завоевания Александром Македонским преобладала сильная реакция против эллинистических традиций. Государственной религией был зороастризм. Внутренняя структура империи Сасанидов была гораздо менее устойчивой, чем структура Византии. В то время как Анатолия представляла собой надежный военно-экономический базис для Византийской империи, Персидская империя в конце VI века только что вышла из революционных сотрясений, в ходе которых прежнее квазифеодальное устройство рухнуло и его сменил военный деспотизм с опорой на наемную армию. Однако новый порядок был далеко не надежен, и в среде множества недовольных зародилась масса опасных ересей, которые угрожали религиозному и вследствие этого политическому единству империи.

Между 602 и 628 годами произошли последние войны между Персией и Византией. Они закончились победой византийцев, но оставили обе стороны истощенными и слабыми перед лицом неожиданной угрозы, которая вот-вот должна была нависнуть над ними со стороны Аравийской пустыни.

Смерть Мухаммада ввергла зарождающуюся мусульманскую общину в своего рода конституционный кризис. Пророк не оставил распоряжений насчет преемника, он даже не создал совета по образцу племенного меджлиса, который мог бы осуществлять управление во время переходного периода. Уникальный и исключительный характер власти, на которую он претендовал как единственный выразитель Божьей воли, не позволил бы ему при жизни выбрать в преемники соратника или продолжателя. Появившееся позднее предание о том, что пророк назвал преемником своего двоюродного брата Али, женившегося на его дочери Фатиме, принимают только шииты.

Концепция законного преемника была незнакома арабам той эпохи, и вполне вероятно, что, даже если бы Мухаммад оставил сына, последующий ход событий не был бы иным. Судьба Моисея подтверждает эту точку зрения. Арабский обычай, по которому шейхов избирали из одного и того же рода, видимо, не играл большой роли, да и в любом случае претензии тестей, как Абу Бакр, или зятьев, как Али, едва ли могли иметь силу как таковые в полигамном обществе. Арабы руководствовались только прецедентом – избранием нового племенного вождя. Мединцы выбрали его из племени хазрадж, таким образом непреднамеренно раскрыв поверхностный характер своего обращения в ислам.

На эту кризисную ситуацию отреагировали трое: Абу Бакр, Умар и Абу Убайда, которые быстрыми и решительными действиями сделали Абу Бакра правителем, сменившим пророка. На следующий же день мекканцы и ансары оказались перед свершившимся фактом, который они приняли, как видно, без особой охоты. Абу Бакр получил титул халифа, то есть наместника (пророка), который в европейских языках часто передают с буквой «к» – калиф, и его избрание ознаменовало возникновение великого исторического института – халифата. Избравшие его, возможно, даже не представляли себе, во что позднее разовьется этот пост. В то время они не пытались как-либо ограничить его обязанности или полномочия. Единственным условием назначения было обязательство сохранять в неприкосновенности наследие пророка.

С самого начала власть, которую осуществлял Абу Бакр, в некоторых важных отношениях отличалась от власти арабских племенных шейхов. Он был главой не просто общины, но религии. Он обладал исполнительной властью и армией, и, поскольку ситуация, которая сложилась после его восшествия, требовала политических и военных действий, он принял политическую и военную власть, которая со временем превратилась в неотъемлемый аспект поста халифа. Два года спустя, после смерти Абу Бакра, его преемником без особой оппозиции стал Умар.

Первая задача нового режима состояла в том, чтобы военными действиями противостоять движению среди племен, которое в предании известно как ридда. Это слово, означающее «вероотступничество», вероятно, представляет собой новое толкование событий с теологически окрашенной точки зрения более поздних историков. Отказ племен признать Абу Бакра преемником был в конечном счете не столько возвращением обращенных мусульман к прежнему язычеству, сколько простым и автоматическим прекращением политического договора по причине смерти одной из сторон. Племена, ближайшие к Медине, несомненно, были обращены, и их интересы так тесно переплелись с интересами уммы, что об их отдельной истории ничего не известно. Что же до остальных, то смерть Мухаммада автоматически разорвала их связи с Мединой, и стороны, согласно древнему обычаю, вернули себе свободу действий. Поскольку они не принимали участия в избрании Абу Бакра, они, по всей видимости, не считали себя обязанными подчиняться ему и сразу же прекратили выплату дани и отношения по договору. Чтобы восстановить гегемонию Медины, Абу Бакру пришлось заключать новые соглашения. И хотя некоторые из ближайших племен их приняли, дальние племена их отвергли, и Абу Бакр был вынужден военной силой подчинять эти племена, что было предпосылкой к их обращению в ислам.

Войны с вероотступниками начались как кампания по возвращению к вере и превратились в завоевательную войну, которая в конце концов увела арабов далеко за пределы Аравии. Два завоевания, во-первых, самой Аравии и, во-вторых, соседних провинций – Ирака, Сирии и Египта, были одновременными и взаимосвязанными, а не последовательными. Арабские племена, возможно, так и не были бы покорены, если бы завоевания на севере не предоставили привлекательного решения внутренних экономических проблем полуострова. Первые северные походы были всего лишь грабительскими налетами, а не завоеваниями. Они последовали только после того, как открылась слабость врага. С самого начала мединская власть была слаба и ограничивалась лишь самым общим руководством. При трудностях сообщения, существовавших в ту эпоху, командирам и правителям приходилось продумывать детали и брать на себя инициативу прямо на месте.

Рассказы о завоеваниях фрагментарны и часто противоречивы. На них так часто ссылались для установления норм закона, что некоторые ученые стали видеть в них не более чем собрание реальных или выдуманных юридических прецедентов, а не достоверный рассказ об исторических событиях. Однако их основная канва все же довольно ясна. Одной из ключевых фигур арабских завоеваний, изображаемых в традиционных повествованиях, был Халид ибн аль-Валид, главный полководец Абу Бакра. Выполнив приказ и восстановив статус-кво после смерти пророка, он сам принял решение, что делать дальше, и приступил к осуществлению планов по военной экспансии. Истинным началом арабских завоеваний, согласно этим повествованиям, была битва при Акрабе в 633 году, состоявшаяся в Восточном Неджде. Победа показала арабам, на что способна мединская власть и что было бы желательно ей подчиниться. После этого во все стороны разошлись новые экспедиции.

Между Мединой и Сирией находилось несколько полухристианских арабских племен, которые были определенной преградой для наступления из пустыни. В источниках они не упоминаются, хотя должны были сыграть какую-то роль, и можно только предполагать, что, когда император Ираклий прекратил выплачивать им помощь, которую они получали прежде от византийского правительства, это убедило их встать на сторону захватчиков. В 633 году Абу Бакр призвал добровольцев в поход на Сирию и отправил войска туда и в Палестину. Арабы разгромили небольшие силы византийцев в следующем году и совершили ряд мелких набегов в Южную Палестину, но отступили в пустыню, чтобы дождаться помощи из Медины, в то время как Ираклий мобилизовал армию. В этот момент из Ирака неожиданно прибыл Халид, пройдя вверх по Евфрату через Пальмиру, и появился перед Дамаском в апреле 634 года. Разграбив город, он отступил и присоединился к остальным войскам на юге. Византийцы тем временем подошли к Иерусалиму, но потерпели поражение от объединенных арабских сил в битве при Аджнадайне. После ряда дальнейших неудач, постигших византийцев, и шестимесячной блокады арабы захватили Дамаск. Они сразу же рассеялись по Палестине, а Халид тем временем двинулся на север. Между тем Ираклий подготовил мощную армию, состоявшую в основном из армян со вспомогательной конницей, набранной из арабских данников. Значительно превосходящие силы противника застали арабов врасплох, и они ушли из Дамаска и сосредоточились на реке Ярмук, где в июле 636 года нанесли сокрушительное поражение византийцам, что отдало в их руки всю Сирию и Палестину, за исключением двух укрепленных византийских твердынь – Кесарии и Иерусалима. После завоевания Сирии Халид был отозван и сменен Абу Убайдой – администратор сменил полководца. В 637 году Умар посетил Сирию и установил общие принципы управления.

Предложение о набеге в Ирак поступило от вождей арабских племен пограничных областей, которые, оказавшись зажатыми между мусульманами на юге и персами на севере, решили принять ислам и вместе с мусульманами напасть на персидские территории. В 633 году Халид совершил набег на Хиру с небольшим войском, набранным преимущественно из местных. Неожиданный успех убедил его предпринять новые попытки, которые закончились сокрушительным поражением арабов в 634 году в Битве у моста, где их разгромили персидские силы шахиншаха Йездигерда. Арабы вскоре подготовили новое наступление, и летом 637 года персидская армия, насчитывавшая около 20 тысяч человек, потерпела поражение от арабского войска значительно меньшей численности при Кадисии. После своей победы арабы захватили персидскую столицу Ктесифон, также известную как Аль-Мадаин, и заняли весь Ирак. Они легко победили наспех собранные персидские силы при Джалуле, и далее арабские армии стали продвигаться на север через Сирию и Ирак, чтобы встретиться в Месопотамии и завершить завоевание Плодородного полумесяца.

Согласно арабским преданиям, вторжение в Египет началось против воли халифа, как выражение недовольства со стороны Амра ибн аль-Аса, так как его обошли в Сирии. В Египте, как и в Сирии и Ираке, сложилась благоприятная ситуация. Копты, крайне недовольные греческим правлением, готовы были помочь захватчикам. 12 декабря 639 года Амр подошел к египетскому пограничному городу Эль-Аришу с йеменской конницей. Он с легкостью захватил Эль-Ариш и почувствовал, что может превратить набег в завоевание. После захвата Пелузия (ныне Фарама) он двинулся к византийской крепости Вавилон, близ нынешнего местоположения Каира, и с подкреплением из Медины легко разбил византийцев в июле 640 года. В следующем году сдался сам город, и у византийцев в Египте осталась только Александрия. После того года осады Амр и коптский патриарх заключили договор, по которому город сдался и византийский гарнизон ушел из него. Попытка греков отвоевать его с моря в 645 году достигла временного успеха, но была сорвана в следующем году.

Многие книги рассказывают историю о том, как после занятия арабами Александрии халиф приказал уничтожить огромную библиотеку, обосновывая это тем, что, если в книгах говорится то, что уже есть в Коране, они бесполезны, а если то, чего нет, они вредны. Критические исследования показали, что эта история совершенно необоснованна. Ни в одной из ранних летописей, даже христианских, ни словом не упоминается это предание, которое впервые возникает лишь в XIII веке, да и в любом случае огромная библиотека Серапеума уже погибла из-за внутренних раздоров, еще до нашествия арабов.

Арабское наступление на горные территории к северу и востоку от Плодородного полумесяца, населенные не семитоязычными народами, осуществлялось гораздо медленнее и гораздо труднее. На Иранском плоскогорье сопротивление не прекращалось в течение многих лет, и весь Хорасан в Восточном Иране был окончательно занят уже в правление Муавии. В Анатолии трудности оказались непреодолимыми, и по сей день предгорья Таврических гор отмечают северный предел земель, где говорят по-арабски.

Стратегия, которую арабы применяли в крупных завоевательных кампаниях, определялась использованием мощи пустыни, и ее принципы поразительно напоминают применение морской мощи современными империями. Арабы хорошо знали пустыню и легко передвигались в ней, в отличие от своих врагов. Они умели использовать ее в качестве средства коммуникации, для получения снабжения и подкреплений, а также для безопасного отступления в критической ситуации. Не случайно в каждой из завоеванных провинций арабы создавали опорные базы в городах на границе между пустыней и возделанной землей, используя имеющиеся города, например Дамаск, если они находились в подходящих местах, или при необходимости создавая новые, например Куфу и Басру в Ираке, Фустат в Египте, Кайраван в Тунисе. Эти гарнизонные города были гибралтарами и сингапурами древней Арабской империи. Там арабы расквартировывали свои войска, и города-гарнизоны на протяжении всей эпохи Омейядов оставались главными центрами арабского правления. Эти города – амсары, как их называли в арабской истории, – сыграли важную роль в создании и укреплении арабского влияния на завоеванных землях. Будучи меньшинством в провинции в целом, арабы составляли подавляющее число в амсарах, где арабский стал главным языком. Они служили рынками для сельскохозяйственной продукции из соседних районов, и через них арабский язык распространился по окружающей местности. Вскоре вокруг всех арабских гарнизонных городов образовались внешние районы ремесленников, лавочников, служащих и мастеровых из числа покоренных жителей, обеспечивавшие потребности арабских правителей и их армий. Переселению людей из сельской местности в эти города способствовало дискриминационное налогообложение земледельцев-немусульман и падение цен на сельскохозяйственную продукцию, которое должно было произойти в результате масштабного бесплатного распределения доходов в натуральной форме среди арабских завоевателей.

Первоначально великие завоевания были экспансией не ислама, но арабской нации, которую давление перенаселения на родном полуострове заставляло искать выход в соседних странах. Это одна из ряда миграций, снова и снова уводивших семитов в Плодородный полумесяц и дальше. Арабская экспансия была не столь внезапной, как может показаться на первый взгляд. В периоды, когда плотина, удерживавшая арабов на их полуострове, была слишком крепкой, чтобы прорваться, давление перенаселения частично облегчалось за счет постепенного проникновения арабских элементов в приграничные земли. В то время как большая часть населения обоих концов Плодородного полумесяца говорила на разных формах арамейского – семитского языка, родственного арабскому, но отличному от него, есть много данных в пользу проникновения арабов в VI и VII веках, в частности в бассейн реки Евфрат, Палестину и на юго-восток Сирии. В византийских городах Босра и Газа, если взять их для примера, проживала значительная доля арабов еще до завоевания, и нет никаких сомнений, что завоеватели нашли многих своих сородичей, которые уже обосновались в ближайших из завоеванных ими стран.

Первые авторы, и мусульманские, и христианские, придавали центральное значение религиозному аспекту завоеваний, и, возможно, некоторые современные ученые его недооценивают. Каэтани утверждал, что его значение заключается во временных психологических изменениях, происходивших у народа, непривычного к какой-либо дисциплине, желающего, чтобы его уговорили, но не чтобы им командовали. На какое-то время это придало им большую уверенность в себе и сделало их более податливыми для контроля. В завоевательных войнах религия была символом арабского единства и победы. Важность светского аспекта завоеваний отражена в их выдающихся деятелях – людях типа Халида и Амра, чей интерес к религии, как следует из летописей, был поверхностным и утилитарным. За несколькими исключениями, набожные индивиды играли лишь несущественную роль в создании Арабской империи.

Арабские историки последующих веков сообщили нам множество подробностей об администрации, созданной Умаром для новой империи. Однако, как выявила современная критика, а если говорить конкретнее, как следует из многих тогдашних административных документов, дошедших до нас с первого века ислама в египетских папирусах, в основном их история является проекцией в прошлое условий более поздней эпохи. Первыми халифами в этой связи двигали практические соображения; сами они не считали необходимым определять термины и функции или формулировать принципы, и при исследовании их деятельности следует основываться на простых фактах. Их политика в основном определялась интересами арабской мусульманской аристократии, возникшей в ходе завоеваний, и в большой степени формировалась поведением командиров и правителей. Во-первых, арабы сохранили персидский и византийский аппарат и административный персонал и даже прежние монеты. Вскоре после 640 года, как говорит арабская историографическая традиция, Умар, понимая необходимость новых мер, учредил систему, при которой вся империя перешла, так сказать, в доверительное управление мусульманской общины с халифом в качестве попечителя. У разных завоеванных провинций были разные законы и обычаи. Поскольку арабы переняли и в течение некоторого времени сохраняли прежние порядки, у них не существовало единого закона для всей исламской империи. Мусульманские традиции, включенные в трактаты о священном законе, проводили различие между теми провинциями, которые сдались безоговорочно, и теми, которые сдались на оговоренных условиях. Сирия и Египет сдались на условиях, и Умар был вынужден проявить уважение к местным обычаям. В Ираке, который сдался безоговорочно, у него была большая свобода действий.

Арабы занимали только государственные земли и земли врагов их правления. Другие землевладельцы, которые признавали новое правительство, сохраняли свои права собственности при условии уплаты определенных налогов. Конфискованные земли регистрировались и находились в ведении государства. Мусульманам разрешали покупать землю за пределами Аравии, и многие из них получили возможность арендовать государственную землю, что называлось катья (множественное число катай). Это могли быть сельскохозяйственные или мертвые земли, и во втором случае они обычно сопровождались государственной помощью в виде налоговых льгот. Умар нечасто делал подобные пожертвования, зато его преемники передали подданным много земли в собственность подобным образом. Мусульманские землевладельцы за пределами Аравии не выплачивали полного налога на землю, но после некоторых споров с них стали взимать гораздо меньший налог, называемый ушр, или десятина. Помимо небольшого религиозного налога на мусульман, все остальные налоги взимались с подданных-немусульман. К ним относятся джизья и харадж. Джизья упоминается в Коране, а харадж – нет. В последующие времена эти термины изменились и стали означать подушную подать с иноверцев и налог на землю. Однако при раннем халифате, хотя джизья, по-видимому, уже приобрела значение подушной подати, харадж все еще оставался общим термином для любого вида налога, им же называли коллективную дань, взимаемую арабами в качестве единовременной суммы от каждой области. Византийские и другие чиновники остались на своих местах, чтобы считать и собирать деньги, как прежде.

Завоеватели не вмешивались во внутреннее светское и религиозное управление покоренных народов, получивших статус зимми, то есть исповедующих дозволенные религии, разрешенные законом. Имеющиеся у нас данные, по-видимому, указывают, что переход от византийского к арабскому владычеству многие покоренные народы встретили с радостью и нашли новое бремя гораздо более легким, нежели прежнее, как в области взимания налогов, так и в других вопросах. Часть даже христианских жителей Сирии и Египта предпочитали господство ислама византийскому. В еврейском апокалиптическом сочинении раннего исламского периода ангел обращается к раввину-провидцу: «Не бойся, бен Йохай; Творец, благословен Он, попустил Царству Ишмаэля спасти вас от этого нечестия [то есть от Византии]… Святой, благословен Он, воздвигнет им Пророка по Своей воле и покорит землю для них, и они придут и восстановят ее». Можно сравнить с этим отрывком слова более позднего историка из сирийских христиан: «Поэтому Бог отмщения избавил нас от руки римлян при помощи арабов… Мы извлекли немало пользы, спасшись от жестокости римлян и их злейшей ненависти к нам». Народы завоеванных провинций не ограничились простым принятием нового режима, но иногда активно участвовали в его упрочении. В Палестине самаритяне, по преданию, так успешно помогали арабским захватчикам, что на какое-то время их освободили от нескольких налогов. Есть много и других упоминаний в старинных хрониках о содействии со стороны местных евреев и христиан.

Отождествление ислама с принадлежностью к арабской нации у самих арабов ясно следует из их отношения к новообращенным, которые начали толпами стекаться в ислам из завоеванных народов. Сама идея, что мусульманин может не быть арабом, была настолько неожиданной, что желающие могли принять новую веру, только став мавали, то есть перейдя под опеку того или иного арабского племени. Хотя мавали в теории были равны арабам и освобождены от большинства налогов, арабы считали их ниже себя в социальном смысле и долго старались не делить с ними поровну материальных выгод ислама. Самой важной из них было получение выплат и пенсий от дивана, органа, учрежденного Умаром для распределения доходов от завоеваний среди арабских воинов.

Эта система исходила из тождественности арабов и мусульман и поддержания религиозного престижа, посредством которого халиф осуществлял свою власть. Ее крах стал неизбежен, когда эти предпосылки оказались несостоятельными.

4 ноября 644 года халиф Умар был убит персидским рабом. Понимая опасность гражданской войны, угрожавшую исламу, на смертном одре он назначил шуру, то есть совет из наиболее вероятных кандидатов в преемники, и повелел им выбрать одного из них новым халифом. У нас имеются противоречивые отчеты о дальнейших событиях, но шура выбрала Усмана ибн Аффана, что стало сюрпризом для многих. Усман был известен как человек слабый, его даже подозревали в трусости. Его назначение представляло собой победу старой мекканской аристократии, которая, хотя и приняла все выгоды новой религии гораздо охотнее, чем когда-либо принимала ее пророка, по-прежнему презирала бывших изгоев общества, которые до тех пор доминировали в Медине. Несмотря на старания Абу Бакра и Умара кровно заинтересовать мекканцев в деле ислама, ставя их на высокие посты, как, например, когда Умар назначил Муавию правителем Сирии, аристократы по-прежнему питали недовольство и стремились вернуть себе главенствующее положение, которое считали своим по праву. Усман, как и Муавия, происходил из видного мекканского рода Омейядов и фактически был единственным представителем мекканской знати среди первых сподвижников пророка, обладавшим достаточным престижем, чтобы попасть в кандидаты. Его избрание стало одновременно и их победой, и возможностью, которую они не упустили. Усман вскоре попал под влияние главных мекканских семейств, и один за другим высокие посты империи отошли к их членам.

Слабость и кумовство Усмана обострили возмущение, которое уже какое-то время неявно бурлило среди арабских воинов. В мусульманской традиции взрыв, случившийся при его правлении, приписывается личным недостаткам Усмана. Но причины лежали гораздо глубже, и вина Усмана заключалась в том, что он не сумел их осознать, сдержать или исправить. Завоевательные войны, которые были главной темой арабской истории до смерти Умара, остановились после.

Переселение арабского народа в основном было завершено. Массы арабов обосновались в завоеванных областях, и движущая сила перенаселения на время иссякла. Кроме того, арабы столкнулись с новыми, не такими простыми преградами – высокогорьем и враждебным населением Ирана и Анатолии на востоке и севере и с морем на западе, и захватническая война стала трудным и медленным делом. Эта остановка дала племенам возможность обдумать до тех пор замалчиваемые проблемы, и вскоре центробежные силы кочевничества привели к краху администрации и общему взрыву. Оппозиционеры были различимы уже при Умаре и могли стать причиной его смерти. При слабом правлении Усмана они прорвались наружу. Бунт против него не носил ни религиозного, ни личного характера. Это был бунт кочевников против системы централизованного контроля, не против государства Усмана, а против государства вообще. У них сохранились кочевые, то есть конкретные и персональные, понятия о власти, согласно которым подчинение было добровольным приношением, которым удостаивают конкретную личность. Поскольку Усман не смог вдохновить их на это, они почувствовали себя вправе от него отказаться.

Хотя вооруженное нападение на Усмана происходило из Египта, настоящим центром оппозиции была сама Медина. Там Тальха и Зубайр, два недовольных мекканца, Амр, возмущенный тем, что в Египте его заменил ставленник Усмана, и Аиша, вдова пророка, образовали заговор против халифа и могли быть замешаны в событиях, которые привели к его убийству. Амр и Аиша, возможно понимая, к чему все идет, в решающий момент уехали из Медины, один в Беэр-Шеву, другая в Мекку. Роль Али неясна. Хотя он сам был очевидным кандидатом в преемники, которого обходили уже трижды, он, видимо, не несет прямой ответственности за убийство, хотя его бездействие и неспособность воспользоваться своим положением, чтобы его предотвратить, позднее вложили в руки врагов действенное оружие против него.

17 июня 656 года несколько мятежников из арабского войска в Египте, которые прибыли в Медину, чтобы выразить свое недовольство, вошли к халифу и нанесли ему смертельную рану. Убийство ознаменовало поворотный пункт в истории ислама. Расправа мятежников-мусульман над халифом породила зловещий прецедент и значительно ослабила религиозный и моральный престиж этого высокого звания в качестве связи, объединяющей ислам. С тех пор между правительством и племенами существовали только политические и финансовые узы. И те и другие вызывали раздражение.

Али почти сразу же назвали преемником в Медине, но даже врагам Усмана было не по себе от признания халифом того, кто, хоть и не был виновен лично, тем не менее в большой мере был обязан своим восхождением цареубийству. Другие, не испытывавшие любви к Усману, все равно не спешили признавать нового халифа. Быстро образовалась проусманская партия, которая стала требовать наказания для виновных. Али не смог удовлетворить эти требования и нажил себе немало новых врагов тем, что отменил многие назначения, сделанные покойным халифом. Сопротивление ему началось с того, что Аиша, Тальха и Зубайр, которые уехали в Мекку, стали требовать возмездия. Триумвират собрал силы, чтобы действовать против Али, и перебрался в Басру, где надеялся получить поддержку местных жителей.

В октябре 656 года Али выступил из Медины во главе своего войска. Это событие имело двойное значение. Во-первых, оно отметило утрату Мединой положения столицы исламской империи, ибо уже никогда правящий халиф не жил там. Во-вторых, впервые халиф возглавлял мусульманскую армию, чтобы вести гражданскую войну против собратьев-мусульман.

Али со своим войском отправился в Куфу, где после переговоров с «нейтральным» правителем Абу Мусой вошел в город под приветственные крики горожан. Оттуда он выступил на Басру и разгромил силы триумвирата в так называемой Битве верблюда, так как главное столкновение происходило буквально вокруг верблюда, на котором сидела Аиша, «мать правоверных». Битва закончилась победой Али. Тальха и Зубайр были убиты, а Аишу отослали обратно в Мекку.

После короткой оккупации Басры, где Али не удалось привлечь жителей на свою сторону, он вернулся в Куфу, которая и стала его столицей. Он сделался владыкой всей мусульманской империи, но, несмотря на, казалось бы, силу его положения, оно было ослаблено племенными раздорами и неподчинением его сторонников, а также конфликтующими советами благочестивых, которые составляли большую долю его приверженцев и постоянно ставили под сомнение авторитет Али, подвергая его угрозе. В Сирии сильную позицию сохранял Муавия. Он стоял во главе централизованной власти – единственной в исламе того времени, правя в единой и организованной провинции, располагая хорошо подготовленной армией, дисциплинированной и получившей опыт в пограничных войнах с византийцами. Его позиция была сильна и в моральном плане. Он имел бесспорные права на титул, так как его назначил Умар, а назначение подтвердил Усман, последний признанный всеми халиф. Требуя возмездия за смерть своего дяди Усмана, он действовал в соответствии с арабским обычаем, который поддерживал сам Коран. В предыдущих столкновениях между Али и его противниками Муавия благоразумно сохранял нейтралитет. Даже теперь он не предъявлял претензий на халифат, но просто заявил, что требует справедливости, чем тонко, но неизбежно поставил под сомнение право Али на халифат, обвинив его в нравственном проступке – оправдании цареубийства. Его поддержали находчивый и циничный Амр и объединенные силы сирийской армии.

Его первым открытым выступлением против Али был категорический отказ уступить место тому, кого Али прислал ему на смену. Вынужденный действовать, Али в конце концов вышел вместе с войском и встретился с сирийскими силами у разрушенного римского города Сиффин на берегах Евфрата в мае 657 года. Битве предшествовали, как часто бывало, переговоры, которые ни к чему не привели, в ходе которых Муавия потребовал выдать и покарать убийц Усмана и, возможно, отречения Али и созыва новой шуры для выборов халифа ислама. В конце концов воюющие стороны сошлись, и 26 июля силы Али возобладали над противником. Войско Муавии перед лицом поражения прибегло к уловке: воины подняли Коран на острия копий и стали выкрикивать «Пусть решает Аллах». Этот призыв к третейскому суду мог относиться лишь к вопросу цареубийства, так как они едва ли могли надеяться найти в Коране совет по проблеме халифата. Али разгадал хитроумный замысел, но влияние религиозной партии в собственном лагере вынудило его согласиться на перемирие. Было заключено соглашение, по которому обе стороны назначали арбитра, и оба вождя-соперника обязались подчиниться их вердикту. Муавия назначил своим представителем Амра – опытного и преданного ему переговорщика. Сторонники Али, истолковав функции арбитра в ином свете, заставили его воспользоваться услугами нейтрального Абу Мусы. Этой хитростью Муавия одержал моральную победу, в итоге низведя Али с положения халифа до положения претендента. Из-за суда у Али сразу же возникли и другие трудности. Группа его сторонников, недовольная этим шагом, взбунтовалась против него, и Али пришлось расправиться с ними в кровопролитном бою. Их назвали хариджитами (хаваридж), от арабского «выступившие» или «покинувшие», и они еще много раз оставят след в истории ислама.

В январе 659 года арбитры встретились в Азрухе. Арабские описания того, что последовало далее, безнадежно тенденциозны, но ясно одно: результат арбитража был неблагоприятен для Али и, вероятно, подразумевал его отречение. Он отверг вердикт, и положение вновь стало таким, каким было до Сиффина, за исключением того, что Али был еще более ослаблен отходом хариджитов и упадком боевого духа среди своих сторонников. В последующие месяцы он понес новые потери. Муавия сумел захватить Египет, таким образом лишив Али богатого источника финансов и снабжения, и продолжал безнаказанно совершать набеги и вылазки в Ирак, избегая серьезных сражений.

События последнего года жизни Али неясны. Возможно, он заключил перемирие с Муавией или подготавливал новую кампанию, но в январе 661 года его убил хариджит по имени ибн Мульджам. Его сын Хасан отказался от борьбы и передал свои права Муавии, которого провозгласили халифом в Сирии и вскоре приняли по всей империи.

Глава 4. Арабское царство

Салман (да будет доволен им Аллах) рассказал, что Умар спросил его: «Я царь или халиф?» Салман ответил: «Если ты обложил налогом земли мусульман в размере одного дирхема или больше или меньше того, а затем использовал это в незаконных целях, то тогда ты царь, а не халиф». И Умар заплакал.

Ат-Табари. История пророков и царей

После восшествия Муавии сложилась очень сложная ситуация. Управление империей было децентрализовано и находилось в беспорядке, и возрождение кочевой анархии и недисциплинированности, уже не сдерживаемое религиозными или моральными узами, привело к общей нестабильности и отсутствию единства. Чувство общей религиозной миссии, скреплявшее ранний халифат, было серьезно ослаблено убийством Усмана, последовавшей за ним гражданской войной и переносом столицы из Медины. Мекканская олигархия была побеждена и опорочена. Проблема Муавии состояла в том, чтобы найти новую основу для единства империи. Он ответил тем, что начал преобразование теоретической исламской теократии в арабскую монархию, основанную на главных арабских племенах.

Более поздние арабские историки, которые писали при династиях, сменивших Омейядов и заинтересованных в дискредитации свергнутого дома, отказали Муавии и его преемникам в титуле халифа. После халифата Али они говорят лишь о царстве (мульк) Муавии и остальных Омейядов, за единственным исключением благочестивого Умара II (717–720), которому одному они даруют титул халифа. А в остальном халифат возобновился лишь после восшествия на престол Аббаса в 750 году н. э. Хотя в этом обвинении в деисламизации есть зачаток истины, его не следует преувеличивать. Муавия и его преемники действительно все более делали акцент на политических и экономических аспектах управления, но религиозный аспект, хотя и поставленный на второе место, по-прежнему был очень важен. И Муавия умело использовал его в постоянных походах на византийцев, что позволило ему выступать в роли защитника ислама и вождя священной войны и в силу этого требовать и получать религиозную преданность от большинства арабов.

Возникла необходимость в централизации, чтобы Арабская империя смогла сохраниться, и этот процесс подразумевал целый ряд шагов. Первым из них был перенос столицы в Сирию, которая оставалась метрополией на протяжении всей эпохи Омейядов. А фактическая столица часто переезжала из города в город. Омейяды, вожди народа завоевателей, чей режим опирался на мощь пустыни, строили свои замки на границе между пустыней и безопасными территориями. Многие здания, возведенные ими и заброшенные, по-прежнему дают нам бесценные сведения об их политике и культуре. Муавия обосновался в Дамаске, центральное положение которого и древние культурные и административные традиции позволили создать правительство, способное контролировать отдаленные провинции.

Новые моральные узы, которые должны были сменить утраченные религиозные, выросли из верности арабского народа своему признанному правителю. Верховная власть Муавии по сути была арабской. Уже не религиозная, но еще не монархическая, она способствовала возобновлению и расширению полномочий доисламского сеида. Византийский летописец IX века Феофан называет Муавию не царем или императором, а protosymboulos, «первым советником сарацин». Это не следует считать неумелым описанием характера осуществляемой им власти. Основным инструментом его владычества над арабами была шура, совет шейхов, созываемый халифом или наместником провинций и имеющий как консультативные, так и исполнительные функции. С этими племенными советами были связаны вуфуд, посланники племен, которые вместе образовывали довольно свободную структуру, основанную главным образом на свободно выраженном согласии и лояльности арабов. Муавия редко отдавал приказы, но умел искусно действовать посредством убеждения и своих личных способностей и престижа. В провинциях его власть осуществлялась через назначенных наместников, важнейшим из которых был незаконнорожденный Зияд, прозванный «Зияд, сын своего отца», правитель Ирака, самой бурной и сложной из провинций, а также Востока.

Что касается администрации, то Омейядский халифат был не столько Арабским государством, сколько преемником Персидского и Византийского государства. Прежние административные механизмы с их аппаратом и заведенными порядками остались нетронутыми, и сам Муавия взял себе в главные секретари сирийского христианина. Упорядочение процесса перехода власти имело жизненно важное значение для стабилизации империи. Из исламской истории Муавии были доступны лишь прецеденты избрания и гражданской войны. Первый вариант был неосуществим, второй имел очевидные недостатки. Способ передачи власти по наследству тоже пока еще был чужд арабам, чтобы они приняли его с готовностью. Муавия с характерной для него дипломатичностью нашел компромисс, назначив преемником своего сына Язида. В этом процессе ясно проявились принципы его дипломатии среди племен. Решение приняли халиф и дамасская шура. Далее после совещаний с племенами они подтвердили его через своих посланцев и только потом обнародовали. Оппозицию удалось усмирить не столько силой, сколько убеждением и поощрением.

При правлении Муавии империя неуклонно расширялась. В Центральной Азии арабы взяли Герат, Кабул и Бухару. В Северной Африке они постепенно двигались на запад к Атлантическому океану. Война с Византией продолжалась без передышки, и быстрое развитие собственного флота дало арабам возможность одержать первую великую военно-морскую победу над византийцами в Битве мачт в 655 году, когда Муавия был пока еще наместником в Сирии. Важнейшим военным событием его правления был поход на Константинополь в 670 году. Хотя арабам удалось удерживаться в пункте южнее города в течение нескольких лет, кампания в конечном счете оказалась провальной и прекратилась после смерти Муавии. Войны с византийцами служили двум целям: усиливали религиозный престиж Муавии и делали арабскую сирийскую армию более обученной, дисциплинированной и опытной.

В 680 году Язид стал халифом без особого противостояния. Он был опытным и умелым правителем, в основном обладавшим талантами своего отца, и к нему последующие арабские историки тоже отнеслись без любви. Его главная неудача была обусловлена развитием событий в Ираке. Суровое правление Зияда и еще более суровое его сына Убайдуллы усугубило недовольство иракских арабов сирийским правительством и привело к возникновению движения, поддержавшего Хусейна, сына Али. В 680 году силы Омейядов расправились с Хусейном и небольшой группой его родственников и приверженцев в битве при Кербеле. Это событие не имело прямого политического значения, но его дальнейшие последствия были поистине колоссальны. Мученичество претендента, потомка Али, способствовало быстрому росту оппозиции к правлению Омейядов, в центре которой стояли притязания династии Алидов – потомков Али.

В 683 году Язид умер, оставив преемником своего юного сына Муавию II. Последовал период кризиса и неопределенности, в который впервые произошел крупномасштабный раздор между самими арабскими племенами. Муавия II скончался всего через полгода, после чего последовал период междуцарствия и разразилась вторая гражданская война в исламе. В Аравии Ибн аль-Зубайр, сын того Зубайра, который боролся против Али, выступил с собственными притязаниями на халифат, но упустил все возможности, которые могли быть у него, своим упрямым отказом покинуть Мекку и обосноваться в Сирии. В самой же Сирии разразился открытый конфликт между воинственными арабскими племенами, который окончился победой племен, стоявших за Омейядов, над их противниками в битве при Мардж-Рахите в 684 году. Халифом и правителем над Сирией и Египтом был провозглашен Марван (684–685), член другой ветви династии Омейядов. До своей смерти он успел назначить преемником своего сына Абдул-Малика (685–705), которому выпала задача восстановить единство империи и авторитет правительства и создать новый государственный организм взамен рушащегося режима Муавии I.

Вторая гражданская война оказалась более запутанной и опасной, чем первая. Тенденции к раздроблению приобрели большой размах и интенсивность одновременно с развитием новых факторов, которые принесли с собой новые задачи и новые трудности.

Не так уж много известно об экономической жизни эпохи Омейядов. Арабские источники появились позже и в основном лишь запутывают дело тем, что видят в прошлом события более позднего периода и почти единодушно предвзяты против династии Омейядов и всех ее свершений. Дать упорядоченное описание экономики при Омейядах вдвойне затруднительно по причине поступков самих Омейядов, которые действовали непредсказуемо, а часто неразумно и мало заботились о создании прецедента или системы.

Общественный уклад при Омейядах был основан на владычестве арабов, которые представляли собой не столько нацию, сколько наследственную общественную касту, в которую можно было попасть только по рождению. Они не платили податей со своих земель, но только личную религиозную десятину. Только их набирали в амсары, и они составляли большинство воинов, записанных в реестры дивана, которые получали ежемесячные и ежегодные пенсии и пособия деньгами и натурой как от добычи, взятой в завоеваниях, так и от доходов с захваченных провинций.

Еще до восхождения Омейядов арабы начали приобретать земли за пределами Аравийского полуострова. Со времен Муавии число таких арабских землевладельцев неуклонно росло. Земли приобретали двумя способами: через покупку у владельцев-неарабов и пожалование от арабского правительства. Новый арабский режим унаследовал обширные территории, подвластные византийскому и персидскому правительству. К ним прибавились поместья, оставленные крупными византийскими землевладельцами, бежавшими вместе с разгромленными имперскими войсками. Они вместе с пустынными и невозделанными землями образовали так называемые мават, то есть «мертвые земли», как называли их мусульманские правоведы. Чтобы обеспечить культивирование этих земель и сбор с них налогов, халифы начали отдавать их в аренду (катай) членам своих семей или другим видным и состоятельным арабам. Подобная практика была у византийцев и называлась эмфитевзис, она же фактически и легла в основу арабской практики. Арендаторы обязывались возделывать землю в рамках оговоренного срока, собирать и передавать налоги правительству. В отличие от землевладельцев и крестьян – неарабов, которые были обязаны в полной мере выплачивать налоги, унаследованные от прежнего режима, эти арабско-мусульманские землевладельцы платили только ушр, то есть десятину. Таких арендаторов становилось все больше, и в конце концов они приобрели обширные участки лучшей земли. Участки можно было покупать и продавать, и на практике они полностью перешли в частную собственность владельцев. Обычно они жили не в своих поместьях, а в амсарах или в столице, и землю их возделывали арендаторы из местных жителей или батраки-полурабы.

Число арабов, обосновавшихся в завоеванных провинциях, точно неизвестно, но, вероятно, они составляли меньшинство среди местного населения. Примерные оценки по Сирии и Палестине около конца первого века ислама варьируются в пределах четверти миллиона. Подавляющим их большинством были солдаты, чиновники и другие горожане или бедуины, и только в тех случаях, когда арабы переселялись туда еще в доисламский период, мы видим хоть сколько-нибудь значительное число арабских крестьян. Один египетский источник сообщает, что в конце эпохи Омейядов крестьян-арабов в Египте насчитывалось 3 тысячи. Многие правители из этой династии сами были крупными землевладельцами, и некоторые из них заботились о развитии своих поместий и уделяли им немало внимания. Ибн Амир, известный и успешный землевладелец, приписывает пророку такое изречение: «Тот, кто погибнет, защищая свое имущество, считается мучеником». Достоверность этого хадиса весьма сомнительна, однако он прекрасно показывает мировоззрение части арабов того времени.

Громадные состояния, накопленные некоторыми арабскими завоевателями, по всей видимости, появились не благодаря инвестициям или торговле, и даже купцы Мекки, за некоторыми исключениями, оставили свое прежнее призвание ради принадлежности к военной аристократии. Но сами халифы Омейядов и многие другие состоятельные люди жили в роскоши и в городах, и даже в пустыне и тратили огромные деньги на архитектуру, обстановку и ткани. Экономика того времени была, по крайней мере отчасти, монетарной. Солдаты и чиновники получали жалованье как деньгами, так и товарами. Налоги и подати собирали таким же образом. Дошедшие до нас в большом числе монеты раннего халифата подтверждают свидетельство историков, что чеканка монет, перенятая у персидской и византийской администрации, и дальше выпускала в свет достаточное количество золотых и серебряных денежных знаков, чтобы это стало возможным.

Крупные финансовые траты арабских господ империи способствовали росту нового общественного элемента – мавали (маула в единственном числе). Маула – это любой мусульманин, не являющийся по рождению полноправным членом какого-либо из арабских племен. Таким образом, мавали включали в себя персов, арамейцев, египтян, берберов и других обращенных в ислам неарабов, а также тех, кто говорил по-арабски и имел арабское происхождение, но по какой-то причине утратил или не смог получить полноправное членство в господствующей касте. Эта категория не включала в себя немусульман, называемых зимми, то есть приверженцев защищаемых законом религий, к которым мусульманское государство относилось терпимо взамен на согласие выплачивать повышенную ставку налогов и на определенное ограничение гражданских прав.

Мавали большими толпами стекались в арабские амсары, и в каждом из них быстро возникал внешний город из рабочих, ремесленников, лавочников, купцов и проч., обслуживавших нужды арабской аристократии. Как мусульмане теоретически они были равны арабам и претендовали на экономическое и общественное равенство с ними. Этого равенства арабская аристократия так и не уступила им в период царствования Омейядов. Хотя некоторым землевладельцам-мавали верной службой режиму все же удалось добиться того, чтобы налоги с них взимали в том же размере, что и с мусульман, большинство потерпело неудачу, и ко времени Абдул-Малика мусульманское правительство фактически стало противодействовать обращению мавали в ислам и вытеснять их из городов назад в их поля, чтобы восстановить упавшие доходы государства. Мавали действительно сражались бок о бок с арабами в армиях ислама, особенно в приграничном Хорасане и на дальнем западе. Однако они служили в пехоте, и их жалованье и доля в добыче была меньше, нежели у арабской конницы. Низкое общественное положение мавали со всей ясностью отражено в арабской литературе той эпохи. Брак, например, между чистокровной арабкой и маулой считался чудовищным мезальянсом, и один арабский автор задается вопросом, будут ли приемлемы подобные союзы даже среди блаженных в раю.

Число мавали быстро росло, и вскоре их стало больше, чем самих арабов. Их крупные общины в гарнизонных городах становились недовольным и опасным городским населением, которое все четче сознавало свою политическую значимость, культурное превосходство и растущую роль в военных операциях. В основном недовольство носило экономический характер. Вся структура Арабского государства была основана на том положении, что арабское меньшинство должно управлять большинством немусульман-налогоплательщиков. Экономическое уравнение мавали с арабами означало бы автоматическое сокращение доходов и увеличение расходов. Это могло привести только к полному краху.

Разница между завоевателями и мавали, хотя в какой-то степени она совпадала с этническими различиями между арабами и неарабами, также в значительной мере была экономической и общественной. Малоимущих арабов Ирака и Бахрейна, не учтенных диваном, причисляли к мавали, и они делили все их обиды. А многие из старого класса крупных персидских помещиков, более привычные к династическому и имперскому правительству, видимо, адаптировались к новым порядкам.

Недовольство мавали нашло религиозное выражение в движении так называемых шиитов (от слов «шиату Али», «приверженцы Али»). Шиизм зародился как чисто арабское и чисто политическое направление, сосредоточенное вокруг притязаний Али и его потомков на халифат. Когда Али перенес столицу в Куфу, а затем Омеяйды перенесли ее в Сирию, шииты получили поддержку местных иракцев. Настоящее развитие движения началось после мученичества в Кербеле, где, потерпев неудачу в качестве арабской партии, оно стало искать победы в качестве секты ислама. Пропагандисты шиитов с большим успехом обращались к недовольным, особенно к мавали, которых гораздо больше привлекала идея законного преемника по линии пророка, чем самих арабов. Шиизм стал, по сути, религиозным выражением оппозиции государству и установленному порядку, признание которого обозначало согласие с суннизмом, то есть господствующей доктриной ислама.

Эта оппозиция отнюдь не ограничивалась одними неарабами. В подверженных волнениям гарнизонных городах, особенно в Куфе, месте, где родился революционный шиизм, арабы играли важную и сначала главенствующую роль. Именно арабы принесли шиизм в Иран, где арабский гарнизонный город Кум, куфская колония, стал одним из главных оплотов шиитов. Оппозицию, выразителями которой стали шииты, некоторые интерпретировали как национальное восстание персов против арабов, другие – как социальный мятеж низших классов против арабской аристократии, созданной завоеваниями, вместе с ее вероучением, государством и истеблишментом.

Обе интерпретации упускают из виду быстро развивающийся новый общественный элемент, одновременно арабский и неарабский, привилегированный и дискриминируемый. Он состоял из полуарабов, сыновей арабского отца и неарабской матери, как правило рабыни. Они происходили из всех уровней арабского общества, в том числе – а может быть, и в первую очередь – из богатых и влиятельных семей и даже самой правящей династии. Не имеющие по арабскому племенному обычаю права на титул халифа, как и на большую часть других привилегий, они создали одну из самых опасных групп среди всех выступавших против существующего порядка.

Также и сторонники нового режима не были исключительно арабами. В бывших персидских, как и в бывших византийских провинциях бюрократия продолжала свою работу, обслуживая новых хозяев, как она обслуживала старых. Важные элементы сельской знати и аристократии, видимо, сохранили многие свои функции и привилегии. После обращения в ислам персидские высшие слои сменили зороастризм на мусульманский конформизм. Противники существующего порядка после завоевания и обращения сменили зороастризм на мусульманское инакомыслие.

Как можно было ожидать, мавали – персов и прочих – особенно привлекали самые крайние и бескомпромиссные формы шиизма, в который они привнесли многие новые религиозные идеи, почерпнутые из их прежнего опыта – христианского, еврейского и персидского. Пожалуй, самым важным из них была концепция Махди, что значит «следующий верным путем». Махди сначала виделся политическим вождем, но вскоре его образ превратился в нечто вроде мессии. Впервые это учение заметно проявилось в мятеже Аль-Мухтара, который в 685–687 годах возглавил восстание в Куфе во имя Мухаммада ибн аль-Ханафии, сына Али от другой жены, не Фатимы. Аль-Мухтар обращался в основном к мавали, и в этой связи любопытно отметить, что, согласно одному арабскому летописцу, арабы упрекали Аль-Мухтара в том, что он поднял на бунт «наших мавали, кои даны нам Богом как добыча вместе со всеми землями». После смерти Мухаммада ибн аль-Ханафии его последователи провозгласили, что он на самом деле не умер, но скрывается в горах близ Мекки и в свое время вернется в мир и установит на земле царство справедливости. Восстание аль-Мухтара было затоплено в крови, но мессианская концепция, которой он положил начало, твердо проросла в умах, и в оставшиеся годы Омейядского халифата многие претенденты из Алидов и псевдо-Алидов, как по линии Мухаммада ибн аль-Ханафии, так и по линии Фатимы, притязали на преданность мусульман как единственные законные правители ислама. Один за другим эти мессианские мятежники отправлялись вслед за своими предшественниками в эсхатологическое тайное убежище, и каждый своей жизнью и неудачей обогащал легенду о Махди какой-то новой подробностью. Вообще говоря, претенденты по линии Фатимы представляли умеренное крыло внутри шиизма и пользовались значительной поддержкой недовольных элементов в среде самих арабов. Линия Мухаммада ибн аль-Ханафии была связана с радикальным крылом как в вероучении, так и в практике и представляла скорее непосредственное возмущение со стороны мавали.

Омейяды, вынужденные лицом к лицу столкнуться с растущим недовольством своих подданных, ни в коей мере не могли рассчитывать на нераздельную поддержку самих арабов. Общее племенное чувство независимости, все еще сильное среди арабских кочевников и направленное не столько против Омейядов, сколько вообще против государства, нашло политическое и религиозное выражение в ряде движений. В Мекке и Медине те из набожных мусульман, которые так по-настоящему и не признали компромисс Муавии между принадлежностью к арабской нации и централизацией, сформировали теократическую оппозицию, которая делала упор на добровольном и религиозном аспектах патриархального халифата, провозглашенного ими идеалом. Их предвзятое и враждебное отношение к Омейядам окрасило всю раннеисламскую религиозную и историческую литературу, фундамент которой они закладывали в тот момент. Их сопротивление Омейядам редко принимало форму вооруженного мятежа, но постоянная пропаганда помогла подорвать авторитет центрального правительства.

Еще более опасным выражением желания отвергнуть централизованное государство и вернуться к доисламскому порядку с внешними атрибутами стало движение хариджитов. Это была группа сторонников Али, которые взбунтовались против произвольного соглашения в Сиффине и потребовали, чтобы вопрос решал Бог, иначе говоря, оружие. 12 тысяч человек, как рассказывают летописцы, покинули войско Али. Он уговорил их воссоединиться с ним на какое-то время, но около 4 тысяч вновь откололись от него, и Али был вынужден напасть и убить множество из них в битве при Нахраване в 658 году. Движение хариджитов сначала было чисто религиозным, но постепенно развилось в агрессивное и анархическое сопротивление, не признающее никакой власти, кроме власти халифа, которого они сами выбрали и которого могли отвергнуть в любой момент, как часто и делали. В двадцать лет после смерти Али несколько незначительных хариджитских бунтов произошло в Ираке, и их кульминацией стал мятеж после смерти Язида. Хариджиты были ослаблены внутренними раздорами и постоянным стремлением разбиваться на мелкие конфликтующие фракции. При Абдул-Малике они были разгромлены в Ираке и постепенно вытеснены в Иран. К началу VIII века были практически уничтожены. Они представляли доисламскую арабскую доктрину правительства по согласию и верховенство личного мнения в самой экстремальной форме.

Главной внутренней слабостью порядка Омейядов, из-за которой в конечном счете и произошло их падение, была непрерывная вражда среди самих арабских племен. Арабская национальная традиция делит племена на две основные группы: северную и южную, и у каждой подробнейшее генеалогическое древо показывает взаимосвязи между разными племенами внутри группы и их происхождение от общего предка. В доисламской Аравии тоже шли межплеменные войны, но они затрагивали соседние племена, часто родственные друг другу. Возникновение междоусобных войн между крупными союзами племен стало результатом завоеваний. В амсарах арабы селились по кварталам согласно своим племенам. Эти кварталы образовывали союзы из соперничающих фракций, но не по географическому принципу, а скорее как своего рода мозаику. Родословные арабских преданий, вероятно, вымышленны, но тем не менее играют важную историческую роль, так как они доминировали в жизни арабов во времена Омейядов. Первое неясное проявление междоусобицы между северным и южным «союзами» относится к периоду Муавии, после чего она начала стремительно развиваться, прорываясь открытым насилием каждый раз, когда ослабевал авторитет центрального правительства. Так случилось после смерти Язида, когда Кайс, один из глав северных племен, отказался признать его преемника и поддержал Ибн аз-Зубайра. Омейяды при поддержке южного племени кальб смогли разгромить их, одержав победу при Мардж-Рахите, но династия Омейядов утратила свой нейтралитет и погрузилась в трясину стычек. После Абдул-Малика халифы обычно опирались на ту или иную сторону, и сам титул халифа выродился в пост, на который кандидатов назначали стороны племенного конфликта. Высказывались предположения, что столь глубоко укорененная и незатухающая борьба должна была иметь более серьезные причины, нежели воображаемые генеалогии арабских преданий. Эти причины обнаружились в конфликте интересов между арабами, мигрировавшими на завоеванные территории еще до их завоевания – в основном арабами южного происхождения, и преимущественно северными арабами, которые пришли с исламскими армиями. Этот диагноз подкрепляется тем фактом, что южные племена были в основном более восприимчивы к шиитской пропаганде, что позволяет предположить некоторую общность их интересов с мавали.

Главной территорией конфликта во второй гражданской войне был Ирак, где присутствовали, и в активной форме, все эти факторы. Куфа, растущий, важный город, был главным центром и пережил ряд потрясений. Первые годы правления Абдул-Малик в основном занимался восстановлением порядка среди арабов, улаживанием дел династии и установлением мира на северной границе посредством соглашения с Византийской империей. К 690 году он уже был готов к действиям против мятежников, и в течение трех лет ему удалось добиться общего признания.

Теперь перед ним встала задача по созданию нового политического устройства. Найденный им ответ заключался в большей степени централизации и концентрации власти у правителя, а также в том, чтобы положить в ее основу военную мощь сирийской армии. Халифат Абдул-Малика не был автократией старого восточного типа, но скорее централизованной монархией, видоизмененной арабскими традициями и остаточными идеями теократии. В правление Абдул-Малика происходил процесс, известный арабским историкам как «устройство и подгонка». Прежние византийские и персидские системы управления, до тех пор сохранившиеся в нескольких провинциях, постепенно сменились новой арабской имперской системой с арабским в качестве официального языка администрации и делопроизводства. В 696 году началась чеканка арабских монет вместо использовавшихся до той поры имитаций византийских и персидских монет. Абдул-Малик и его советники также положили начало процессу фискального упорядочения, из которого его преемники выкристаллизовали новую и специфически исламскую систему налогообложения. Он оставил своему наследнику мирную и могущественную империю, обогащенную общественными сооружениями и преобразованиями, на которые были потрачены огромные усилия. Однако ему не удалось решить основных проблем, а лишь отодвинуть их.

Правление аль-Валида (705–715) во многом стало вершиной могущества Омейядов. Главным образом этот период интересен возобновлением процесса завоевания и расширения, который теперь распространился на три новые области. В Центральной Азии Кутейба ибн Муслим, ставленник Аль-Хаджжаджа, наместника Ирака при Абдул-Малике, первым твердо установил арабскую власть на землях за Амударьей, оккупировав Бухару и Самарканд и одержав громкие победы. Что касается юга, то арабские войска заняли индийскую провинцию Синд. Однако они не предприняли следующих шагов в связи с этим, и завоевание Индии мусульманами произошло уже гораздо позднее. Более значительным свершением стала высадка в Испании в 710 году, за которой быстро последовал захват большей части Пиренейского полуострова.

В правление Сулеймана (715–717) грандиозная, но безуспешная военная экспедиция отправилась на Константинополь. Это было последнее столь величественное наступление арабов. Его провал обернулся тяжелыми последствиями для власти Омейядов. Расходы на экипировку и снабжение экспедиции вызвали усиление налогового и финансового бремени, которое и без того уже стало причиной возникновения столь опасной оппозиции. Гибель сирийского флота и армии у стен Константинополя лишила режим главной материальной основы его могущества. В этот критический момент Сулейман на своем смертном одре назначил преемником благочестивого Умара ибн Абдул-Азиза, который больше любых других омейядских принцев годился на роль того, кто сможет добиться внутреннего примирения, а оно единственное могло спасти государство Омейядов.

Целью Умара было сохранить единство арабов и Арабской империи за счет умиротворения мавали. Он попытался сделать это посредством ряда фискальных мер, которые, хотя в конечном счете и потерпели крах, все же помогли преодолеть кризис. Источником главной стоявшей перед ним проблемы был тот факт, что массовое обращение зимми в ислам вместе с неуклонным увеличением количества арабских землевладельцев привело к росту числа людей, которые отказывались платить налоги выше установленных для мусульман. Чтобы устранить проблему, Аль-Хаджжадж решил вернуть мавали на их земли и потребовать полной выплаты всех налогов от всех землевладельцев-мусульман, что вызвало возмущение и озлобление и со всей очевидностью оказалось неосуществимым. Умар II попытался справиться с трудностями, приняв ряд мер, которые по-разному описываются в юридических и исторических источниках. Основным результатом стало то, что землевладельцы-мусульмане выплачивали только ушр, но не харадж – более высокий налог, но после 100 года хиджры (719 н. э.) никакие передачи земель, с которых уплачивалась дань, в руки мусульман уже не признавались. Таким образом, в силу юридической фикции[4] мусульмане могли только брать такую землю в аренду, но тогда им пришлось бы уплачивать с нее харадж. Чтобы умиротворить мавали, он позволил им беспрепятственно селиться в гарнизонных городах и освободил их от хараджа, а также от джизьи, которая к тому времени по смыслу уже становилась подушной податью, взимаемой с немусульман. Однако, за исключением приграничной провинции Хорасан, они все еще получали пониженное жалованье по сравнению с арабскими воинами. Для самих арабов он уравнял размер оплаты на сирийском уровне, который до той поры был выше, чем где бы то ни было, и назначил пенсии женам и детям солдат, участвующих в боевых действиях. Эти меры сопровождались более суровой политикой по отношению к зимми, и отныне они уже не могли занимать административные посты, на которых прежде служили в большом количестве, и подверглись более строгим общественным и финансовым ограничениям, налагаемым на них по закону.

Реформы, приписываемые Умару II, одновременно увеличили расходы и сократили доходы. Его отказ принимать зимми на административные должности привел к неразберихе и беспорядку, и в правление его преемников Язида II (720–724) и Хишама (724–743) была разработана новая система, остававшаяся в силе, за исключением нескольких изменений, в течение долгого времени после падения Омей ядов. Традиционно арабские историографы единодушно описывают Хишама как скупого и алчного правителя, заинтересованного прежде всего в сборе налогов. Доступные нам данные не позволяют утверждать что-либо уверенно о фискальной политике халифата в целом. Однако мы располагаем некоторыми сведениями о действиях администраторов в трех главных провинциях при Хишаме: Убайдуллы ибн аль-Хабхаба в Египте, Халида аль-Касри в Ираке и Насра ибн Сайяра в Хорасане, и на основании этих сведений мы можем воссоздать общую картину политики поздней эпохи Омейядов. Главной основой нового порядка была юридическая фикция, заключавшаяся в том, что харадж взимали не с землевладельца, а с земли. Начиная с того времени со всей земли, относившейся в разряд территорий, облагаемых хараджем, налог уплачивался в полной мере, независимо от вероисповедания или национальности ее владельца. С земли, облагаемой ушром еще со времен раннего халифата, продолжал уплачиваться налог по уменьшенной ставке, но прирастать она уже не могла. Вдобавок зимми платили джизью, подушную подать. Эффективная работа этой новой системы, которая в будущем станет канонической системой исламской юриспруденции, усиливалась за счет назначения отдельных финансовых надзирателей помимо наместников провинций, коим было поручено произвести обследование и перепись, которые и легли в основу новой оценки.

После смерти Хишама Арабское царство быстро пришло в упадок, приближаясь к своему краху. Яростное усиление племенных междоусобиц и активизация шиитской и хариджитской оппозиции зашли так далеко, что к 744 году авторитет центрального правительства стал оспариваться даже в Сирии, а в остальных местах им просто пренебрегали. Последний из Омейядов, халиф Марван II (744–750), был умным и способным правителем, но он появился слишком поздно, чтобы спасти династию.

Ее конец пришел со стороны группы, которая звала себя хашимитами. Абу Хашим, сына Мухаммада ибн аль-Ханафии, за которого сражался Мухтар, стоял во главе экстремистской шиитской секты, пользовавшейся поддержкой мавали. Когда он умер в 716 году, не оставив наследника мужского пола, с притязаниями на место его преемника выступил Мухаммад ибн Али ибн аль-Аббас, потомок дяди пророка. Секта признала Мухаммада, и таким образом он получил контроль над сетью ее эмиссаров. После его смерти в 743 году его сменил сын Ибрагим. Главный центр активности Аббасидов находился в Хорасане, где арабские переселенцы, в основном из Басры, обосновались около 670 года. Они принесли с собой межплеменные конфликты, которые развились и расширились в новых обстоятельствах. Арабы были незначительным меньшинством среди персидского населения, воинственным по темпераменту и недовольным своим общественно-экономическим положением, более низким, чем у коренных жителей.

Хашимитская пропаганда началась из Куфы около 718 года. Она активно обращалась к тем, кто верил, что потомки пророка – законные вожди ислама, и провозглашала новую эру справедливости. Сначала арабы обращались к арабам, но вскоре идеи хашимитов начали привлекать множество мавали и, видимо, особенно притягательными были для полуарабов. Миссионер по имении Хидаш проповедовал экстремистское учение и вначале добился некоторого успеха, но его схватили и казнили в 736 году. Мухаммад ибн Али ибн аль-Аббас отрекся от него и его идей и поручил руководить проповедью в Хорасане южному арабу по имени Сулейман ибн Касир, которому помогал совет двенадцати. Последовал период бездействия, в который Мухаммад умер и его преемником стал его сын Ибрагим, которого признали сторонники на востоке. В 745 году Ибрагим отправил в Хорасан Абу Муслима, одного из иракских мавали, в качестве своего доверительного агента и пропагандиста. Абу Муслим достиг значительного успеха среди арабского и персидского населения, включая даже сельскую знать. Несмотря на некоторые подозрения и неудовлетворенность со стороны умеренных шиитов, Абу Муслим был все же признан вождем. В 747 году начался организованный хашимитами путч, и в Хорасане взвились черные флаги Аббасидов. Черный часто становился цветом династии Аббасидов. По сути дела, черные знамена были попыткой соответствовать требованиям мессианских и эсхатологических пророчеств, которые во множестве циркулировали среди недовольных жителей Арабского царства. Другие мятежники еще до Аббасидов поднимали черные знамена. Но только победа потомков Аббаса сделала их символом новой правящей династии. В течение нескольких лет Аббасидов и в Византии, и даже в далеком Китае называли прозвищем «одетые в черное».

Конец истории рассказывать недолго. Конфликт между арабскими племенами в Хорасане помешал им оказать эффективное сопротивление новому движению, пока не стало слишком поздно. Как только армии Абу Муслима закрепились на востоке, они стремительно обрушились на запад, и последние силы Омейядов потерпели поражение в битве на реке Большой Заб. Династия Омейядов и Арабское царство прекратили свое существование. Вместо них халифом провозгласили Аббасида Абуль-Аббаса, который стал преемником своего брата Ибрагима в качестве вождя и получил прозвище ас-Саффах[5].

Глава 5. Исламская империя

Поистине, прекрасных летТогда был золотой расцвет —Дни славного Гаруна аль-Рашида.Альфред Теннисон. Воспоминания о «Тысяче и одной ночи»

Аббасиды пришли на место Омейядов во главе исламской общины, и это была не простая смена династии. Это была революция в истории ислама, важнейший переломный момент, подобный французской и русской революциям в истории Европы. Она стала результатом не дворцовых интриг или государственного переворота, но воздействия интенсивной и успешной революционной пропаганды и выразила недовольство населения предыдущим режимом, которое накапливалось в течение длительного времени. Как в большинстве революционных движений, в ней слилось множество различных интересов, сплоченных общим желанием устранить существующий порядок, но обреченных разбиться на конфликтующие группы, как только победа будет одержана. Одной из первых задач победивших Аббасидов был разгром разочарованного экстремистского крыла движения, которое и привело их к власти. Абу Муслима, главного архитектора революции, и нескольких его сподвижников казнили, а восстание их сторонников подавили.

Но какова была природа этой революции – кто были революционеры, к чему они стремились? Европейские ориенталисты XIX века, находившиеся под влиянием расовых теорий Гобино и национальных проблем Европы того времени, объясняли конфликт между Омейядами и Аббасидами, да и весь религиозный раскол раннего ислама, национальными противоречиями между персами и арабами. Некоторые из них даже видели в нем расовый конфликт между семитами Аравии и арийцами Ирана. Они видели в победе Аббасидов победу персов над арабами, которая установила под маскировкой подвергшегося персидскому влиянию ислама новую Иранскую империю на месте павшего Арабского царства. Этот взгляд находит некоторую поддержку и в арабских источниках: «Империя сынов Аббаса была персидской и хорасанской, империя сынов Марвана – омейядской и арабской», – говорит арабский автор IX века Аль-Джахиз. Однако последующие исследования показали, что, хотя этнический антагонизм и сыграл свою роль в брожениях, которые привели к краху Омейядов, он был не единственным и, вероятно, не главным фактором. Победители, хотя в их число действительно входило много персов, одержали победу не как персы и разгромили своих врагов не как арабов, и противостоявшие Омейядам силы объединяли множество арабов, особенно из среды тех растущих и важных элементов, которые не входили в признанную аристократию завоевателей. То же можно сказать и о многочисленных к тому времени полуарабах. Также и мавали не были исключительно персами. Среди них были иракцы, сирийцы, египтяне и даже арабы, которые не были полноправными членами племенной аристократии. Персидские землевладельцы-дехкане, как бывшие византийские чиновничьи элементы западных провинций, приспособились к режиму Омейядов и играли заметную роль в его функционировании. Именно они оценивали и собирали дань, требуемую арабами с каждой провинции, и, разумеется, не забывали при этом о себе.

Признание этих элементов заставило многих историков XX века, подобно их предшественникам, находившимся под влиянием главенствующих идей своего времени, увидеть в восшествии Аббасидов социально-экономическую революцию, причиной которой было недовольство непривилегированного городского населения и особенно купцов и ремесленников-мавали в городах, выросших вокруг основанных арабскими завоевателями гарнизонных центров.

Социальное и национальное недовольство, как и любое другое, внесло свой вклад в аббасидскую революцию, природу которой яснее всего можно увидеть в переменах, последовавших за ее триумфом. Самой непосредственной и видимой переменой был отказ от аристократического принципа происхождения. Патриархальные и омейядские халифы были сыновьями свободных арабских матерей и отцов. Сыновья рабынь, несмотря на все свои возможные таланты, не имели права претендовать на титул халифа, и подобное же клеймо социальной неполноценности применялось на всех уровнях общества. Перемена была быстрой, но не внезапной. Последний халиф Омейядов Марван II был сыном курдской рабыни. Первый халиф Аббасидов ас-Саффах (750–754) был сыном свободной арабки, и, как представляется, именно по этой причине его предпочли брату, сыну берберской рабыни. Однако после его смерти именно брат, вопреки определенному сопротивлению, стал преемником и халифом и получил почетный титул Аль-Мансур[6] (754–775). Третий халиф Аль-Махди (775–785) был сыном свободной арабки из южного племени, о которой говорили, что она происходит из рода древних царей Химьяра. Однако его преемники Аль-Хади (785–786) и знаменитый Харун ар-Рашид (786–809) были сыновьями рабыни неизвестного происхождения. Когда Харун умер, двое сыновей боролись за его наследство. Аль-Амин (809–813), проигравший, родился от аббасидской принцессы; Аль-Мамун (813–817), победивший, – от наложницы-персиянки. В последующий период большинство халифов из династии Аббасидов и дальнейших мусульманских правителей были сыновьями невольниц, почти всегда чужеземных, и подобное происхождение уже не было ни клеймом, ни препятствием.

Когда знатное происхождение и престиж племени потеряли былое значение, арабские племена, господствовавшие на омейядской политической сцене, ушли на задний план. При новом порядке успех и могущество зависели от благосклонности халифа, а халифы все чаще и чаще предпочитали людей скромного и даже иностранного происхождения. Мавали наконец-то обрели равенство, которого так долго добивались. Само название и статус мавали стали менее значимыми, как и разница между арабами, полуарабами и неарабами. Это изменение произошло не сразу, и какое-то время арабы сохраняли важные привилегии – как, например, фискальный статус арабской земли, повышенное жалованье в вооруженных силах и общественный престиж знатного происхождения по мужской линии, который продержался дольше всего. Однако к концу первой половины века с начала аббасидского правления все они, кроме последнего пункта, канули в Лету. Не принадлежность к арабской нации, а принадлежность к исламу стала символом идентичности новой правящей элиты из правительственных чиновников, солдат, землевладельцев, купцов и класса духовных лиц, который становился все более профессиональным.

Второй непосредственной и заметной переменой был перенос столицы из Сирии в Ирак, традиционный центр великих космополитических империй Ближнего и Среднего Востока. Аль-Саффах разместил свое правительство в небольшом городке Хашимия, который построил на восточном берегу Евфрата недалеко от Куфы и поселил там свою семью и телохранителей. Позднее он переселился в Анбар. Уже Аль-Мансур, во многих отношениях основатель нового режима, перенес столицу Аббасидов на постоянной основе в новый город на западном берегу Тигра недалеко от развалин старой столицы Сасанидов Ктесифона, камни которого были использованы при постройке нового города. Ее официальным названием было Мадинат-ас-Салям, Город мира, но больше она известна по имени персидской деревни, стоявшей прежде на этом месте, – Багдад.

Аль-Мансур выбрал этот участок по разумным практическим основаниям. Он основал город недалеко от судоходного канала, соединяющего Тигр и Евфрат и занимающего ключевое положение на пересечении путей со всех направлений и на дороге в Индию. Историк и географ IX века Аль-Якуби рассказывает, как Аль-Мансур остановился у деревни Багдад в своем путешествии и сказал: «Этот остров между Тигром на востоке и Евфратом на западе – рыночная площадь мира. Все корабли, идущие вверх по Тигру из Васита, Басры, Убуллы, Ахваза, Фарса, Омана, Ямамы, Бахрейна и дальних мест, здесь встают на якорь; товары, что везут на кораблях вниз по Тигру из Мосула, Дияр-Рабии, Адербадгана [Азербайджана] и Армении, а по Евфрату из Дияр-Мудара, Ракки, Сирии и пограничных болот, Египта и Северной Африки будут разгружать здесь. Этой дорогой пойдут люди из Джабала, Исфахана и Хорасана. Слава Аллаху, который сохранил его для меня и заставил всех, прежде видевших его, пренебречь им. Клянусь Аллахом, я его построю. Потом я буду жить в нем до конца дней моих, и мои потомки будут жить в нем после меня. Он станет самым процветающим городом в мире».

Центр Багдада формировал круглый город на территории диаметром примерно 3 километра, который образовывал нечто вроде цитадели, где находилась резиденция халифа и сановников и хорасанской гвардии, которую халифы привезли с собой с востока. За круглым городом быстро развивалась большая и многолюдная торговая столица.

Перенос столицы имел нешуточные последствия. Центр тяжести в политике сместился с Сирии, средиземноморской провинции, в Месопотамию, в богатую, орошаемую речную долину на пересечении множества торговых путей. Перенос символизировал переход от государства, образовавшегося на византийской основе, к ближневосточной империи традиционного образца, в которой старые восточные и персидские влияния стали играть все большую и большую роль.

Смена династий завершила процесс развития государственного устройства, которое уже началось при Омейядах. Из племенного шейха, управляющего по согласию арабских господствующих групп, которое они могли отозвать в любой момент, халиф теперь превратился в самодержца, претендующего на божественное происхождение своей власти, опирающего ее на регулярную армию и осуществлящего через штатную бюрократию. При дворе Аббасидов вожди арабских племен сменились иерархией вельмож, чиновников, а позднее и военных командиров. Новое достоинство халифа выражалось в иных титулах и в более замысловатом церемониале, который сложился под влиянием древнеиранских обычаев, сведения о которых становились известны через перешедших в ислам персидских писцов. Ранние халифы были арабами, обычными людьми, как все, и любой человек мог подойти к ним и обратиться по имени, но Аббасиды окружили себя пышностью и церемонностью роскошного иерархического двора, и приблизиться к ним можно было лишь через длинную вереницу придворных. В принципе халиф по-прежнему подчинялся шариату, священному закону мусульман. На практике же шариат мало ограничивал его власть, так как принуждение халифа к исполнению закона не имело иного механизма, кроме мятежа. Аббасидский халифат, таким образом, был автократией, основанной на военной силе и претендующей почти на божественные права. Аббасиды были сильнее Омейядов в том, что они не зависели от поддержки арабов и потому могли приказывать, а не убеждать. Вместе с тем они были слабее старых восточных деспотий, так как у них отсутствовала поддержка давно сложившейся феодальной касты и устоявшегося духовенства.

Администрация Аббасидов стала развитием администрации поздних Омейядов, и Аль-Мансур открыто признавал, что находится в долгу у омейядского халифа Хишама в том, что касается государственного устройства. Однако влияние прежнего персидского порядка Сасанидов становилось все сильнее, и правление Аббасидов в значительной степени состояло из сознательной имитации сасанидских обычаев, которые распространялись через персидских чиновников и сохранившуюся сасанидскую литературу. Аббасидская администрация уже не основывалась на этнических привилегиях и исключительности. Многочисленный класс ее писцов в значительной мере набирался из мавали и занимал высокое общественное положение. Он был сформирован в несколько диванов, своего рода министерств, например канцелярский диван, военный, диван печати, финансов, почты и тайного надзора и т. д. Руководил чиновничьими армиями, которыми были укомплектованы эти диваны, визирь. Этот пост был нововведением Аббасидов, возможно, персидского происхождения. Визирь был главой всего административного механизма и, как главный исполнительный руководитель при халифе, пользовался огромной властью. Одним из первых визирей был незадолго до того перешедший в ислам Халид аль-Бармаки, происходивший из Центральной Азии, и этот пост находился в руках у семейства Бармакидов, пока Харун ар-Рашид не сместил их в 803 году.

В провинциях власть осуществлялась совместно амиром (эмиром), или наместником-губернатором, и амилем, то есть финансовым надзирателем, оба они располагали собственным штатом чиновников и военных и пользовались некоторой автономией под общим наблюдением начальника почтовой службы, в чьи обязанности входило сообщать обо всем происходящем непосредственно багдадскому дивану почты и тайного надзора. Таким образом центральное правительство поддерживало некоторое разделение властей в управлении провинциями и могло – при условии сохранения системы – воспрепятствовать тенденциям к региональной автономии или выходу из состава государства.

В вооруженных силах арабское ополчение уже не играло важной роли, и арабам, за исключением солдат на регулярной военной службе, постепенно перестали выплачивать пенсии. Армия теперь состояла из войск на жалованье, либо регулярных на постоянной основе, либо добровольцев, набранных для конкретной кампании. Ядром ее была преданная хорасанская гвардия, главная опора нового режима. Некоторое время просуществовал особый арабский род войск, известный как араб ад-давла, «арабы династии», набираемый из арабов, верных новому режиму. Однако он вскоре потерял значение, и впоследствии армия во все большей степени состояла из прошедших специальную подготовку рабов, в основном среднеазиатского тюркского происхождения. Они назывались мамлюками, что буквально означает «принадлежащие», то есть рабы. Со временем это слово стало обозначать военных рабов, которых использовали многие мусульманские самодержцы, а для обозначения рабов, занятых физическим трудом и хозяйственными работами, пользовались другим словом – абд. Все чаще мамлюки были сначала тюркского, а затем африканского происхождения.

Аббасиды пришли к власти на гребне волны религиозного движения и стремились сохранить народную поддержку, подчеркивая религиозный аспект своей власти. Можно заметить среди ранних халифов династии настойчивое обхаживание религиозных вождей и законоведов, а также неуклонное, по крайней мере на людях, соблюдение религиозных норм. По словам более позднего арабского историка, «эта династия правила миром, сочетая религию и царскую власть. Наилучшие и самые благочестивые люди подчинялись им ради религии, а остальные – из страха». Религиозная организация заполнила пробел, оставленный разрушением арабского национального единства, и, словно цемент, связывала разнообразные этнические и социальные элементы населения. Акцент на религиозном характере общества и верховной власти часто приводил к обвинениям в лицемерии, и, как сказал один поэт: «Если б вернуть нам тиранию сынов Марвана, в ад бы отправить справедливость сынов Аббаса!»

У нас есть свидетельства значительных экономических изменений после прихода Аббасидов к власти. Империя располагала богатыми ресурсами. Пшеница, ячмень и рис, именно в этом порядке, были главными культурами, которые выращивали в речных долинах с системой ирригации, а финики и маслины занимали важное второе место. Сахар и хлопок, пришедшие из более восточных земель, широко культивировались на Ближнем Востоке, и арабы ввезли их с собой в Северную Африку и на завоеванные земли в Европе. Империя также не испытывала недостатка в металлах. Серебро добывали в восточных провинциях, особенно в Гиндукуше, где, как говорит источник X века, 10 тысяч рудокопов работали на частные добывающие предприятия. Золото привозили с запада, в основном из Нубии и Судана, медь – из соседнего Исфахана, где в IX веке с медного рудника платили налог в 5 тысяч дирхамов; железо – из Ирана, Центральной Азии и Сицилии. Драгоценные камни добывались во многих частях империи, а жемчуг – на богатых рыбных промыслах Персидского залива. Леса не хватало в западных провинциях, однако на востоке его было довольно много, и активная торговля с Индией приносила товары оттуда и дальних стран за ней.

Аббасиды активно занялись мелиорацией, расширяя сельскохозяйственные площади и осушая болота, и историки сообщают о высокой производительности. Есть некоторые данные в пользу того, что переход власти улучшил положение крестьянства, дав ему новые права и более справедливую систему налогового исчисления на основе процента от урожая вместо фиксированного тарифа, как раньше. Однако в технологическом уровне сельского хозяйства и других отраслей за период исламского правления произошло на удивление мало улучшений. Статус крестьян по-прежнему оставался очень низким, и со временем ситуация лишь усугубилась из-за спекуляций купцов и землевладельцев, а также после введения рабского труда в крупных хозяйствах, что ухудшило экономическое и общественное положение свободных рабочих. Мусульманские законы и обычаи, хотя и сохранили институт рабовладения, запрещали обращать в рабство свободных людей на исламских землях, будь то мусульмане или зимми. Следовательно, количество рабов можно было увеличить либо за счет рождения новых – так как дети рабов независимо от вероисповедания рождались рабами, – либо за счет ввоза рабов из соседних, немусульманских земель. В ранний период быстрое расширение исламских завоеваний поставляло огромное количество рабов; когда же границы более или менее стабилизировались, того числа рабов, которые поступали из внутренних источников, не хватало на удовлетворение потребностей общества. Поэтому рабов стали ввозить из-за границы, иногда в качестве дани, а чаще их покупали, и это в свою очередь привело к интенсификации набегов с целью захвата рабов и работорговли на границах ислама, в Европе, Азии и прежде всего в Африке.

Средневековая мусульманская энциклопедия разделяет ремесла и промыслы на две категории – первостепенные, то есть обеспечивающие основные потребности человека, и второстепенные, то есть производство предметов роскоши. Первые включали в себя еду, жилище и одежду. Именно последняя получила куда более высокое развитие, чем все остальные, в исламской империи. Важнейшей отраслью как по количеству занятых в ней людей, так и по объему произведенной продукции была текстильная, которая возникла при Омейядах и при новой власти быстро расширялась. Производились всевозможные товары как для местного потребления, так и на экспорт: штучные изделия, одежда, ковры, гобелены, обивочные ткани, подушки и т. п. Лен производили в основном в Египте, в трех главных центрах – Дамьетте, Тиннисе и Александрии, где копты играли главную роль. Хлопок первоначально ввозили из Индии, но вскоре стали выращивать в Восточном Иране, а затем он распространился на запад до самой Испании. Производство шелка государство унаследовало от Византии и Сасанидов, и центр его находился в иранских провинциях Горган и Систан. Ковры изготовлялись практически везде, но лучшими считались табаристанские и армянские. Частично эта отрасль находилась под государственным контролем, частично – в частных руках. Начиная с поздних Омейядов правительство держало мастерские и центры по производству тирдза – материалов, используемых для изготовления одежды правителей и церемониальных костюмов, которыми в качестве знака отличия награждали высоких сановников и полководцев. Обычно продукция была местного производства. Ремесленники имели право продавать ее только государственным чиновникам или частным предпринимателям, которые их финансировали. В некоторых случаях ремесленники получали жалованье, и у нас есть сведения о том, что в Египте IX века оплата составляла полдирхама в день.

Бумагу, как говорит предание, впервые начали изготавливать в Китае в 105 году до н. э. В 751 году н. э. арабы одержали победу над контингентом китайских войск восточнее Сырдарьи. Среди захваченных в плен оказались несколько китайских мастеров по изготовлению бумаги, которые и принесли свое ремесло в исламский мир. При Харуне ар-Рашиде бумага появилась в Ираке. Хотя ее применение быстро распространилось по всему исламскому миру и достигло к IX веку Египта, а к X – Испании, ее производство в течение некоторого времени ограничивалось восточными провинциями – теми, в которых она появилась впервые. Однако, как показывают имеющиеся у нас данные, начиная с X века бумага производилась в Ираке, Сирии, Египте и даже Аравии, а чуть позже появляются сведения о бумагоделательных предприятиях в Северной Африке и Испании. Известные центры бумажного производства находились в Самарканде, Багдаде, Дамаске, Тивериаде, Хаме, сирийском Триполи, Каире, марокканском Фесе и испанской Валенсии. Введение бумаги и быстрое распространение сначала ее применения, а затем и производства во многом повлияло на ближневосточное общество. Сделав возможным дешевое и быстрое производство книг, она стала причиной интеллектуального и культурного переворота, сравнимого, хотя и в меньшем масштабе, с переворотом, произошедшим на Западе после введения книгопечатания. Облегчив и, более того, способствуя ведению переписки и делопроизводства, бумага привнесла, с одной стороны, усложнение и большую изощренность в торговлю и банковское дело, а с другой стороны, в бюрократическое управление. Халиф Харун ар-Рашид, как рассказывают, отдавал приказ, чтобы бумагу использовали во всех государственных учреждениях, потому что, если что-то написано на бумаге, этого нельзя ни стереть, ни как-либо незаметно изменить.

Также империя производила керамику, металлические изделия, мыло и духи.

Ресурсы империи, а также жизненно важная транзитная торговля между Европой и Востоком создали предпосылки для активного коммерческого развития, чему способствовали установление внутреннего порядка и безопасности и мирные отношения с соседями вместо непрестанных завоевательных войн, которые вели Омейяды.

Объем торговли в исламской империи был огромен. Из портов Персидского залива – Сирафа, Басры и Убуллы – и, в меньшей степени, из Адена и портов Красного моря мусульманские купцы отправлялись в Индию, на Шри-Ланку, в Южную и Юго-Восточную Азию и Китай и привозили обратно шелка, пряности, ароматические вещества, древесину, олово и другие товары как для внутреннего потребления, так и для последующего экспорта. Альтернативные пути в Индию и Китай шли по суше через Центральную Азию. В одном источнике перечисляются товары, привезенные из Китая: ароматические вещества, шелковые изделия, глиняная посуда, бумага, тушь, павлины, быстрые лошади, седла, войлок, корица, чистый греческий ревень; из Византийской империи: золотая и серебряная утварь, золотые монеты, лекарства, парча, невольницы, безделушки, замки, инженеры по гидравлике, агрономы, резчики мрамора и евнухи; из Индии: тигры, пантеры, слоны, шкуры пантер, рубины, белый сандал, черное дерево и кокосы. Из мусульманских наставлений по мореходству, которые дошли до нас, ясно следует, что мусульманские штурманы чувствовали себя в восточных морях как дома, и арабские торговые компании появились в Китае еще в VIII веке.