Помоги проекту - поделись книгой:
– О, мне это известно,- кивнул доктор Тогол,- поэтому я принял некоторые меры предосторожности.
– Какие же именно? - хихикнул Скиннер, наслаждаясь ситуацией.- Вы позабыли, ведь этот мир - мой.
– У вас нет никакого мира.- Тогол, нахмурившись, смотрел ему прямо в лицо.- Все вокруг - лишь туманное отражение в зеркале. Вот к чему приводит мания величия, доведенная до абсурда. В древние времена конкистадоры и короли окружали себя портретами и изображениями, восхвалявшими их триумфы, требовали возведения статуй и пирамид - памятников своему тщеславию. Слуги и рабы пели им хвалы, священники возводили храмы во славу их божественной сущности. Вы сделали то же самоеи даже больше, но все это долго не продержится. Человек не остров. Самые высокие храмы рушатся, самые льстивые приверженцы обращаются в прах.
– Вы отрицаете, что дали мне бессмертие?
– Я дал вам то, что вы хотели, то, что имеет каждый, ктогонится за властью,- иллюзию собственного всесилия. Храните еена здоровье. Но если вы попробуете меня остановить…
– Именно это я и собираюсь сделать.- На лице СьюардаСкиннера опять появилась улыбка.- И сию минуту…
– Скиннер! Ради бога.
– Вот именно! Ради меня…
Продолжая улыбаться, Скиннер опустил руку в карман куртки и вытащил предмет, который он взял из музея.
В сумерках сверкнуло пламя. Тишину разорвал короткий резкий звук, и доктор Тогол упал с пулей между глаз.
Скиннер кликнул Скиннера, который стер крохотную струйку крови на полу террасы. Два других Скиннера унесли тело.
И жизнь продолжалась.
Она будет продолжаться вечно, ей не грозит вмешательство извне. Скиннер был в безопасности в мире Скиннеров. Он мог свободно строить дальнейшие планы.
Конечно, доктор Тогол был прав. У него мания величия. Нужно смотреть правде в лицо. Скиннер это признавал. Ему было легко в этом признаться, потому что он не был сумасшедшим, он был лишь реалистом, а реалист всегда признает истину - то что человеческое эго - самодовлеющая величина. Как это просто для сложного человека!
Но даже Тогол не понимал, насколько сложен Скиннер. Настолько сложен, что может строить дальнейшие планы. Он их уже давно вынашивал.
Бессмертие и независимость здесь, в его собственном мирке - это только начало. Предположим, что бесконечные возможности заселить миры Галактики Сьюардами Скиннерами будут реализованы до конца, до неизбежного конца каждого нового мира.
На это потребуется время. Но ведь перед ним бесконечность. На это потребуются усилия. Но ведь бессмертие перечеркнет усталость. У него в руках будут и способы, и средства, в конце концов он получит и то и другое. Постепенно его планы претворятся в жизнь, и тогда в Галактике не останется никого, кроме господа бога… Скиннер, лишь Скиннер во веки веков. И да будет так!
Скиннер сидел на террасе, уставясь в пространство. Темнота окутывала землю. Неясный план постепенно приобрел четкие очертания в его мозгу восприимчивом, бессмертном мозгу, который будет работать вечно.
Конечно, существует способ и очень простой. Скиннеры-ученые будут трудиться, разрабатывая детали. А с его средствами нет ничего фантастичного или невозможного. Все будет очень просто. Нужно лишь создать мутанта, микроорганизм, вирус, обладающий иммунитетом, а затем разбросать его на кораблях по основным планетам Галактики. Человеческая жизнь, животная и растительная жизнь - все погибнет в этом вихре. Навсегда, во веки веков - и да будет так!
Быть самым богатым человеком в мире - ну и что? Самым мудрым, самым сильным, самым могущественным - тоже недостаточно. Но быть единственным человеком - во веки веков…
Сьюард Скиннер засмеялся.
И вдруг совершенно неожиданно его смех перешел в визг.
Скиннер визжал. Этот визг слышался по всему миру. Он эхом отдавался в музее, в апартаментах смотрителя, нарастал на улицах, где охрана несла караул, раздвинул рот спящего шофера, разом вылетел из уст всех Скиннеров, которые вдруг оказались там.
И Скиннер, который сидел на террасе, тоже оказался там. Доктор Тогол в свое время действительно принял меры предосторожности и действительно отомстил. И он это сделал так просто!
В склепе, где настоящий Сьюард Скиннер плавал в ледяном растворе, сохранявшем его в состоянии гибернации, он подготовил все для того, чтобы температурный контроль отключился.
Доктор Тогол не уничтожил труп в подземелье. Он сохранил тело, оно было живым, и сейчас оттаивало, а вместе с этим к нему возвращалось сознание. Это было сознание настоящего Сьюарда Скиннера, который проснулся в черном, булькающем чану лишь для того, чтобы задохнуться и, поперхнувшись, умереть.
И потому, что к нему вернулось сознание, все его клоны связанные с этим телом, осознали то же, что и он, испытали шок и страшные ощущения, пока исчезали искусственные блоки памяти и части вновь превращались в целое.
Через минуту то, что было в склепе, погибло. Но погибло не раньше, чем все Скиннеры испытали предсмертную агонию, которая для них никогда не кончится, ибо они, клоны, были бессмертны.
Визг Сьюарда Скиннера смешался с визгом всех до единого Скиннеров в его мире - и этот визг будет длиться во веки веков!
Майкл Коуни. Р/26/5/ПСИ и я
– Когда вы в последний раз выходили из своей комнаты?
Его губы двигались: толстые губы, не чувственные, но слегка надменные. В выговоре ощущалась какая-то цепкость, словно он пробовал на вкус каждое слово, отметая всякий словесный мусор, прежде чем его речь достигнет ушей слушателей. Губы гармонировали со всем его лицом, широким, круглым и как следует откормленным. Он источал добродушие. Это был человек, умевший заводить друзей и правильно подбирать выражения в разговоре.
– Когда вы последний раз выходили из своей комнаты?
Его глазки, поблескивая между складок плоти, добродушно рассматривали меня. Они как бы говорили, что мне не о чем беспокоиться.
И я им поверил, так как это был путь наименьшего сопротивления.
– Кажется, в прошлом месяце, - ответил я.
– Время утратило всякое значение? - он сочувственно кивнул мне.
На его покрытом кожей письменном столе лежала только одна папка - мое дело, и, открыв ее, он стал перелистывать страницы. Он начинал лысеть; я это заметил, когда он наклонил голову при чтении, - я еще задал себе праздный вопрос, беспокоит ли его это.
– Что вас беспокоит? - спросил он, сверхъестественным образом переиначив мои мысли. - Рождаемость, перенаселенность. Марс, проблема питания? Когда вы сидите в своей комнате, появляется ли у вас ощущение, будто вас заперли? Что-то давит?
– Нет, - чистосердечно ответил я.
– Почему же вы тогда не выходите на улицу? - спросил он.
В его прямоугольном кабинете стены были желтые, а потолок - зеленый, и за спиной этого человека синело распахнутое окно, откуда открывался вид на крыши, теряющиеся в бесконечной дали.
– Так почему же вы не выходите? - спросил он.
– Видимо, потому, что не хочу. - Я не думал, что такой ответ его удовлетворит, но он зеленой шариковой авторучкой сделал пометку в лежавшей перед ним папке.
– При выборочной проверке на пульте управления Центральной выяснилось, что ваша дверь не открывалась вот уже два месяца. Вас нашли в кресле, рядом с горой еды, и 3-V был отключен. Поставили диагноз "хроническая апатия", я думаю, правильный диагноз, и привезли вас сюда.
– Чертовы стукачи, - пробормотал я так глухо, чтобы он не расслышал. Он-то был ничего, а вот Центральной я на дух не брал. Повсюду суют свой нос!
– Большой город, - продолжал он. Его звали Форд; это имя украшало маленький пластиковый значок на куртке. - В большом городе почувствовать одиночество проще простого. Людям, кажется, наплевать… Сколько вам лет, Джонсон? Тридцать? Тридцать один? Вы еще так молоды, что можете иметь друзей.
Я издал горький смешок. У меня были друзья! Те, что живут за ваш счет, пьют все, что у вас есть, захватывают все, что вам принадлежит, и доводят вас до безумия бесконечным нытьем по сверхпустяковым поводам.
– Я вполне удовлетворен обществом самого себя, - холодно заметил я.
Он как-то чудно поглядел на меня, приподняв одну бровь.
– Странно, что вы так сказали.
– Странно?
– Я так часто слышал эти слова от людей, сидевших на том самом месте, где сейчас сидите вы. Они говорили мне - по-видимому, совершенно искренне, - что они очень счастливы в обществе самих себя. Когда-то я им верил. Я отпускал их, предоставлял их самим себе, и через какое-то время они кончали жизнь самоубийством. Я знаю, бессмысленно говорить вам, чтоб вы взяли себя в руки, а потом отослать вас домой. Вы нуждается в лечении.
– В лечении? - нервно повторил я. До меня доходили слухи о Восстановительном центре для потенциальных самоубийц, о домах, где их объединяют в коллектив и вынуждают состязаться друг с другом - кто кого превзойдет, пока власти в мудрости своей не решат, что у этих людей вновь восстановлен интерес к жизни. Для меня это было бы невыносимо.
– Нет, только не Восстановительный центр - это уже последнее средство, и если я помещаю туда человека, значит, я потерпел поражение. Нет. За последнее время в этой области произошли кое-какие изменения, появились средства более гуманные, чем Восстановительный центр, и я предлагаю вам стать… гм… подопытным кроликом в серии испытаний, которые я провожу. Мне приятно сообщить, что успех обеспечен на сто процентов… Я собираюсь на какое-то время снабдить вас компаньоном. Кто-то должен поднять вам настроение. И запомните, что успех в лечении зависит главным образом от вас. Если вы не будете ладить с другими, то боюсь… - Он насмешливо ухмыльнулся, будто имел дело с душевнобольным.
Дверь отворилась, и в комнату вихляющей походкой вошла хорошенькая медсестра. Я тотчас же спросил себя, не она ли моя компаньонка, но надеяться на это было уже слишком.
– Уильямс, медсестра, - представил ее Форд. - Идите с ней, она вас протестирует. И, пожалуйста, не беспокойтесь, это нужно только для того, чтобы подобрать вам идеального компаньона.
За считанные минуты моя голова стала похожа на голову Медузы Горгоны на ней сплелись электроды. Уильяме в совершенстве знала свое дело.
…Я снова лежал в кресле и блаженствовал. Хорошо было вновь оказаться дома, в своем уголке - в нише уютно белеет невключенный экран 3-V и в комнате царит гробовая тишина.
Стук в дверь. Что-то уж слишком скоро? Я взглянул на часы и с легким удивлением обнаружил, что недвижимо просидел почти пять часов. Пора было обедать. Я нажал на кнопку доставки, и за дверцей едоматики послышался звон. В воздухе запахло чем-то вкусным.
В дверь продолжали стучать. Я со вздохом предоставил едоматику самой себе и устало поднялся с кресла. Открыв дверь, я увидел в коридоре высокую фигуру, всю в темном, с на редкость невыразительным лицом. В наше время таких хоть пруд пруди, но это лицо было особенно невыразительным.
– Р/26/5/ПСИ, - доложил посетитель. - Я ваш компаньон и верю, что мы с вами чудесно поладим. Может, вы станете называть меня Боб, мистер Джонсон?
Я не назвал своего имени - мне не очень улыбалось, чтобы со мной фамильярничал какой-то проклятый робот.
– Входи, - сказал я коротко и недружелюбно.
Он повиновался, но что-то в его манере держаться тотчас же вызвало у меня раздражение. Он уверенно прошагал в комнату и молча осмотрелся по сторонам, словно был здесь хозяином. При этом вид у него был страдальческий, словно в воздухе пахло чем-то прогорклым.
Затем пересек комнату и сел в мое кресло.
Только потом я осознал, что мне нужно было сразу же дать ему отпор. В конце концов, он был лишь машиной. Мне бы следовало самым тактичным образом заметить, что он занял мое кресло. Я уверен, что он бы охотно встал.
Вместо этого я рассвирепел и сел в другое кресло, пылая ненавистью к роботу.
– Надеюсь, мы с вами поладим, мистер Джонсон, - вежливо повторил он, рассеянно открывая дверцу едоматики и вытаскивая тарелку с мясным пирогом. Я и не знал, что роботы едят.
– Так это для тебя дело привычное, да? Я имею в виду - расхаживать туда-сюда и поднимать настроение у людей? Надо полагать, в тебя каждый раз вводят новую программу в соответствии со вкусами очередного клиента? - Я хотел напомнить этому типу, что самим своим существованием он обязан человеку.
– Это правда. Я запрограммирован на то, чтобы общаться с потенциальными самоубийцами наиболее эффективным образом, учитывая наличие у данного индивидуума интеллекта или отсутствие оного.
Он замолчал, а я весь вскипел от злости, услыхав такую бестактную формулировку. Довольно долгое время я сдерживал себя, а он, казалось, не хотел ввязываться в разговор.
Внезапно робот повернулся ко мне.
– Я думаю, мы с вами поладим, - сказал он.
Потом опять наступила томительная пауза.
Я ждал, что он будет душой общества, что он начнет острить, подшучивать надо мной, покровительственно похлопывать по спине, - и при мысли об этом содрогался от страха. Однако неестественная тишина была и того хуже. Я, так сказать, не получал по векселям. Я ждал от него действий, а этот робот, похоже, страдал еще более хронической апатией, чем моя.
Но вот он вздохнул, вжался в кресло и лениво отворил дверцу, скрывавшуюся у него под нагрудным кармашком. Я удивленно наблюдал за тем, как он перевел на маленьком пульте ручку в положение "минимальная мощь", закрыл створку и расслабился.
Он сам себя отключил! Я толчком подвинул свое кресло поближе к нему и толкнул его под ребро.
– Эй! - крикнул я роботу прямо в ухо.
Через изрядный промежуток времени его рука, словно при замедленной съемке, нервно сдвинулась с подлокотника, поползла по телу, нащупала створку и повернула ручку, установив стрелку на "максимально" мощи".
Глаза его тотчас открылись, и он выпрямился.
– Да? - мгновенно отреагировал он.
Я позабыл, что хотел сказать. Он буравил меня глазами, и выражение лица у него было точь-в-точь как у Форда, психоаналитика, - бдительное, но дружелюбное.
– А я и не подозревал, что роботы едят, - наконец еле слышно выговорил я.
– Конечно, в этом нет нужды, - ответил он. - Но когда вращаешься в обществе, к чему не привыкнешь! Да это еще что! Меня сконструировали так, что я умею оценить вкус пищи. Пирог был восхитительным!
– Я рад, что он пришелся тебе по вкусу, - ледяным тоном произнес я. - А я-то сам собирался им полакомиться.
– О, извиняюсь! - воскликнул он. - Боюсь, что по части этикета я не очень сведущ.
Он нажал кнопку едоматики и вскоре вытащил из желоба доставки и вручил мне тарелку с сандвичами, тут же схватив один из них и забросив его себе в рот.
– Послушай, - сказал я, пытаясь говорить как можно более спокойным тоном. - Покуда ты здесь, у меня, не мог ли бы ты отказаться от этой привычки? Я не возражаю, чтобы ты подключался к сети для перезарядки, конечно, не в часы пик, но еда - продукт дефицитный. Пойми же, мы с тобой съели все, что мне положено на сегодняшний день!
Вы думаете, я заметил у него хоть какие-то угрызения совести? Ничего подобного!
Я пошел спать в еще более угнетенном состоянии, чем когда-либо, и прескверно провел ночь. Каждый раз, просыпаясь, - а это было частенько - я слышал жужжание, подобное монотонному храпу - мой робот подзаряжался.
Проснувшись, я только через десять минут вспомнил о существовании Р/26/5/ПСИ. Я лежал в постели, рассматривая трещины на потолке. Я всегда позволял себе роскошь по утрам около часа проводить в воображаемом мире.
Однако это длится недолго. Я должен сделать над собой усилие, чтобы встать, пойти в туалет и одеться, - иначе я могу проваляться в постели целый день.
Больше всего меня угнетала бесцельность моего существования. Вставал я, повинуясь только самоконтролю, - с тем же успехом я мог бы валяться в постели. Делать было совершенно нечего.
Когда я, рассматривая неровные треугольные трещины на потолке, начал сочинять свою первую сказочку на эту тему, я вдруг вспомнил о роботе, который, наверное, все еще сидел в моем кресле. Я постарался сконцентрировать внимание на трещинах, но ничего хорошего из этого не вышло. Я по-прежнему думал о роботе и хотел узнать, о чем думает он.
Или он совсем не думает, а просто отключился и лежит себе в кресле обесцененная модель устаревшей конструкции, и на него только зря тратят общественные фонды?! Я взволновался не на шутку. Он бы должен по меньшей мере принести мне завтрак в постель.
– Что ты там поделываешь? - крикнул я ему через ширму, которая отделяла мою кровать от остальной части комнаты.
– Разглядываю трещины на потолке, - ответил он. Кровь бросилась мне в лицо. Вчера вечером он уже вызвал у меня такой приступ ярости. Я сидел в "гостевом" кресле, а он - в моем, и внезапно я заметил, что он постукивает кончиками пальцев по обивке кресла. Я чуть было не поднял голос протеста, когда обнаружил, что сам постукиваю кончиками пальцев по обивке, и уже довольно давно! Этот ублюдок передразнивал меня!
Поделиться книгой: