Помоги проекту - поделись книгой:
Минут через десяток Тужиков, посчитав, что его миссия – миссия доброй поэзии – завершена, сунув под мышку сумку со своими литературными раритетами, ретировался восвояси.
Его приговор был окончателен: «Ничего они в поэзии не понимают. Неучи, и все тут! Сюда больше ни ногой».
Между тем на улице ярко светило солнышко, шумели на площадках детишки, шелестели листики набирающих сок деревьев, лето входило в силу.
– Да ну их, сектантов, неучей этих, хватит, домой пора. Сейчас бы чайку и поспать, устал что-то.
Матвей Ильич, закинув сумку через плечо, поковылял к дому.
И немного о музе
В среду в вечерней эфирной сетке областного телевидения планировался большой разговор с творческой интеллигенцией. К участию в мероприятии приглашены были лучшие литературные силы, люди хорошо известные не только в городе и области, но и за их пределами, это был народ весьма авторитетный и почитаемый. Среди приглашенных был молодой прозаик Семен Мельников-Заозерский.
Семену предстояло впервые выйти в люди со своим творчеством, а потому его волнения и переживания перед эфиром были вполне естественны. Надо сказать, по возрасту Мельников был не так уж и молод, за сорок ему, но вот в среде пишущей братии он вращался чуть более двух лет. Багаж; творческих изысканий Семена был невелик: пара повестей, десятка полтора рассказов, пьеса и куча репортажей в городском «Вечернем вестнике», и тем не менее в писательских кругах он уже был заметен.
Родные, знакомые и близкие Семена о его участии в передаче были осведомлены и у телевизоров сидели задолго до начала эфира. Супруга Семена, Лола Федоровна, ожидая его триумфа на телевидении, накрыла дома шикарный стол, разорилась на бутылочку хорошего сухого вина и пригласила в гости соседей. Она была несказанно рада за мужа и с волнением ожидала начала передачи.
В студии под ярко горящие софиты гостей собралось меньше, чем ожидалось, и речь не о студийных статистах – их как раз было более чем достаточно, – а вот тех, с кем ведущая Анастасия Широкова готова была рассуждать на темы прекрасного и вечного в современной литературе, оказалось всего двое. По разным обстоятельствам несколько гостей не смогли участвовать в передаче, у телекамер сидели лишь известный в области поэт Александр Власов и Мельников-Заозерский. Впрочем, такая ситуация не смутила ведущую, она владела предметом, была готова к разговору и знала, как вовлечь в активную беседу присутствующих.
Передача началась. Власов, для которого такие встречи были не в новинку, чувствовал себя раскрепощенно и уверенно. Минут через пяток сумел избавиться от волнения и скованности Семен. Разговор получался, и, судя по светлой улыбке Анастасии и аплодисментам статистической братии, получался довольно неплохо. Ведущую скрипку в разговоре играл Власов, ему было что сказать аудитории, он хорошо знал классическую и понимал современную поэзию, прекрасно читал стихи, и, что, пожалуй, главное, умел держать внимание аудитории. Семен пока молчал, он улыбался. Он тоже готов был к разговору, и ему уже не просто хотелось включиться в разговор, он просто мечтал об этом.
И его время пришло.
Мило улыбнувшись, Анастасия обратилась к писателю:
– Семен Михайлович, поделитесь, над чем работаете, что получается, а может, что и не так складывается? Расскажите о своем творчестве.
Сказать Семену было что. Он был готов поделиться своими мыслями, переживаниями судьбы героев своих повествований. Душа его рвалась рассказать о ночных бдениях у компьютера, бессонных ночах, литрах крепкого кофе, но… Ведущая, будто ощущая все то, что кипит в мозгах молодого писателя, продолжает:
– Семен Михайлович, поделитесь, как вы находите сюжетную линию, сам сюжет своих произведений, все ли вами берется из жизни, из сегодняшнего бытия, или то, о чем вы пишете, вымысел?
– Спасибо за вопрос, он, пожалуй, и есть то главное, на чем зациклен любой писатель. Конечно, чтобы написать нечто, нужен сюжет. На мой взгляд, единицы способны придумать сюжетную линию, и именно придумать, так сказать, создать ее. Но к чему сочинительство, к чему эти мучения, если жизнь дает множество историй, ситуаций, из которых вполне можно сделать добротное произведение? Нужно только внимание и желание увидеть, понять ту самую ситуацию, которую следует описать, найти, или увидеть и понять конфликтную линию, завязку, так сказать. Естественно, при этом писателю нужна муза, но не помешают взрыв, некий толчок, озарение, молния, если хотите. Вот простой пример. Вы помните мою повесть «У озера»? Да, по лицам вижу, знаете ее, историю о страшном убийстве и исцелении. Так вот. Дело было прошлой осенью. Мы с супругой решили пикник устроить у пруда за городом. Приехали, развернулись. Пока я с костерком возился, Лола моя решила по берегу побродить. Вдруг слышу ее голос: «Сема! Мать твою за ногу, Сема, Сема…» Я бегом к ней. Смотрю, у сосны ямка, а там прикопана живность, собака, видать, и только лапа торчит из земли. Конечно, какой там пикник? Домой поехали. А приехал, не по себе как-то, не могу, вот перед глазами стоит эта собачья лапа, и все тут. Три ночи не спал. Так родилась повесть.
По ходу рассказа Семена у Анастасии вытянулось лицо, на нем появилась растерянность. Но слово не воробей, об «энтакой матери» сказано в прямом эфире и при ней. Ведущая была опытным человеком, быстренько смекнула, что к чему, и решила продолжить беседу с Мельниковым. Скандал в эфире – это тоже польза, рейтинг передачи только возрастет.
– Так что, Семен Михайлович, ваша Лола еще и ваша муза? И часто она толчки такие вам дает?
Студийная аудитория притихла. Что-то будет? А Семен и не замечал подвоха в голосе Анастасии, он был честен, искренен и говорил именно то, что хотел сказать.
– Да, моя Лола прекрасная помощница в творчестве, она много читает, знает новинки литературы, вычитывает, поправляет меня. Может, мне и не все и не всегда нравится, что она говорит, но выводы после бесед я делаю всегда. И, как правило, выводы верные, и произведения в итоге неплохо получаются, достаточно добротные, так что жене я многим обязан. Кстати, к вопросу о сюжетах. Как-то в прошлом году, где-то под осень, соседи мои решили ремонт сделать в квартире, сами понимаете, ремонт, потоп и пожар для соседей всегда одинаково проблематичны. Так вот, вышла моя Лола на лестничную клетку, а там все завалено дверьми, железками какими-то, мешками с цементом и прочим. В темноте она споткнулась и грохнулась. Слышу, кричит: «Семен, Семен, зараза, ты где? Спалю сейчас все здесь, бегом ко мне, милицию вызывай и скорую!!!» Все, конечно, обошлось, и с соседями замирились, и скорую не пришлось вызывать – царапиной все обошлось. Но вот истошный голос и фраза «спалю сейчас все тут» просто в мозг впечатались. Три ночи не спал, сновидения разные мучили, а в итоге рассказ вышел, небольшой, но очень такой эмоциональный, резкий, о добре и зле, о несправедливости. «Страшная правда» назвал я его. Пока не опубликован, но в планах есть. Или вот еще…
Опытный Власов, слушая Семенов монолог, все больше и больше грустнел и нервничал. Он понимал – простой, открытый и бесхитростный мужичок с псевдонимом Заозерный медленно, но очень уверенно роет себе яму. Он пытался ногой достучаться до ботинка Семы, но куда там! Мало того что молодой прозаик сидел от него далековато, он еще и ни на кого не обращал внимания, все говорил и говорил. Остапа явно несло.
– Или вот еще. Летом мы с Лолой…
По лицу ведущей было понятно, откровения мастера пера Семена веселят ее и уже нисколько не смущают, но скоро, видимо, и она поняла: надо спасать ситуацию. Люди ведь впрямую смотрят на монолог этого чудака и не понимают, о чем он лепечет. У главной камеры уже минут пять гримасничал выпускающий редактор. Надо было завершать эфир, что она и сделала. Причем надо отметить, сделала это мастерски, вроде как и ничего не случилось.
– Стоп, стоп, стоп, уважаемый Семен Михайлович. Вы так много и интересно рассказывали, остановитесь, пожалуйста. Это не последняя наша встреча, мне кажется, нам стоит сейчас остановиться, а вновь встретившись, и, я уверена, это произойдет, вы вновь покажете нам удивительный мир писательского творчества.
Умела Анастасия работать и с аудиторией, да и с собеседником, в этом ей не откажешь.
Через пяток минут эфир был завершен. Статисты потянулись к выходу. Власов ушел по-английски, ни с кем не прощаясь. Техники, операторы и прочий студийный люд оперативно приводили аппаратуру в исходное положение, жизнь продолжалась. Семен приходил в себя. Так долго, пространно и горячо он давно не говорил, он чувствовал усталость и разбитость.
– Я что-то не так говорил?
– Все нормально, Семен Михайлович, все хорошо, Анастасия, взяв Семена под руку, вывела в холл.
– Вы передохните, перекурите, если есть желание, о следующем эфире мы договоримся. Люди поняли ваше откровение, вы ведь видели их реакцию? Спасибо, всего доброго.
Ведущей предстояло еще получить порцию не совсем ласковых слов от руководства, она это знала, но расстраиваться было некогда. Дела, дела. Да и что, собственно говоря, произошло? Выговорился в эфире человек, хороший человек, но уж больно бесхитростный, простак, одним словом.
Легкой походкой, с улыбкой Анастасия направилась к редактору.
Семен Михайлович, все еще переживая и не очень понимая, что он говорил в эфире, шел домой. Вот он, его светящийся всеми окнами дом, вот она, его любимая Лола, его единственная и ненаглядная.
Ненаглядная встретила его, скажем откровенно, неласково. В дверях она одну за другой отвесила мужу несколько увесистых пощечин.
– Это тебе за «мать твою», а это за «заразу», а это вот за прочую гадость обо мне! Нашел себе музу, сучонок драный. Вот чемодан. Прочь с глаз моих!
Так закончился этот обещавший много радости молодому писателю день.
Семен Михайлович надолго исчез из города. Друзья, близкие его недели две пошушукались, поехидничали, и все забылось. Лола Федоровна тосковала чуть дольше, но и она успокоилась – жизнь продолжается, и от этого никуда не денешься.
Между тем спустя пару лет внимание читателей, писательского актива и критиков области привлекло творчество некого Антона Берегового. Книги его раскупались, едва поступив в продажу. Газетчики соревновались, кто быстрее опубликует анонс очередных творений писателя. Выступал он по радио, на крупных литературных конференциях и прочее. Вот и областное телевидение приглашает Берегового на творческую встречу. Вести передачу должна была та самая Анастасия. Она, кстати, была уже не просто Анастасия, а выпускающий редактор Анастасия Павловна. Каково было ее изумление, когда в холеном, уверенном в себе и очень симпатичном мужчине она узнала Мельникова-Заозерского. Да, да, того самого молодого писателя, который своими пассажами в прямом эфире чуть не лишил ее работы, ввел в ступор телевизионное начальство и смутил не одного телезрителя.
– Семен Михайлович, вы ли это?
– А что, сильно изменился?
– Да не так чтобы очень уж внешне поменялись, но вы явно не Заозерский.
Писатель усмехнулся:
– Приятно, что вы и псевдоним мой не забыли. Да, это я, но, как говорят, в другом формате.
Анастасия хитро прищурилась, слегка потянулась к уху собеседника и тихо, с хрипотцой в голосе спрашивает:
– А муза, муза ваша где?
– Кстати, познакомьтесь, вот моя муза, а по совместительству спутница жизни. Представляю – литературный редактор Мариночка Ковалева. Я думаю, вы позволите участвовать Марине Михайловне в разговоре?
Встреча с писателем прошла на ура, по-другому и не скажешь. Два часа пролетели как одна секунда. Действительно, это был не тот прежний Семен. Телезрители увидели абсолютно другого человека – умного, мыслящего. Человек этот рассуждал как-то по-особому весомо и умно, улыбался, много и вполне уместно шутил. В нем чувствовались некая притягательная внутренняя сила и мощь.
Муза его, улыбаясь, сидела рядом. Она ни слова не промолвила во время передачи, но ее присутствие было уместно и естественно, чувствовалось, что энергия именно этой женщины питает и заряжает писателя, все понимали, что она, именно она источник его творческой силы.
Муза – она и есть муза.
Поликлиника
Точный адрес учреждения, где я предлагаю вам побывать, не так уж и интересен, ситуация везде примерно одинаковая. Только не думайте, что буду рассказывать о дороговизне лекарств, непрофессионализме врачей и прочее, прочее, ни в коем случае, этих причитаний мы с вами наслушались уже по горло.
Просто давайте улыбнемся и увидим себя со стороны на месте моих героев.
Регистратура.
В этом замечательном месте в будни всегда людно. Утро ли, полдень, вечер ли, народная тропа сюда не зарастает.
– Милочка, к Ольге Ивановне мне бы… Как в декрете? И что делать, у нее я наблюдалась… Нет, к заведующей не пойду… А родит Олечка, так и вовсе уйдет, как вы думаете? Как не знаете? А надо бы. А мне что делать…
– Девушка, мне бы книжку медицинскую…
– К лору на завтра, будьте добры… Хорошо, тогда на пятницу…
– А к окулисту есть очередь? Тогда на субботу, на утро…
Женщинам, что на регистрации сидят, достается. Жаль их порой. Им бы молока за вредность да сорок пять суток отпуска, так нет же, льгот нет, и социалка у них как у всех. А вы посмотрите на их лица. С утра такие хорошенькие. Улыбаются. Чистенькие, аккуратные блузочки, халатики крахмальные, косыночки. Невольно и посетитель улыбнется. Пройдет пара-тройка часов бесед по телефону и через окошечко, и все, улыбка уже усталая, глазки не такие веселые. Устали девчата. А ты попробуй вот так вот целый день с нами, бестолковыми.
– Мамаша, да где же я вашу медкнижку возьму, нет ее здесь, нет…
– Как нет, а где?
– А в руках у вас что?
– Фу ты, господи, книжка… от самого дома в руке несу… Прости меня, доченька, совсем старой стала. Ну, я пойду…
– А к кому вы записаться хотели?
– Кто, я? Ах ты, мать честная, так я же к терапевту нашему, как ее…
– И мне книжечку, пожалуйста.
«И такая дребедень целый день, целый день», – нет, не я это сказал, от Корнея Чуковского это.
В раздевалке тоже не скучно.
– Мужчина, шапки не берем. Ну как куда, вот в авоську и положите. Да не помнется, не переживайте…
– Простите, я мобильник в куртке оставил. Какой номерок? Да куртка такая новая, ее жена мне еще купила. Вот номерок, 254. Да это не моя куртка, моя вон рядом с оранжевой, мне ее еще супруга купила…
Разделся посетитель, чуть волосики поправил у зеркала – и с книжкой к лифтам. Вроде и здесь суета, но присмотришься – порядок: вот ты, вот за тобой, а вот перед тобой. И гордишься за своих собратьев, народ за годы советской власти к очередям привык, мама не горюй! Кстати, очередь – это великая штука, не побоюсь сказать – это школа жизни. Потому и любят у нас люди очередь, бурчат на нее, негодуют, но любят.
Вы заметили, в очереди формируется особое человеческое чутье, по себе знаю. Все твои рецепторы здесь, у лифтов, работают особенно напряженно, потому здесь и порядок, и все ясно. Чуть глаз влево скосил – здесь никто не прорвется, чуть вправо – ага, вот по стеночке дама потиху вперед протиснуться пытается, вроде меня и нет. А я ей раз – шажок вправо. Все. Никуда не денется, будет стоять. Как учуял запах дореволюционного дезодоранта с гвоздикой, будь бдителен, где-то рядом дама с большим и трудным прошлым, не наступи ей на ногу, будет скандал.
Очередь двигается. Чуть ближе к лифтам, не зевай, на табло смотри. Вот первый вниз идет. Ага, туда четверо войдут. Второй не работает. Грузовой тоже вниз, туда шесть человек входят. Нет, нет, не входят, они уже вошли…
– Ой, ой, ой, погодите, я сейчас, я легонькая.
В совсем нехилый, но уже дружный коллектив врывается воздушное существо. Существо это действительно воздушное, но оно, увы, уже седьмое по счету.
Лифт не едет.
Я почему назвал тот коллектив нехилым. Трое пожилых мужчин, эдак по центнеру с гаком каждый, причем у одного гак был где-то кило под двадцать. Три симпатичные дамы, также не из пушинок. Ну что тут скажешь. Одна из дам, что стоит рядом с лифтовым пультом, заметила:
– Здесь, в общем-то, на табличке написано – не более шести человек, а вы уже седьмая.
Ответ воздушного существа был ожидаем:
– Да что вы, лифт меня даже не заметит, я же пушинка, поехали.
Но лифт все же ее приметил и явно не торопился двигаться.
Стоим.
– Гражданочка, а не соизволите ли выйти, действительно, вы ведь последняя в лифт вошли, – молвил седой с аккуратной бородкой мужичок, это тот, который под сто двадцать кило.
– И не подумаю. А может, вы выйдете, в вас весу три таких, как я, и животик вон какой, я в лифт едва протиснулась, вот из-за вас, товарищ, лифт и стоит. И вообще, мы вместе в очереди стояли, могли бы и пропустить женщину.
Это был удар ниже пояса. Мужчина с бородкой чуть нахмурился, посуровел, но, видать, умный человек и язвительный, знает свои недостатки и умеет их достойно защищать.
– Во-первых, про живот. Да будет вам известно, дорогая моя, у мужчины все, что выше колен, – это грудь. Да, да, именно так. Мой вес здесь вообще ни при чем, вы последней вошли, вы и должны выйти. И, во-вторых, могли бы возраст уважить. Вообще-то по сравнению со всеми здесь находящимися вы еще очень молоды, могли бы и пешочком, пешочком по лесенке. Раз, два, раз, два…
– Вот предложил! Да рентген этот на восьмом этаже, раз, два… Вы сами туда побегайте, – немедленно отреагировала девушка.
– А что вам рентген, я и так насквозь вижу, у вас все нормально, маленько анорексией попахивает, а так все в норме, будете жить долго и счастливо, только каш да мяса больше кушайте.
Тут уж очередь заволновалась:
– Завязывайте вы эту дискуссию, лифт уже десяток минут стоит, а вы все пикируетесь, ехали бы поскорее, вон очередь какая. Завязывайте.
Что же, и так бывает. Но большей частью народ в поликлинике мудрый, неспешный, все же здесь лечатся. Спокойнее бы надо, спокойнее.
По этажам все отлажено и отработано до мелочей.
Вот лабораторное отделение. Так и хочется назвать это место сердцем, сосудами и кровью поликлиники. Но не только, оказывается, здесь же, пардон, моча, слюна и прочее. В кабинетах все стерильно, чисто и очень светло.
– Следующий… Прошу… Закатываем правый рукав… Работаем кулачком… Следующий… Прошу…
– Почему без бахил… Следующий…
– А вот это в литровых банках не носят, в такие банки салаты осенью закручивают, а не мочатся. В аптеке купите упаковку и несите. Следующий.
Кстати, мозг и сердце здесь же рядом изучают, в соседнем крыле здания. Все рядышком. Здесь тебе и электрокардиограмму сделают, и УЗИ. Все посмотрят, и сердце, и сосуды, и печень с почками, и прочее, прочее. Здесь тоже тишина, покой, стерильная чистота, ну и очередь, естественно.
Поделиться книгой: