Помоги проекту - поделись книгой:
Голос Рууко смягчился.
– Еще смолоду мы знали, Рисса, что обязаны чтить заповедь – каких бы жертв это ни стоило. – Я никогда прежде не слышала печали в его голосе. Интересно, о чем он…
Рисса надолго задержала взгляд на вожаке, затем обернулась и пошла прочь. Уши и хвост Рууко, глядящего ей вслед, постепенно опустились.
Ранним утром следующего дня стая выступала в путь. Пока остальные волки исполняли положенный перед дорогой ритуал, Рисса стояла в стороне и лишь наблюдала, как они с приветственным подвыванием теснятся вокруг Рууко и тянутся носом к его морде и шее, а вожак в ответ касается головой их шей и плеч, стараясь лизнуть подставленные морды.
– Так и останешься в стороне, Рисса? – обернулся он к ней. – Добрая дорога начинается с доброго напутствия!
– Добрая дорога начинается с доброго намерения, – огрызнулась Рисса. – Мне нечего ей радоваться.
Оставив Риссу без ответа, Рууко издал громкий вой, к которому присоединились остальные волки, и путешествие началось.
Обойдя старый дуб, мы взошли на пригорок, ограждающий поляну; стало ясно, что наша прогалина лежит у самого края чащи. За перелеском расстилалась просторная равнина, переходящая в пологий холм, дальше ничего не было видно.
Начало путешествия я почти не помню. Когда ты младше Риссиных щенков на две недели и при этом тебе всего месяц от роду – разница огромна: ноги не такие длинные, дыхание не такое надежное и зрение не такое четкое, как хотелось бы. Раненая задняя лапа еще не зажила, я не могла толком на нее опереться; Аззуен тоже с трудом наступал на больную ногу. Страх не поспеть за стаей затмевал все мысли: мы с Аззуеном и Маррой, стараясь угнаться за более крупными щенками, не обращали внимания на новые запахи и звуки. Время тянулось бесконечно. Наконец стая, намного опередившая нас, остановилась в тени большого валуна, и мы из последних сил поспешили к привалу. Когда мы в изнеможении рухнули рядом с остальными, я поняла, что для Уннана и Борллы путь тоже оказался непростым – они еле дышали от усталости и даже не пытались меня тронуть. Отдыхать почти не пришлось: взрослые подняли нас почти сразу, чтобы вновь двинуться в путь. Добравшись к привалу позже всех, я не успела толком перевести дух и теперь едва держалась на слабеющих лапах.
Когда мы взошли на гребень холма, откуда виднелись заросли деревьев на другом конце равнины, Рисса испустила радостный вой:
– На той стороне, малыши, ваш новый дом! Дойти до леса и к нашему месту у лежачего дерева – и испытание закончится! Там вам ничего не грозит.
Ее вой подхватили остальные:
– Не отставать! Собирайтесь с силами!
После уютного леса огромное открытое небо давило как гнет, непривычный простор и неведомые звуки широкой равнины обрушивались на нас, захлестывая чувства. Путь казался нескончаемым, хотя солнце еще только перевалило за середину неба. Я не верила, что мы успеем дойти засветло. Рууко и Рисса шли впереди, остальные взрослые держались ближе к щенкам; Рисса, однолетки и старый волк по имени Тревегг то и дело нас подбадривали, не оставляя надолго. Марра, двумя неделями старше меня и более крупная, чем Аззуен, еще могла двигаться вместе с прочими, мы же с Аззуеном вскоре безнадежно отстали.
Рууко, обернувшись, велел взрослым подтянуться вперед. Шагавший рядом с нами Тревегг мягко подхватил меня, чтобы нести в зубах, но Рууко его резко осадил:
– Щенки должны идти сами! Либо они проделают путь собственными лапами, либо звание волков не для них!
Тревегг помедлил, затем все же опустил меня на землю:
– Не останавливайся, кроха! Не отступай, тогда ты нас найдешь. Держись. Ты – часть Равновесия.
Стая двинулась дальше, я лишь глядела ей вслед, не в силах встать на ноги. Аззуен, сидя рядом со мной, тихо поскуливал.
Иллин, резко оторвавшись от стаи, настигла нас в несколько прыжков – мне, разбитой и измученной, даже не верилось, что мои лапы когда-нибудь сделаются такими же крепкими и проворными. Я не сомневалась, что Иллин, острая на язык и ни в ком не терпящая слабости, осыплет меня насмешками, но когда она поравнялась с нами, не обращая внимания на гневные окрики Рууко, в ее глазах светилось лишь озорство.
– Не отставай, сестренка! Когда я возглавлю стаю Быстрой Реки – а я намерена этого добиться, – мне нужна будет надежная подруга. Не разочаровывай меня! – Наклонившись, чтобы слышала только я, она заговорила тише: – Нынешний путь – первое испытание, которое должен пройти волк. Тем, кто выдержит все три – переход, первую охоту и первую зиму, – вожаком дается «ромма», метка принадлежности к стае: тогда любой встречный волк будет знать, что ты из стаи Быстрой Реки. Случается, что при испытаниях вожак помогает слабым щенкам – ведь все волки любят малышей и стараются, чтобы они выжили. Однако порой он ужесточает испытания: если щенок выкажет силу и упорство – стая его примет, если нет – на долю каждого придется больше добычи, вот и все.
И прежде чем Рууко успел бы вновь оглянуться и выбранить ее за неповиновение, Иллин унеслась вперед – я увидела, как она, нагнав остальных, поджала хвост и извинилась перед вожаком.
Стая уходила все дальше, я уже едва различала темные фигуры, пересекающие равнину. Доброта Тревегга и ободряющее вмешательство Иллин добавили мне сил, я встала и потихоньку, преодолевая боль, двинулась вперед, Аззуен за мной. Вскоре дыхание начало сбиваться, снова открылась рана в задней лапе, каждый шаг отзывался болью; я шла все медленнее, то и дело поджидая Аззуена, из последних сил тянувшегося следом.
Мы брели и брели, я не чуяла под собой лап и проклинала необходимость дышать – каждый вдох стоил непомерных усилий. Стая исчезла из виду, ее запах стал совсем слабым; я даже не знала, по верному ли следу я иду.
Небо темнело.
Взрослые волки часто выходят в путь по ночам, когда отступает дневной зной, но щенков в ночные переходы не берут – волчата неспособны себя защитить и потому могут стать легкой добычей.
– Медвежья еда! – сегодня утром, еще до выхода, прошипел мне в ухо Уннан, пока Рисса с Рууко спорили о предстоящей дороге. Поглощенная их разговором, я не слышала, как он подкрался. – Не пройдет и дня, как тебя съедят медведи! Или длиннозуб утащит на обед детенышам!
Я тогда отошла от него с самым гордым видом, какой могла изобразить, но теперь, стоя с Аззуеном посреди открытой равнины, вспомнила слова Уннана с содроганием.
И все же мы шли дальше. Сколько бы меня ни злило безразличие стаи, которой все равно, жива я или нет, – другой семьи у меня не было. Хватило нас ненадолго: скоро лапы отказали вовсе, а нос перестал различать запах стаи в насыщенном воздухе Долины. Я бессильно опустилась на землю, ожидая лишь смерти; Аззуен упал рядом. Облака сгущались, вечернее небо стремительно темнело.
На меня навалилась дрема, во сне перед глазами замелькали медведи и чьи-то острые зубы. Погружаясь все дальше в сон, я внезапно увидела лицо – доброе лицо молодой волчицы. Совершенно незнакомой, явно не из нашей стаи. От нее пахло можжевельником и еще чем-то теплым и едким, на груди виднелся ни у кого больше не виданный белый полумесяц – такой же, как у меня. Может, мне привиделась мать, какой она была в юные, более счастливые дни?
Волчица из сна засмеялась, ее тепло окутало меня, облегчая боль измученного тела.
– Нет, Мелкозубка! Я из давних твоих праматерей, живших в далекие времена, каких ты и не представишь!.. Тебе не судьба умереть сегодня, сестра: ты ведь обещала матери, что выживешь и войдешь в стаю. Ты должна уцелеть и продолжить начатое мной. Дел хватит с избытком, тебе придется нелегко. – Приветливое лицо на мгновение стало печальным и гневным, однако тут же разгладилось. – Но ты встретишь и великие радости. Теперь же поднимайся, сестра. Пора в путь, дочь моя. Дороги будут трудны, надо выучиться упорству. Ступай, Каала Мелкие Зубки! Разбуди своего спутника – и вперед: туда, где вас ждет новый дом.
Ошеломленная, я поднялась на ноги, не обращая внимания на больную лапу. Заставила встать Аззуена; тот в ответ зарычал и вновь повалился на землю. Мне пришлось его укусить.
– Вставай! – Горло у меня пересохло, вместо голоса раздавался лишь хрип. – Я иду дальше, ты со мной, иначе погибнешь.
– Имя-то мне дали, а вот жив я или умер – им все равно, – пролепетал он жалобно. – Меня просто бросили…
Разозленная сетованиями, я укусила его снова – на этот раз намного сильнее.
– Хватит ныть о своих несчастьях! Когда на меня напали, ты спас мне жизнь и теперь пойдешь со мной. Докажи им, что достоин быть волком! Или пусть Уннан с Борллой считают, что тебе и вправду не место в стае?
Аззуен помедлил.
– Плевать, что скажут Борлла и Уннан. Ты одна заботилась о том, чтобы мне доставалось молоко. Я пойду за тобой, Каала. – Он взглянул просто и доверчиво, словно я была взрослой волчицей, и его вера придала мне сил. Если Аззуен на меня полагается – значит, я должна привести его к остальным.
Боль в ноге и в груди притупилась; вместо запаха семьи, давно затерявшегося, меня вел запах волчицы из сна – я не знала, приведет ли он к стае, но выбора не было. Свет полной и яркой луны хоть и не грел, как солнечный, зато освещал дорогу и придавал бодрости, я шла уверенно. Краем глаза я то и дело замечала впереди мелькающий силуэт молодой волчицы и старалась не отставать, хотя она, словно в шутку, пропадала из виду всякий раз, чуть только я пыталась взглянуть на нее пристальнее. Аззуен усердно вышагивал рядом, и я, видя его безраздельное доверие, продолжала путь, даже когда усталость делалась невыносимой.
И в тот миг, когда лапы уже совсем отказывались идти, ночь вдруг сделалась чернее, земля под ногами – прохладнее, луну скрыли подступившие вплотную деревья. Страшная равнина осталась позади. Волчица растаяла вместе с лунным светом, к телу снова прилила боль. И тут я уловила знакомый запах.
– Я тебя ждала! – У кромки леса стояла Иллин. – Я знала, что ты найдешь дорогу, сестренка! Рада видеть и тебя, малыш, – улыбнулась она Аззуену. Моих сил хватило лишь на то, чтобы благодарно ткнуться носом в ее опущенную морду.
Когда мы, идя по следу, через час добрались до стаи и бессильно повалились на землю, Рууко не удостоил нас ни словом.
– Она может остаться, – бросил он Риссе, глядевшей на него с вызовом. – Когда обрастет зимней шерстью – тогда посмотрим. Я ничего не обещаю.
Я не поняла его слов: Иллин вроде бы упоминала что-то похожее, но я была слишком измучена, чтоб выяснять. А вскоре стало и вовсе не до того – Рисса и за ней вся стая потянулись ко мне, чтобы лизнуть в знак приветствия и назвать меня по имени.
Глава 3
Тенистая прогалина, где нам предстояло набираться сил и учиться законам стаи, лежала всего в часе ходьбы от края леса, если ступать слабыми щенячьими лапами. Поляну окружали можжевеловые кусты и ели, в точности как на старом месте, здесь пахло защитой и надежностью. С небольшого холма на северном краю поляны открывался вид в глубь леса; для большей безопасности Рууко всегда выбирал места рядом с буграми, скалами или завалами деревьев – чтобы было откуда взглянуть вокруг. Два крепких дуба стояли стражами на западной стороне прогалины; поперек нее, чуть ли не из конца в конец, лежала поваленная ель. Упругий мох, к которому так и тянет припасть, мягкая земля для щенячьих игр, высокие тенистые деревья, под которыми не страшен зной подступающего лета, близкое журчание чистого ручья – этим вполне окупался и тяжкий путь, и ноющее тело.
Мы с Аззуеном и Маррой стояли у корней лежачей ели, с удовольствием оглядывая новое место. Борлла и Уннан косились на нас из-под большого валуна и о чем-то перешептывались, Реел то и дело норовил протиснуть между ними морду, чтобы подслушать. Они наверняка замышляли против нас новую каверзу, но Тревегг, перебежав поляну, притащил всех троих поближе к нам. Борлла не упустила случая наступить Аззуену на больную лапу так, что тот взвизгнул, и я готова была хорошенько ей поддать, чтобы лишь хвост над ушами мелькнул, – однако прежде заговорил Тревегг:
– Послушайте меня, щенки! Вы добрались до места у лежачего дерева – одного из тех пяти мест на нашей территории, где может собираться стая. Запомните его! – Тревегг, старейший волк стаи, приходился вожаку дядей, даже глаза у них были с одинаковым темным ободком, хотя открытый и добрый взгляд Тревегга не имел ничего общего с беспокойными глазками Рууко. Более светлая, чем на теле, шерсть вокруг морды придавала ему вид мягкий и располагающий. Он оглядел поляну и вдохнул запахи нашего нового дома. – В местах сбора мы договариваемся об охоте или решаем, как лучше защитить свою территорию. Сюда возвращаются волки, уходившие на промысел, здесь остаются щенки во время охоты. Дело взрослых волков – добывать еду, а удобное и надежное место сбора дает защиту всей стае. Такие места надо помнить: никогда не знаешь, в какой нужде оно может понадобиться.
Я подняла морду навстречу ветру и вдохнула пахнущий желудями воздух поляны, постаралась запомнить слабый шелест можжевеловых кустов и запах земли, смешанный с запахом стаи.
– Глядите, малыши! – Иллин, стоявшая в центре прогалины, припала плечом к земле, опрокинулась на спину и теперь каталась в пыли, урча от удовольствия. И она, и ее брат Минн, рожденные Риссой и Рууко в прошлом году, уже выросли величиной со взрослого волка и считались почти полноправными членами стаи, и все же в них оставалось много щенячьего; на радостную возню Иллин мы смотрели с любопытством. Тревегг – неуловимо молодеющий, словно сбрасывающий с себя годы жестоких схваток каждый раз, когда брался нас учить, – объяснил:
– Когда вы оставляете часть себя на кусте или дереве, или на земле, или на теле животного, чей дух вернулся к Луне, – тогда вы обращаетесь к Равновесию, которое не дает миру распасться. Те, кого мы зовем Древними – Солнце, Луна, Земля и праматерь Небо, властвующие жизнями всех существ, – создали Равновесие для того, чтобы никто не мог стать сильнее, чем нужно, и причинить зло другим. О Древних вы узнаете больше, – строго обернулся Тревегг к Аззуену, уже было открывшему рот для вопроса, – если переживете свою первую зиму. Пока же знайте, что могущественнее их нет никого: вы должны подчиняться их законам и не нарушать Равновесие. Все существа и растения, любое дуновение воздуха – часть Равновесия, и что бы мы ни делали, мы должны уважать мир, в котором живем. И даже когда что-то берем – воду из реки, мясо на удачной охоте, – мы должны в ответ отдать, оставить что-то свое, как благодарность Древним за их дары.
Один за другим мы валились через плечо на спину и начинали перекатываться по земле, где еще остался запах умершего кролика – резко пахнущая лисица давно утащила его с прогалины, но запах того, что когда-то было жизнью, сохранился до сих пор. Мы купались в нем, добавляя свой мускус к ароматам земли и деревьев, и поляна лежачего дерева по праву становилась нашим домом. Тогда я впервые поняла, что Рууко распоряжается лишь моим принятием в стаю; никто не запретит мне быть волчицей и частью Равновесия. «Я здесь, – подумала я, глядя на ласочью морду Уннана, косящегося на меня с хитрой ухмылкой, – и тебе с этим ничего не сделать».
Знакомство с новым местом и ритуал оставления запаха отняли много сил, навалилась усталость. Пошатываясь на ногах и едва не засыпая на ходу, я направилась было к мягкой подстилке мха под большим валуном, когда Борлла и Уннан, налетев как пыльный ураган, заступили мне путь.
– Что, к нашему валуну захотела? – прошипела Борлла, уставясь на меня сощуренными глазками.
Чувствуя каждый вздыбленный волосок на своем теле, я уже представила себе, как вгрызаюсь ей в глотку. Борлла, приоткрыв пасть и учащенно дыша, явно ожидала нападения, но голос Аззуена охладил мою злобу:
– Каала, иди к нам! – Они с Маррой нашли тенистое местечко под лежачей елью, и, поскольку отдохнуть мне хотелось больше, чем проучить Борллу, я стряхнула с себя остатки ярости, задрала нос перед Борллой и Уннаном и, вздернув хвост, показала им зад, направляясь к своим друзьям. Почва под деревом была мягкой и приятно влажной, солнце проникало сюда ровно настолько, чтобы не дать воздуху слишком остыть, и я с удовольствием опустилась на ласковую землю, благодарно ткнувшись носом в шею Аззуена. Марра, пристроив голову ему на спину, немедленно провалилась в сон, сам же Аззуен еще долго смотрел на меня в задумчивости.
– Спасибо тебе, – произнес он наконец, – я не добрался бы сюда без твоей помощи.
– Мы оба помогали друг другу, – ответила я растерянно.
– Нет, – помотал он темно-серой головой, заставив Марру вздрогнуть во сне. – Ты сильная.
Мне хотелось рассказать ему, что не так уж я вынослива, что всей моей силой я обязана бесплотной волчице, – теперь, после драк с щенками и перехода через равнину, Аззуен стал мне намного ближе, а я так устала от одиночества в стае… И все же я промолчала: незачем давать новые поводы считать меня странной, я и без того слишком отличаюсь от других. Я просто легонько коснулась носом морды Аззуена – и позволила себе уснуть.
Меня разбудил резкий рывок за ухо. Я вскочила – боль только усилилась, ухо явно хотели оторвать. Мотая головой и недоумевая, кому, во имя Луны, понадобилось меня трогать, я отскочила, но это не помогло. Аззуен безмятежно посапывал здесь же, не подозревая о новой напасти; Марры я не видела, однако, судя по запаху, она была где-то рядом. Я обернулась поглядеть, что за враг притаился за спиной, – и никого не увидела, зато боль стала еще резче.
Я изогнулась так, что голова чуть не оторвалась от шеи, и наткнулась на взгляд круглых карих глаз. Гладкая голова, длинные глянцевые перья, запах листвы и ветра – большая черная птица защемила мое ухо острым клювом и теперь, клокоча горлом, смотрела на меня с явным удовольствием. Встретив мой взгляд, птица вцепилась в меня сильнее, пока я не заскулила; тогда она разжала клюв, оглядела меня блестящими глазами и оглушительно гаркнула:
Странная манера изъясняться не могла не удивить, и я в замешательстве уставилась на птицу, которая разглядывала меня, откровенно ожидая ответа. Такие же птицы кружили над Минном и Иллин, и те носились по поляне, то уворачиваясь от клювов и когтей, то подпрыгивая, чтобы схватить птиц на лету. Что это – еще одно испытание? Мне захотелось свернуться в комок и заплакать, но острый клюв маячил слишком близко, приходилось быть начеку.
Птица пока не нападала, лишь искоса следила за мной, склонив голову. Устало поднявшись на ноги, я попробовала зарычать – и сама поняла, что рык вышел неубедительным; зато он разбудил Марру, которая, вскочив, замерла рядом и теперь тоже разглядывала птицу. Аззуен по-прежнему спал, пришлось его толкнуть. Он нехотя разлепил веки и тут же, вытаращив глаза и раскрыв рот от удивления, взвизгнул и юркнул мне за спину. Птица захохотала и захлопала крыльями, от поднятой пыли мы раскашлялись.
Я вновь обернулась к стае, надеясь на помощь. На поляне царила кутерьма: старшие волки наконец вступили в драку, хотя явно не принимали ее всерьез; птицы то и дело пикировали сверху, щипля волчьи хвосты, уши, зады – что подвернется под клюв. Волки в ответ клацали зубами, стараясь ухватить воронов пастью, и при этом повизгивали от возбуждения и помахивали хвостами: ни злобного рычания, ни окровавленных птиц…
– Они забавляются, – проговорила Марра в задумчивости. – Это просто игра с воронами.
Я чуть было не решила, что она спятила, но в этот миг Рууко в погоне за птицей кувыркнулся через поляну так, что только лапы сверкнули, – и я поняла, что Марра права. Вороны носились взад-вперед, не уследить и не сосчитать – кажется, не меньше дюжины. Большая птица, крупнее головы Иллин, уселась ей на шею, тут же взлетела, едва Иллин обернулась схватить ее зубами, и теперь зависла над волчицей, хлопая крыльями и хохоча.
Моя обидчица, заглядевшаяся было на суматоху, вдруг больно вцепилась мне клювом в другое ухо.
– Пусти, гнусная птица! – завизжала я.
Птица отпустила мое ухо и, пока я с облегчением мотала головой, вцепилась мне в нос. Я завопила и свалилась на Аззуена.
– Дурацкий ворон, – пробормотала я про себя. – Разгрызть тебя пополам!
Птица расхохоталась и тут же, вспарывая воздух крыльями, взлетела над Иллин и Минном, прыгнувшими на нее сзади. Иллин усмехнулась:
– Да ладно тебе, Песнь Дождя, оставь щенков в покое. Или ты пристаешь только к маленьким? – Иллин лукаво обернулась к Минну: – Взрослых волков она, должно быть, опасается!
Я поразилась смелости Иллин. С другой стороны, она ведь настолько крупнее глупых птиц…
– Это вы, что ли, взрослые волки? – парировала Песнь Дождя, оставив странную манеру выражаться. – Давно ли вы хныкали по-щенячьи и питались отрыгнутым мясом?
Она вспорхнула над головой Иллин, и волчица взвилась за ней в немыслимом прыжке – я была уверена, что в тот же миг полетят перья. Однако Песнь Дождя оказалась проворнее: взмыв вверх и вбок, она теперь с хохотом летала над нашими головами. Смелая Марра тщетно пыталась до нее допрыгнуть.
– Иллин, почему они нападают? – Голос Аззуена, следившего за птицами, дрожал от усталости и страха. – Я думал, нам тут ничего не грозит…
Не спуская глаз с Песни Дождя, Иллин фыркнула:
– Они не нападают, глупый! Неужто ты не отличаешь битву от игры? Не научишься играть – не сможешь и охотиться!
– Полегче, Иллин, ты ведь тоже когда-то была щенком! – послышался голос Риссы. Оставив поляну, она уже подходила к нам, стряхивая с шеи ворона, черное оперение которого ярко выделялось на фоне ее белоснежного меха; птица в ответ попыталась ухватить волчицу за стремительно движущийся хвост, и Рисса, сверкнув глазами, весело на нее зарычала. Все еще исхудалая после родов и выкармливания детенышей, она оставалась необычайно энергичной; я даже не заметила, как стала помахивать хвостом от удовольствия.
Иллин, не поведя ухом, пренебрежительно фыркнула.
– Мне не случалось быть такой робкой, – бросила она, устремляясь в погоню за двумя воронами.
– Случалось, случалось, – ласково проговорила Рисса вслед дочери.
При виде Риссы, подошедшей к нам с разговорами, Борлла, Уннан и Реел выскочили из-за валуна и подскочили к матери, прячась от двух птиц, которые тут же прекратили погоню и с издевательскими криками улетели. Рисса обернулась к нам и, легонько куснув каждого, чтобы привлечь внимание, заговорила:
– Послушайте, малыши! Среди тех, кто не принадлежит к волчьему роду, бывают существа, которые не добыча и не враги. – Мы, наверное, выглядели растерянно; Рисса поразмыслила и начала снова: – В мире бывают волки и не-волки. Для волков главное – стая: ее благо важнее судьбы любого волка, важнее охоты и самой жизни. Помимо стаи, есть еще чужие волки – враги или друзья. А среди не-волков есть те, кто считается добычей, их мы убиваем – любую добычу можно убивать, если не нарушаешь законов охоты.
– А как распознать, добыча оно или нет? – Аззуен, по обыкновению, подоспел с вопросом раньше других.
– Научишься, – проговорила Иллин, запыхавшаяся после погони за воронами. – Если оно убегает, настигай!
– Не все так просто, – приоткрыв пасть в улыбке, ответила Рисса. – Узнаете больше, когда вас начнут брать на охоту. Не отвлекайся! – Она отвесила шлепок Уннану, который уже примерялся схватить Марру за хвост, и продолжила: – Помимо добычи, есть еще враги. Лисы, красные волки и большинство хищных птиц норовят утащить у нас добычу, с ними приходится часто сталкиваться; взрослому волку они не соперники – даже красные волки, которые охотятся стаями, как и мы. На нас они нападают редко. Зато медведи, длиннозубы, скалистые львы и иногда гиены могут нас одолеть, их нужно остерегаться. Прочие же существа, которые не добыча и не враги, – тоже часть Равновесия, хотя жизнь волков с ними почти не связана.
Я попыталась вспомнить, какие существа мне знакомы. А скольких еще я не встречала! Насекомые, мелкое лесное зверье, пугающие меня совы… Для первого раза сведений было многовато, я изо всех сил старалась все понять и запомнить.
Рисса поглядела на двух воронов, подкрадывающихся к Рууко, и продолжила:
– А еще бывают почти-волки – существа, ближайшие к нам по Равновесию: им позволено многое из того, что доступно волкам. Вороны – из таких. Они помогают нам находить пищу и не терять навыков охоты. – Рисса вновь стряхнула с себя Песнь Дождя, которая, сидя у нее на спине, покачивалась в такт словам волчицы.
Да, тут было над чем поразмыслить. Уннан и Борлла уже ерзали от нетерпения, зато Аззуен застыл на месте, явно пытаясь уложить в голове все услышанное.
– Нет ничего проще, малыши! – Иллин мягко ткнула Аззуена носом под ребра. – Мы с ними играем, а вороны указывают нам места хорошей охоты.
– Игра с воронами учит охотиться, – улыбнулась Рисса, – можете мне поверить. А учиться охоте никогда не рано!
Она перебежала рысцой к середине поляны, где Минн, Рууко и Тревегг воевали сразу с несколькими воронами. Уннан, Борлла, Марра и Реел устремились ей вслед, Аззуен посмотрел на них скептически.
– Игра, говорите? – пробормотал он тихо, словно для одной меня. – Ну тогда пойдем играть, Каала.
Поделиться книгой: