Ужасы чародейства (сборник)

Дух обернулся, дунул на толпу домовых — и они исчезли. Офицер поблагодарил духа, который также исчез вскоре, и дом совершенно очистился от домовых.

III. Видение. — Страстная любовь

В старину разсказывали, что любовь производила чудеса. Век рыцарства наполнен такого рода происшествиями, который свидетельствуют, что точно любовь управляла всеми действиями тогдашняго времени; ныне она также видна, но только в романах, а в сущности почти невероятна, и следовательно тем более примечательна.

Некогда во Французской провинции, известной под именем Лангедока, жили Альфонс и Юлия; они были оба дети зажиточных поселян одной деревни; они имели одинакия наклонности, одинакие почти недостатки, одинакие вкусы, и следственно не удивительно, что полюбили друг друга. Время укрепило любовь сию; никакая порочная мысль с обеих сторон не оскверняла сего чувства.

Альфонсу минуло 21 год, а Юлии 18. Родители, давно замечавшие любовь детей, наконец изъявили согласие на брак, и отлагали день совершения онаго единственно для того, чтобы изготовишься отпраздновать его пышнее.

Двоюродный дядя Юлии, со стороны матери, был богатый купец города Марселя и, нажив огромный капитал, хотя ничем не помогал отцу невесты, но был очень уважаем. Его ожидали к свадьбе, потому что он сам вызвался сделать им сию честь.

Дни, которые проведены в ожидании сего дяди, казались обоим любящимся целыми годами, а приезд его был для них несказанною радостию. Он приехал; обрадованная племянница разцеловала руки своего дяденьки.

Надобно сказать, что сей дядя имел у себя сына, котораго называли Ернестом, и который, пользуясь богатством и слабостию отца своего, предавался покойно всем порывам страстей. Его называли все повесою; девицы и даже молодые мужчины, воспитанные в страхе Божием, его убегали, как язвы.

Лишь только Ернест увидел Юлию, как сильная страсть вспыхнула в его сердце, которая дотоле была ему неизвестна. Он сей час увидел, что не имел надежды, но не привыкши себе ни в чем отказывать, он дал полную волю своей страсти. Невинность Юлии, скромность ея, добродетель, образ обращения, совершенно непринужденнаго и веселый нрав умножали силу сей страсти и заставили его открыться в любви. Юлия удивилась и покойно сказала ему, что чрез три дни рука ея будет принадлежать тому, кому уже давно она обещана. Повеса начал уверять ее, что так как это есть первая любовь его, которой никогда еще не испытывал он, то и не может ей противиться; он продолжал подкреплять свои уверения, напоминая о своем богатстве. Юлия разсердилась в первый раз в своей жизни, ушла от него, не отвечая, и также в первый раз почувствовала печаль, которую спешила сообщить милому своему Альфонсу.

Альфонс, выслушав Юлию, старался ее успокоить тем, что вероятно отец ея, давший уже слово и распустивши о сем слухи, не захочет изменить обещанию, а к тому же и отец Ернеста конечно не согласится, чтобы сын его взял неровную партию. Альфонс успокоил Юлию, но сам страшился сего случая, ибо знал, что богатство Ернеста может много сделать.

Юлия рано легла спать, потому что не хотела видеть соперника своего друга; — а Ернест, пользуясь сим отсутствием Юлии, в вечерней беседе стариков, сообщил им о своей страсти. Отец его, имевший другия намерения нащет супружества, никак не хотел согласиться; но когда Ернест решительно объявил, что он умрет, если не будет мужем Юлии, тогда отец его согласился на все.

Отца Юлии уговорить было легко, потому что он не знал ничего в свете лучше богатства, а присоединив еще к сему то, что дочь его будет женою не крестьянина, а Марсельскаго купецкаго сына, можно, наверно, положить, что с его стороны мало было сопротивления. Любовь в его глазах было такое чувство, которое раждалось только после свадьбы, а иначе еще, была только игра воображения.

В сей же вечер отец Юлии послал к Альфонсу сказать, что условие их о браке с его дочерью рушилось по непредвидимым обстоятельствам, и что его просят не ходить более в его дом.

Легко можно представить себе положение Альфонса: в сердце его замерли все чувства; он машинально вышел из дому отца своего в лес и там провел в слезах всю следующую ночь.

Показалась заря!

— «Вот», — сказал он сам себе в ужасной горести, — последний из моих дней! Вчера я был еще счастлив; вчера я вкушал еще сладостныя надежды и — вдруг лишился всего. Чего ждать еще? Неужели того, чтоб горесть повергла меня на долговременный и мучительный одр болезни? чтобы смерть по маленьку и с адскими мучениями исторгла жизнь мою? Нет! я должен умереть, не пережив моего нещастия; но я должен прежде видеть мою Юлию, пожелать ей счастия, получить последний поцелуй и — тогда умру покойно.

Ночь проведенная без сна и ужасная горесть лишили его снова сил: он пал на землю — и благодетельный сон сомкнул его ресницы.

Между тем отец, на следующее после объяснения утро, вошел к Юлии и сказал ей, что она должна выкинуть из головы Альфонса и приготовиться после завтра быть женою богатаго Ернеста[1], ея двоюроднаго брата.

— «Боже мой!» — вскричала Юлия, «Батюшка! неужели вы хотите разлучить меня с Альфонсом? Неужели?…» — она не могла договорить и упала в постель.

— «Ернест должен быть твоим мужем, и никто другой, — прервал отец строгим голосом. — Ты должна любить Ернеста, я тебе приказываю, а вместе с сим запрещаю отныне видеться и говорить с Альфонсом; — ему еще вчера я объявил это».

Отец вышел, дочь осталась без чувств.

Сей и следующий дни прошли весьма печально для несчастных любовников. — Юлия не выходила из своей горницы и не осушала глаз. Альфонс бродил оба дня около жилища своей любезной. Ужасная скорбь снедала его сердце; он хотел видеть Юлию или своего соперника, но не мог видеть ни того, ни другаго.

Настала ночь. Альфонс вошел на двор отца Юлии. Спущенная с цепи собака стерегла богатыя житницы и конюшню. Она узнала добраго Альфонса, не залаяла, но начала ласкаться.

— «Доброе животное!» — сказал Альфонс, — «о как много ты превосходишь добротою сердца твоего человеков; тот, кто единожды приобретет твою привязанность, тому нечего уже страшишься потерять ее».

Собака поласкалась и побежала на задний двор. Альфонс с трепетом подошел под окошко Юлии. Прислушивается; слышит тяжелые вздохи и всхлипывания своей любезной; сердце его сжимается.

Юлия еще раз хочет видеть небо, которое обещало ей радости и которое теперь есть безмолвный свидетель ея горести. Она отворяет окно и видит своего друга.

— «Боже мой!» вскричала Юлия, — «это ты… Завтра наступит день, который долженствовал соединить нас навеки и соделать счастливыми… Но завтра… нас хотят разлучить… Есть лучший свет, там мы соединимся… Милый Альфонс, прости, поди домой. Если тебя увидят… Боюсь… Прости… Скоро увидишь ты, как я люблю тебя!»

Альфонс не мог выговорить ни слова; все чувства его замерли.

Они поцеловались, поклялись снова любить друг друга вечно, услышали какой-то шум в соседственной горнице и разстались. Юлия закрыла окна, а Альфонс отошел от убежища, где заключалось все, что было для него наидрагоценнейшаго в свете.

Только что начало на дворе светать, как родители Юлии вошли в ея комнату, чтобы одевать невесту в церковь. Но что же они увидели? — Мертвый и обезображенный труп их дочери лежал на окровавленной постели.

Ужас и скорбь овладели несчастными. На крик и вой их сбежался весь дом; но пособить было уже не чем, Юлия была холодна как лед, и приготовления к свадьбе переменились на приготовления к погребению.

Ернест и отец его испугались, и туж минуту уехали в Марсель, а отец Юлии проклинал и алчность свою к богатству, и знатнаго дядю и любовь.

Скоро достигли слухи сии до Альфонса. В ужасной горести вскричал он:

— «Это много! слишком много! Она меня предупредила… но я догоню ее!»

Туж минуту он хотел, также как и его любезная, лишить себя жизни, но случившиеся при сем люди его удержали. Они отнесли его на постель лишеннаго совершенно чувств. Он опамятовался и снова начал порываться лишить себя жизни; тогда родители принуждены были его связать. — Ни просьбы его родителей, ни увещания знакомых не могли его успокоить: он призывал смерть, отказывался от пищи и предавался неутешной горести.

Настала ночь, несчастный, утомленный Альфонс заснул свечера. Родители его и друзья удостоверясь, что он успокоился, оставили его одного. Краток был сон его. Он открыл глаза. Туж минуту спальня его осветилась каким-то томным блеском, с помощию котораго увидел он близ себя юную деву в белой окровавленной одежде.

Привидение распахнуло покрывало, и Альфонс узнал Юлию. Она подошла к самой постели.

— «Боже милосердый!» — вскричал он, — «ты ли это, Юлия?»

— Так, я, — отвечало привидение, — я пришла из области смерти, чтобы тебя видеть и сказать тебе: живи и сохраняй жизнь твою, дарованную тебе небом.

— Как могу я жить без тебя, дражайшая Юлия?

— Ты должен жить непременно, не подражай моей преступной смерти; живи для умоления разгневаннаго мною милосердаго Бога; живи и молись, чтобы Он простил смертный грех мой; я, — Юлия, твоя, любящая тебя Юлия, заклинаю тебя исполнить мои просьбы.

Призрак исчез. Альфонс неподвижен. Ему мечтается еще слышать голос обожаемой им Юлии; но скоро он опомнился и удостоверился, что Юлии нет более для него.

Горесть снова лишила его чувств.

Поутру родители и друзья нашли его покойнее; но он был так слаб, что ежеминутно ожидали конца его жизни. Призванный доктор дал ему несколько капель лекарства и, казалось, оне имели желанное действие: доктор однако же сомневался в его жизни.

В наступающую ночь Юлия опять явилась у одра болящаго, сама влила ему в рот несколько капель элексира. Альфонс почувствовал обновление сил.

— «Любезный Альфонс! Прошу, заклинаю тебя, живи и умоляй обо мне милосердаго Бога, котораго огорчила я моим смертоубийством».

— «Повинуюсь, дражайшая Юлия, но не хочу более видеть людей, хочу посвятить себя Богу. Хочу молиться далеко от людей».

— «Я могу это сделать», — сказала Юлия, — «следуй за мною».

Она подала руку больному; он получил новыя силы, встал и пошел за Юлиею.

Двери отворялись и затворялись сами собою.

Настал день: родители не нашли своего сына, горевали и включили его в число умерших, ибо полагали, что он ушел в горячке и где-нибудь погиб.

Чрез несколько лет узнали, что Альфонс далеко от Лангедока жил в пустыне и убегал людей.

Там молился он за Юлию, и когда мера молитв его исполнилась, тогда Юлия в светлой одежде предстала страдальцу и объявила ему, что грех ея разрешен милосердым Богом.

Альфонс обрадовался и умер на руках своей любезной. Тело Альфонса не найдено в его пустыне.

IV. Мертвец

Один Студент маленькаго городка Вилетты, что в полумиле от города Арсиса, будучи уже в престарелых летах, женился на одной молоденькой крестьянке. — Прошел один год и один день после его свадьбы, как Груша, так называлась жена, умерла родами, произведя на свет довольно хорошее дитя.

Студент был уже слаб, и женился, собственно сказать, для того, чтобы только иметь кого-либо для товарищества и для того, чтобы кто-нибудь мог прислужишь ему. Соседи это знали, и злоречивые из них поговаривали на стороне, будто бы родившееся дитя не принадлежало Студенту, прибавляя к тому, что видели покойную Аграфену часто с каким-то высоким мужщиною одетым в черное платье, и что таковыя свидания бывали всегда скрытны. Слухи сии дошли и до Студента, сердце его облилось кровию, но как он был почтителен к памяти всех умерших, а потому и молчал, показывая будто этаго не подозревает.

В девятый вечер после похорон, он, прочтя обыкновенную вечернюю молитву, лег спать; ему представилось что люди говорят правду, и что его покойная Груша точно была не целомудренна, он начал сердиться; в сие время дитя, которое старался он укачать в колыбели, не засыпало и кричало, чем еще более разстроивало смутный дух стараго Студента, он с сердцем закричал, приподнявшись на постеле.

— «Да уснешь ли ты, неугомонное дитя! Замолчи и дай по крайней мере мне заснуть, или чорт тебя возми и с твоей проклятой матерью!»

Только что успел он выговорить сие, как услышал будто что-то покатилось на подволоке, потом глухой шум и наконец время от время какой-то странной крик, котораго не мог он разобрать.

Студент задрожал от страха; сердце его хотело выскочить. Он ясно видел, что несправедливость его обидела душу покойной его Аграфены, кусал себе губы, втайне проклинал свою нескромность; но его раскаяние не помогало, шум на подволоке, стук и крик не уменшались. Старый Студент не знал что делать, он не мог ни кричать, ни встать с постели.

Ночь сия казалась ему веком. Он не думал уже и пережить ее, приготовлял отдать душу свою Богу и от чистаго сердца молился о упокоении души жены его Аграфены, обещаясь отслужить по ней 9 панихид сряду.

Настало утро, шум умолк и наш старик поспешил, встав с постели, и весь покрытый холодным потом идти к дьячку и пономарю их приходской церкви.

Они со вниманием выслушали странное приключение и решительно уверяли, что это была душа покойницы, которая требует поминовения для очищения ее как можно скорее от огня чистительнаго и что, если не удовлетворится ея требование, то она не преминет придти и выдернуть ноги у мужа ея холодными костяными руками, чему множество было примеров.

У стараго студента волосы поднялись дыбом. Он тотчас побежал к Священнику, и заказал ему девять панихид.

К вечеру он возвратился домой несколько покойнее духом; но вообразите страх его, когда в сумерках поднялся на подволоке такой же шум и крик как прошлую ночь. Студент испугался пуще прежняго и стремглав бросился к дьячку, жившему с ним по соседству.

Благоразумный дьячек, тотчас разсудил, что двум человекам не возможно идти к мертвецам и одолеть их, а потому пригласил с собою двух молодых здоровых парней, которые, узнав причину, хвалились, что готовы попробовать силу свою и с самим сатаною.

Студент обрадовался и все четверо бодро пошли в дом, где шумел мертвец, однакож жар их простыл, когда услышали они, что там кто-то на подволоке кидает что-то тяжелое, что кто-то крепко стучит в потолок; а потом, когда услышали крик похожий на визг, то побледнели и решительно сказали, что кто хочет быть жив, тот конечно не должен оставаться в сем гнездилище мертвецов и чертей.

В сие время пришел к Студенту за каким-то делом крестьянин Симон, мужик здоровой, твердый и безстрашный. Хозяин чрезвычайно обрадовался его приходу и тотчас расказал ему свое несчастие. Симон покойно уселся на скамейке и захотел послушать внимательнее шуму и крику производимаго мертвецами.

Посидев около четверти часа, отважный Симон предложил слазить на подволоку и посмотреть что там такое.

Все ужаснулись.

— «Как дядя Симон, — сказал дьячок, — не уже ли ты осмелишься посмотреть на мертвеца, которой может, если только дотронется до тебя пальцем, сделать тебя уродом — помнишь ли ты тетку Орину, которую так избил мертвец, что она не могла и встать; а болынаго Ивана, котораго мой дедушка знал еще тогда когда он был мальчиком; помнишь ли как он захотел узнать мертвеца; которой ломал у него в доме разныя вещи; помнишь ли что с ним случилось? Мертвец дал ему такую плюху, что у него половина зубов выпали. Нет по моему, так лучше идти к батюшке священнику, да посоветоваться или уж совсем бросить дом».

— «Оно хорошо! — сказал Симон, а между тем лучше сходить на подволоку да посмотреть, вот двое парней пойдут за мною, а ты с хозяином останешься внизу».

Симон дал одному из парней в руки свечу, другаго вооружил вилами и сам пошел впереди их, взяв в левую руку полено, а в правую горсть пыли с намерением, если мертвец или кто другой нападет на него, то засыпать ему глаза и тогда начать управляться.

Твердо пошел Симон на подволоку; товарищи следовали за ним не очень близко и безпрестанно озираясь. Только что Симон ступил на верх, как шум умолк. Смельчак и его товарищи долго ходили по чердаку, но не могли увидеть мертвеца и сошли долой.

Между тем хозяин и дьячек, оставшись внизу одни, были, так сказать, без души.

— «Нет на верху ни мертвеца ни чорта», — сказал, входя в горницу, Симон.

— «Уррр! уррр!» — раздалось на потолке туж минуту: дьячек упал на пол и начал креститься; крестьяне, невольные товарищи Симона, побелели как мука; стук сделался еще громче.

— «Ах Господи», — сказал дьячек приподнимаясь, «мертвец не хочет чтобы его видели и сердится за то, что мы осмелились его отыскивать. Нет! нет! я ни за что в свете не хотел бы жить в этом доме; вот уж можно сказать истинное несчастие!»

— «Ты все не то говоришь», — сказал отважный Симон — «надобно опять лезть на верх, но только уж без свечи!»

— «С нами крестная сила!», — вскричали почти в один голос оба крестьянина и дьячек, чтож касается до хозяина, то он молчал и стоял как приговоренной к смерти.

Сколько благоразумный Симон не уговаривал, чтобы кто-нибудь решился идти с ним, но никто не согласился. И так он пошел один.

Только что ступил он на чердак, как шум умолк. Симон облокотился на перекладину и в глубоком молчании начал прислушиваться.

С минуту спустя, шум начался снова и Симон явственно услышал что что-то катается близ ног его. Он тихонько наклонился и начал ощупывать, чтобы это было и тотчас поймал нечто круглое, которое катилось по помосту чердака.

— «Ага! так вот что так здесь шумело, так вот и мертвец!» — закричал Симон.

Четыре его товарища, стоявшие внизу, услышали, что Симон поймал мертвеца, побледнели и думали уже, что наступил последний час их.

Симон сошел вниз и показал им, что он поймал на верху.

Долго никто не осмеливался взглянуть ни на Симона, ни на то, что снес он; наконец они взглянули и увидели, что это была толстая, глиняная фляга круглой формы и крепко закупоренная.

— «Ах Боже мой!», — вскричал Студент, «да это любимая фляга моей покойной Груши; назад тому с полгода или более как она наполнила ее ячменем, желая сделать для меня на зиму питье, но не успела моя голубушка: она захворала, а фляга все стояла на верху. Когда ей покойной было уже очень тяжело, тогда, не помню, за чем-то пошел я на верх и, увидев флягу не заткнутую, закупорил и положил на пол. Добрая моя Груша, это верно она в отмщение моей дерзкой несправедливости, поместилась во флягу и катала ее, доказывая свою невинность и напоминая как она меня любила и заботилась о мне. Но чтож мы будем делать! Как ее принудить выдти?..»

— «Постой сосед», — сказал Симон, «я знаю как ее от сюда выгнать.»

Он положил флягу на пол и чрез несколько секунд фляга быстро сама собою покатилась по полу. Все задрожали, но Симон улыбнулся.

Он взял толстое полено и сильно ударил по катающейся еще фляге. Она развалилась и из ячменной щелухи, разсыпавшейся по полу, выскочила большая крыса, которая тот же час и убежала сквозь щель в подпол.

Хозяин, дьячек и крестьяне стояли разинув рот и не видали света Божия от страха.

— «Ну Г. Студент», — сказал улыбаясь Симон, — «теперь дом твой очищен от мертвецов и шуму более не будет».

— «Но мертвец еще в доме», — сказал Дьячек, — «мы своими глазами видели как он, приняв вид какого-то дымчатаго чертенка с предлинным хвостом и вострыми ушами, скрылся в подпол».

Сколько ни заверял Симон, что это была крыса, которая вероятно забралась к ячменю во флягу, когда оная стояла не заткнута и свила там себе гнездо; и что можно ясно видеть, что студент во время болезни его жены, огорченный и в поспешности закупорил флягу, не выгнав от туда крысы, которая теперь как белка в колесе хотела освободиться, бегала по фляге и катала оную по помосту, но не мог уверить никого.

Студент, скоро после сего, хотя уже шум и прекратился совершенно, продал свой дом и переселился на квартиру.