Джамбул Джабаев: Приключения казахского акына в советской стране

Джамбул Джабаев:

Приключения казахского акына в советской стране

(Статьи и материалы)

Константин Богданов

Аватар Джамбула

(вместо предисловия)

Весной 2009 года в российских СМИ промелькнуло сообщение о том, что в Санкт-Петербурге на памятнике Джамбула, что стоит в переулке его же имени, появилась трещина[1]. Бронзовый акын с домброй в руках был поставлен в сквере в переименованном в его честь переулке в 2003 году, к 300-летию Петербурга, и служил с тех пор своеобразным аттракционом для местной детворы, демонстрировавшей на нем навыки скалолазания. Последние, судя по всему, и стали причиной трещины, внесшей в дальнейшую судьбу монумента элемент непредсказуемости. Событие, постигшее оскульптуренного Джамбула, можно счесть при этом символическим. Тучи над Джамбулом сгущались и раньше: в 1997 году топонимическая комиссия комитета по культуре правительства Санкт-Петербурга приняла решение о возвращении переулку Джамбула его исторического названия Лештуков, существовавшего с 1780-х по 1952 год и происходящего от фамилии лейб-хирурга Елизаветы Петровны Ивана Ивановича (Иоганна Германа) Лестока, владевшего здесь некогда участком земли. Решение комиссии было подписано губернатором В. А. Яковлевым, но под давлением казахской диаспоры города, засыпавшей комиссию протестующими обращениями, было отменено, и переименование не состоялось. Переулок остался переулком Джамбула[2]. Сегодня ничто не мешает задаться вопросом, надолго ли, но можно быть уверенным, что если питерская топонимика и впредь сохранит имя Джамбула, то причиной этому будет не столько память о казахском аэде, заслужившем свое место в истории города стихотворением о подвиге ленинградцев в годы блокады («Ленинградцы, дети мои»), сколько дипломатические реверансы России и Казахстана, сопровождаемые обоюдным признанием своих культурных героев.

Пересмотр идеологических и культурных ценностей затронул после перестройки конца 1980-х — начала 1990-х годов едва ли не все аспекты советской истории. Применительно к Джамбулу о таком пересмотре говорить еще рано — личность поэта по-прежнему окружена догадками, препятствующими созданию взвешенной биографии одной из знаковых фигур советской культуры. Настоящий сборник статей задумывался как опыт посильного приближения к такой биографии со стороны русскоязычной репрезентации Джамбула Джабаева. Пользуясь современными интернет- и киноаналогиями, можно сказать, что речь в данном случае идет об аватаре Джамбула — о том образе, который создавался и предъявлялся советской идеологией к его русскоязычной адаптации. Но каким был Джамбул на самом деле? Каким был казах Джамбул — акын, о котором хорошо известно, что он не знал русского языка[3], но плохо известно то, что он действительно знал и о чем он действительно пел?

«Открытие» творчества казахского аэда для советского читателя связывается с именем Павла Кузнецова, опубликовавшего в 1936 году первые переводы песен Джамбула. Но Джамбул не был единственным открытием Кузнецова. За два года до появления в газете «Правда» публикации песни Джамбула «Моя родина» в Алма-Ате в переводе Кузнецова был издан сборник произведений еще одного казахского аэда по имени Маимбет. Тематически и стилистически песни Маимбета, славившего Сталина и клявшего «врагов народа», вполне схожи с песнями Джамбула в последующих переводах того же Кузнецова и еще одного активного пропагандиста творчества Джамбула Константина Алтайского[4]. Однако в 1938 году цитаты из произведений Маимбета, как и упоминания его имени, из печати исчезают и больше нигде — ни в историко-научных трудах, ни в сборниках казахского фольклора и литературы — не фигурируют. Объяснение этому исчезновению дал литературовед и переводчик Александр Лазаревич Жовтис (1923–1999), долгие годы работавший в вузах Алма-Аты и хорошо знавший литературное окружение Кузнецова и Алтайского[5]. По утверждению Жовтиса, от имени Маимбета писал не кто иной, как Кузнецов, самого же акына с таким именем никогда не существовало. Мистификация стала рискованной, когда Маимбет удостоился заочного внимания властей, после чего искомый акын нежданно-негаданно исчез, «откочевав», по покаянному объяснению Кузнецова, с родственниками в Китай[6]. Свидетельство Жовтиса поддерживается воспоминаниями композитора Евгения Григорьевича Брусиловского (1905–1981), плодотворно работавшего с 1933 года в различных музыкальных организациях Казахстана[7]. Историю, рассказанную Жовтисом, Брусиловский дополняет важными подробностями, проливающими свет на еще одну причину появления Джамбула в советской культуре Казахстана — празднование декады казахской литературы в мае 1936 года:

В 1935 году в «Казахстанской правде» была опубликована великолепная поэма акына Маимбета «Песнь о Асане Кайгы» в русском стихотворном переводе Павла Кузнецова. Это было, в некоторой степени, событие. Таких удачных переводов раньше не было. <…> Через некоторое время в «Казахстанской правде» появилась вторая стихотворная поэма Маимбета «Сказание о Жеруюк» в переводе П. Н. Кузнецова. <…> Опять было много высказываний и впечатлений. Но тут прошла волнующая весть о предстоящей в мае 1936 года декаде казахской литературы и искусства, и все другие события сразу отошли на задний план. Казахское искусство и литература впервые в истории будут десять дней в центре внимания столичной общественности. Повод для волнения более чем достаточный. Прошли уже в напряженном труде первые месяцы 1936 года, когда пришла из Москвы телеграмма Л. И. Мирзояна, обязывающая срочно найти акына Маимбета, привести его в порядок, хорошо одеть и включить его в состав делегации Казахстана с тем, чтобы он сочинил поэму в честь Сталина с русским переводом П. Кузнецова. Организационными вопросами декады занимался зампред Совнаркома Алиев. Он немедленно созвал совещание с одним вопросом: где найти Маимбета? <…> Решили спросить Кузнецова. <…> Кузнецов сообщил, что когда он ехал на машине из Актюбинска в Кзыл-Орду, то по пути встретил где-то на полустанке утомленного, запыленного человека. Этот человек был бедно одет и зарабатывал себе хлеб насущный тем, что пел под домбру свои импровизации. Его звали Маимбет. Он якобы скрывался от секретаря Актюбинского обкома партии Досова, который хотел отправить его в психиатрическую больницу. <…> Тогда срочно запросили Кзыл-Ординскую психиатрическую больницу: не поступал-де, мол, к вам такой худой, запыленный человек по имени Маимбет. Больница сообщила: нет, не поступал. А время шло. В перспективе уже виднелся апрель, а никаких следов загадочного Маимбета никто не смог обнаружить. Надо было срочно что-то предпринять. Заседания у Алиева проходили при малярийной температуре. Времени почти не оставалось. Уже стало ясно, что поиски Маимбета безнадежны. Был ли в действительности Маимбет или не был, но сейчас, в этот момент аварийно-срочно был нужен опытный, авторитетный казахский акын. <…> Назывались имена известных акынов в Карагандинской, Акмолинской и Актюбинской областях, но кто-то вдруг предложил: «Зачем искать так далеко, когда тут рядом, в Кастеке, живет старик, хороший акын, его весь наш район знает. Ему, однако, уже за 80, но он еще бодро ездит на базары. Зовут его Джамбул»[8].

Стоит заметить, что мемуар Брусиловского делает правдоподобнее известный рассказ Шостаковича о Джамбуле в пересказе Соломона Волкова (и соответственно отчасти меняет оценку самой книги Волкова как сплошной мистификации):

Один мой знакомый композитор рассказал мне историю — необыкновенную и обыкновенную. Обыкновенную — потому что правдивую. Необыкновенную — потому что речь в ней все-таки идет о жульничестве прямо-таки эпохальном. Композитор этот десятилетиями работал в Казахстане. Сам он хороший профессионал, окончил Ленинградскую консерваторию, как и я, по классу Штейнберга, но годом позже. В Казахстане он очень пошел в гору. Был чем-то вроде придворного композитора. А потому и знал многое, что от непосвященных скрыто. <…> Русский поэт и журналист, работавший в 30-е годы в казахской партийной газете (она выходила на русском языке), принес туда несколько стихотворений. Сказал, что записал их со слов какого-то народного певца-казаха и перевел. Стихи понравились. Напечатали. А тут как раз готовилось торжество великое: показ достижений казахского искусства в Москве. Партийный руководитель Казахстана прочел стихи «неизвестного поэта» в газете. И дал команду: разыскать. Кинулись к журналисту: где твой поэт? Тот стал отнекиваться. Видят: парень соврал. А из беды-то надо выходить. Кто-то вспомнил, что видел подходящего живописного старика: играет на домбре и поет, на фото должен получиться хорошо. По-русски старик ни слова не знает, конфуза не будет. Просто надо ему дать ловкого «переводчика». Так разыскали Джамбула[9].

Шостакович не называет ни имени своего знакомого композитора, ни имени переводчика, но из деталей ясно, что речь идет именно о Брусиловском, действительно окончившем в 1931 году Ленинградскую консерваторию по классу композиции М. О. Штейнберга, и о Кузнецове, работавшем с 1935 года в редакции газеты «Казахстанская правда».

Последним упоминанием о Маимбете стала юбилейная статья А. Владина «Джамбул и его поэзия (к 75-летию творческой деятельности)», напечатанная в майском номере «Нового мира» за 1938 год[10]. В отличие от Маимбета, Джамбула придумывать было не нужно. Славившийся как певец-импровизатор, побеждавший на поэтических соревнованиях (айтысах) Джамбул, певший по-казахски и не понимавший по-русски, даже если бы хотел, едва ли мог оценить переводные тексты, которые публиковались под его именем. По официальной версии, произведения Джамбула «появились в печати и получили широкое распространение только с 1936 года», до этого времени «буржуазные националисты всеми силами <…> стремились оторвать акына от народа. Песни его почти не записывались, а записанные прятались в архивах»[11]. О творчестве Джамбула читателю предлагалось судить исключительно по переводам, которые, по той же официальной версии, представляли записи устных импровизаций акына, а о самой жизни акына — из скудных биографических свидетельств, тиражируемых его переводчиками и литературными консультантами:

Всю жизнь он прожил бедняком. Только советская власть построила ему дом, дала ему коня, пожизненную пенсию, окружила вниманием его старость[12],

или в автобиографическом изложении самого Джамбула:

Старость моя озарена счастьем. Мне более 90 лет, но я не хочу умирать. Народ меня уважает <…> Сбылись мои золотые сны. Я одет в шелковый халат. Живу в белой юрте. У меня темно-рыжий, красивый иноходец и богатое седло[13].

Лаконичность Джамбула о самом себе, в общем, объяснима. Удостоившись на старости лет всесоюзных почестей и материального достатка, Джамбул имел все основания довольствоваться тем, что печаталось под его именем и озвучивалось от его лица. Для престарелого акына был отстроены 12-комнатный дом с остекленной верандой, палисадником, баней, летней беседкой, две шестискатные юрты[14] и выделена в личное распоряжение легковая машина «М-1»[15]. Постановлением ЦИК Казахской ССР от 19 мая 1938 года имя Джамбула было присвоено Казахской государственной филармонии, одному из районов Алма-Атинской области, ряду школ, улиц и т. д. В 1941 году Джамбул, награжденный к тому времени орденами Трудового Красного Знамени, двумя орденами Ленина и значившийся депутатом Верховного Совета КССР, был удостоен Сталинской премии 2-й степени (50 тыс. рублей — примерно 100 зарплат фабрично-заводского рабочего). Символические и материальные щедроты, свалившиеся на Джамбула, косвенно распространялись и на его окружение — переводчиков, секретарей и т. д. (так, например, тем же постановлением ЦИК КССР П. Кузнецов был признан «лучшим переводчиком Джамбула на русский язык» и премирован суммой в 3 тыс. рублей), объясняя своего рода переводческую индустрию, сложившуюся вокруг «советского Гомера» в конце 1930-х годов[16].

Вопрос о том, в какой степени русскоязычные тексты Джамбула соответствуют их оригиналам — за подавляющим отсутствием аутентичных записей устных импровизаций акына, — остается открытым, но в целом русскоязычные «переводы» из Джамбула правильнее считать авторскими творениями его переводчиков[17]. Несоответствие оригинальных текстов Джамбула и их русских переводов изредка признавалось уже в 1930-е годы. В 1940 году Г. Корабельников, редактор готовившегося (и не вышедшего) полного собрания сочинений Джамбула на русском языке, в докладе на заседании бюро национальных комиссий Союза писателей сделал обстоятельное сравнение подстрочников песен Джамбула с опубликованными текстами переводов, указав, в частности, что первые строятся по принципу тирады, тогда как вторые — на строфическом строе. «Литературная газета», опубликовавшая заметку об этом докладе, сообщала также, что «Корабельников прочел, параллельно с дословным переводом, поэтические переводы стихов „От всей души“ и „Поэмы о Ворошилове“. Грубые смысловые искажения, а также привнесенная переводчиками отсебятина вызывали у слушателей в одних случаях смех, а в других — возмущение». В качестве одной из причин, почему существующие переводы «лишь в малой степени передают особенности поэтики великого акына», автор той же заметки называл «своеобразную монополию на переводы Джамбула, установившуюся за небольшой группой переводчиков»[18]. Как пример характерной «редакторской» работы с текстами Джамбула А. Л. Жовтис приводит стихотворение «Джайляу» (1936): в оригинале стихотворение содержит 32 строки, в переводе К. Алтайского — 100. Лирический сюжет оригинала стал в «переводе» пропагандистской поэмой о проклятом царском времени, орденоносцах-чабанах и мудром Сталине[19]. История посмертных собраний сочинений Джамбула также показательна: собрание сочинений Джамбула на казахском языке 1958 года, изданное АН Казахской ССР, вообще лишено упоминаний о Сталине. Все упоминания о Сталине редактор алма-атинского издательства заменил либо именами Ленина, либо партии, так что «Джамбул предстает перед нами певцом социализма, но не Сталина»[20].

Резонно надеяться, что свое слово здесь должны были бы сказать филологи и историки, способные судить о Джамбуле и его творчестве на языке оригинала и на основании тех материалов, которые позволяют оценить его место не только в советской, но и в собственно казахской культуре. Но пока, увы, изучение наследия и личности Джамбула в самом Казахстане остается не только мифологизированным, но и предельно табуированным. Примером того, к каким нешуточным последствиям приводит при этом желание отдельных исследователей беспристрастно разобраться, кем же был настоящий Джамбул, может служить судебный иск потомков Джамбула к выходящей в г. Алматы газете «Свобода слова» с требованием выплатить 800 миллионов тенге (более 6 миллионов долларов) за «нанесенный им тяжелый моральный ущерб». Поводом для иска стала статья Ербола Курманбаева «Карасай батыр — казахский Илья Муромец», опубликованная в 3-м номере газеты «Свобода слова» от 25 января 2007 года.

В целом статья Курманбаева была посвящена очевидно определившейся и официально одобряемой тенденции мифологизировать национальную историю и культуру Казахстана. В ряду таких мифологем автор называл утверждение о том, что Чингисхан был казахом (при том, что этноним «казах» — қазақ — появился, по надежным историческим свидетельствам, только в конце XIV века, тогда как Чингисхан умер в первой половине XIII века), а также не менее вздорное, но объяснимо холуйское желание отыскать предков нынешнего президента Казахстана в окружении легендарного победителя джунгар батыра Карасая[21]. В той же статье было отведено место и Джамбулу, названному здесь же одновременно «несчастным» и «великим»:

Мы как-то привыкли к мысли о величии надежно и крепко воспетого Джамбула Джабаева (ныне — Жамбыл Жабаев). И сама мысль о мифологичности его образа не укладывается в голове. Как-то и президент Назарбаев назвал Джамбула казахским Гомером <…> Джамбулу приписали так много всего, что не поклоняться ему как-то даже совестно. Тем более что Джамбул — акын рода шапрашты, рода Нурсултана Назарбаева, и одно это сегодня как бы гарантирует официальное к нему почтение. Поэтому, конечно, никто не станет сносить памятники Джамбулу или переименовывать аулы, города и улицы имени Джамбула. Великий миф сталинских времен будет жить и сегодня, хотя то, что из Джамбула, простого аульного акына, сделали матерого сталиниста, конечно, обидно. Казахам не за что особо благодарить сталинский режим. Да и сам Джамбул, если б знал, вряд ли согласился бы на роль сталинского менестреля[22].

Отклики на статью Курманбаева не заставили себя ждать. Судебный иск к газете, в которой она была опубликована, и репутация Джамбула, связываемого сегодня не только с культурным прошлым Казахстана, но и с политическим настоящим (Джамбул — акын рода Назарбаева), стали предметом общественной дискуссии, материалы которой, однако, появились только на страницах все той же «Свободы слова»[23]. Официальные и академические власти по-прежнему придерживаются рекомендуемо благостного представления о Джамбуле как о великом акыне, «наследнике и продолжателе традиций казахской народной поэзии»[24] и сородиче нынешнего президента[25]. Так советский аватар Джамбула нашел свое продолжение в его казахском варианте, подновленном национально-патриотическими чертами, но не ставшем от этого менее мифологическим.

Статьи, вошедшие в настоящий сборник, писались по материалам конференции, посвященной Джамбулу и состоявшейся в Праге в Карловом университете в 2004 году. Столь странным, казалось бы, местом конференции ее участники обязаны инициативе и энергии Томаша Липтака (Карлов университет в Праге), Юрия Мурашова и Риккардо Николози (университет г. Констанц, Германия), реализовавших начинание, представлявшееся первоначально вполне фантастическим. Но конференция состоялась, и рассуждения о казахском поэте советской эпохи, прозвучавшие в Чехии под барочными сводами одного из залов старейшего в Центральной и Восточной Европе университета, позволяют надеяться, что интерес к Джамбулу, к его творчеству и времени, в котором ему довелось жить, еще не раз объединит ученых, движимых стремлением к здравому смыслу, научной объективности и интернационализму.

Евгений Костюхин [26]

Джамбул и советская фольклористика

Феномен казахского акына Джамбула Джабаева интересен в нескольких отношениях. Для историка культуры он любопытен как один из примеров создания официальной идеологемы, а для филолога-фольклориста — как страничка из истории традиционной культуры. Но то, что здесь названо по отдельности, соединено в одном лице — Джамбуле.

Кто он такой? Джамбул — казахский фольклорный певец-акын, живший на северных склонах Заилийского Алатау. Он родился в 1846 году и был хорошо известен в родном краю как даровитый акын. Когда ему было уже за 90 лет, его приметила и пригрела власть. К нему приставили двух литературных секретарей (Гали Орманов и Павел Кузнецов). Опытный журналист Кузнецов говорил, о чем надо петь, Гали переводил это на казахский (русского Джамбул не знал), Джамбул импровизировал, Гали переводил это на русский, Кузнецов делал литературную обработку — и страна читала Джамбула по-русски. Старику выстроили большой дом в его ауле, дали квартиру в Алма-Ате, подарили автомобиль, свозили в Москву, где ему показали Кремль и мавзолей и наградили орденом, дали Сталинскую премию. В учебнике академика Соколова по русскому фольклору казахскому акыну посвящена отдельная глава. Во время Второй мировой войны Джамбул обратился к блокадным ленинградцам: «Ленинградцы, дети мои!» Благодарный Ленинград объявил Джамбула чуть ли не национальным героем, а Лештуков переулок был торжественно переименован в переулок Джамбула. Не дожив одного года до столетия, Джамбул был похоронен со всеми почестями у себя на родине. В Алма-Ате ему поставлены два памятника, его именем названа улица, а древний город Талас (Аулие-Ата) переименован в Джамбул.

Таких почестей не был удостоен ни один народный певец в мире начиная с Гомера. В чем тут дело? Неужели Джамбул обладал каким-то необыкновенным даром? Талантом он, безусловно, обладал. Джамбул — одаренный акын, как звали казахи певца-импровизатора. Был он к тому же и жирши — эпическим сказителем, в репертуаре которого было несколько эпических песен (в их числе романтический эпос «Козы-Корпеш и Баян-Сулу» и две-три песни из знаменитого киргизского эпоса «Манас»). Распространенными жанрами акына были толгау — песни-размышления, арау — песни-призывы, а также матау — песни-славословия. Но подлинным испытанием для акына был айтыс — песенное состязание, в котором акын демонстрировал импровизационный дар. В состязание вступали два акына из разных родов. Состязающиеся должны были как можно пышнее прославить свой род и очернить своего противника. Хула и слава выступают здесь в единстве. Айтыс продолжается до тех пор, пока один из акынов не признает себя побежденным. В наказание он должен будет воспроизводить айтыс впоследствии по желанию слушателей. Джамбул был мастером айтыса и одержал несколько крупных побед, в совершенстве владея средствами как хулы, так и славы.

Из каких блоков строился айтыс? В первую очередь следовало возвеличить себя и унизить противника. Если один — сокол, орел, в крайнем случае соловей, то второй — ощипанный воробей, которого уносит водопадом льющийся поток слов; если же противник чересчур хвастается тем, что он неудержимый горный поток, то первый — пламя, которое не залить потоком. Второй блок — похвала родной земле со всеми ее достопримечательностями. Третий блок — восхваление славных мужей своего рода и очернение рода противника.

Вот этой поэтикой и владел Джамбул, на нее опирался он в том, что названо поэзией Джамбула, творца советского фольклора. Понятие это вызывает законные подозрения, мало того — презрение. Какой же это фольклор, если он не имеет отношения к народному творчеству и никогда не входил в народный репертуар? Советский фольклор — плод коммунистической пропаганды, гомункулус, выращенный большевистской агитацией, который справедливо получил в награду от Ричарда Дорсона кличку фэйклор — фальшивка. Впрочем, и у нас из-под ярма коммунистической идеологии пробивались иногда трезвые голоса. Так, еще на излете сталинской эпохи в журнале «Новый мир» была опубликована статья Н. Леонтьева «Волхование и шаманство?», где осмеивалась сама технология создания советского фольклора, когда к народному «мастеру» подсаживалась литературная наседка.

Пересматривать статус советского фольклора, сработанного по политическому заказу, нет никаких оснований. Однако, если приглядеться к нему внимательно, при всей искусственности выделки он остается фольклором по существу, то есть искусством формул, шаблонов и стереотипов, в чем убеждает и творчество Джамбула. На поверхности находятся мотивы политические. Власть нуждалась в представительстве трудового народа, который бы на практике воплощал один из ее слоганов («морально-политическое единство», «всенародная поддержка»). Он должен был воспеть советский строй и безудержно радоваться тому, что живет в такой замечательной стране: славословие было обязательным ритуалом в Советском Союзе.

По всем параметрам на роль такого всенародного певца лучше всего подходили люди, воспитанные восточной традицией с ее любовью к гиперболическому возвеличению. Вначале на роль народного сказителя был выбран ашуг из Дагестана Сулейман Стальский. Его фамилия вызывала известные ассоциации, он был беден и слеп, что тут же позволило пресмыкавшемуся перед властями Горькому назвать его «Гомером XX века». К сожалению мастеров коммунистической пропаганды, Сулейман умер в 1937 году. Вакантное место занял певец из киргизских степей Джамбул, блестяще сыгравший роль простого акына, вдохновленного невиданными успехами советской власти.

Едва ли столетний неграмотный старик понимал, что делается вокруг него. Секретари, конечно, по мере сил ему что-то растолковывали, но он оставался во власти традиционных представлений. Полунищий акын стал жить в полном достатке как по мановению волшебной палочки или по какому-то волшебному слову. Слово это — «Совет». Оно было произнесено — и все изменилось в жизни Джамбула:

Когда я, как снег Ала-Тау, стал сед, Узнал я счастливое слово «Совет». (1938, 25)

В мифологических представлениях Джамбула равнозначное слову «Совет» — «Закон»:

У казахов, как сбывшийся сон, Свой счастливый и мудрый закон.

Принятая в конце 1936 года так называемая Сталинская конституция названа Джамбулом «великим советским законом» и прославлена на все лады. «Закон» имеет чудотворную силу — сама жизнь на земле возможна лишь потому, что есть этот славный закон:

Закон, по которому радость приходит, Закон, по которому степь плодородит. (1958, 255)

И акын взывает: «Свети же, как солнце, наш мудрый закон!» (1958, 296).

Кто же знал это счастливое слово, кто его произнес? Сталин, разумеется. За ним стоит великий мудрец-аксакал Ленин. Он же выступает в роли богатыря-батыра. Главный соперник батыра Ленина, побежденный им, — царь. Ленин умер и успел передать волшебный дар Сталину. Это так называемая «клятва» (вспомним, какую мифологическую роль играла пресловутая «клятва» в официальной идеологии, как эксплуатировал этот образ сам Сталин). Теперь место Ленина занимает Сталин. В сознании среднеазиатского акына Сталину отводится место отца (впоследствии это звание прочно закрепилось в официальной идеологии). И Джамбул поучает молодое поколение:

Пусть запомнит казах-пионер: Сталин — самый высокий пример, Самый мудрый из всех мудрецов, Самый лучший отец из отцов. (1938, 17)

Центральный герой поэзии Джамбула отвечает эталону героического эпоса. Это батыр. Образ его создается с помощью гипербол. О Сталине говорится:

Он мощью своей превосходит Арал, И каждый бедняк в нем отца увидал. (1938, 21)

Из глаз батыра Фрунзе струится огонь, батыр Серго освободил Кавказ. Но, конечно, батыр из батыров — Сталин. Вокруг него — тоже батыры: Молотов, Ворошилов, Каганович, Ежов, и каждому из них Джамбул слагает хвалебную песню. То он славит батыра Ежова, то, как придворный певец, сгибается в поклоне перед своим высоким повелителем:

Товарищ Молотов! В дар прими Простые, народные песни мои! (1938, 26)

Каганович удостоен хвалы за московское метро и Турксиб:

Твой, Каганович, могуч приказ, Слово твое — закон. (1938, 33)

Вот акын славит Кирова:

Был он, как буря, нещаден, суров К черному племени мерзких врагов. (1958, 387)

Большевики воспринимаются как одна большая семья:

Был Фрунзе и другом и братом, Стальной Ворошилов Чапаю был братом, Любимый наш Киров Чапаю был братом, Бесстрашный Буденный Чапаю был братом, И пламенный Куйбышев был ему братом. (1938, 311)

Они стоят в ряду самых славных богатырей всех времен и народов. Та, батыр Ворошилов («первый кзыл-аскер») уподобляется Искандеру, Чингисхану, степному разбойнику Исатаю Тайманову.

Рядом с хвалой, говорили мы, всегда живет хула. В поэзии Джамбула она выпадает на долю подлых гадов из троцкистско-бухаринского блока. Псы и шакалы — любимые определения для оппозиционеров у акына:

Первого пса Троцким зовут, Он кровожаден, бешен и лют. Второго пса Зиновьевым кличут, У третьего Каменева обличье. А с ними шакалья семья поднялась Из ям, где зловоние, падаль и грязь. (1958, 252)

Это черная стая стервятников, которая летала,

Чтоб в прах превратить и развеять советы И, в клочья порвав, уничтожить декреты.

А без закона и декретов нет жизни.

Соколы-стервятники — не единственное противопоставление у Джамбула. Фигура контраста — вообще одна из главных в поэзии акынов. Джамбул использует ее в композиционных целях, строя свои песни на противопоставлении «прежде — теперь». У Джамбула прежде все было плохо, а теперь все лучится счастьем:

Ты солнце свободным народам дал, Ты рай на земле народам дал, С тобой мы счастливыми стали, Великий ленинец — Сталин! (1938, 47)

И этим, следуя фольклору, он одновременно отступает от него: золотой век в фольклоре всегда видится в прошлом, тогда как у Джамбула он наступил сегодня. Жизнь сказочно преображается — как колхозная корова:

Корову колхозную холит рука, Корова колхозная высока. Рогами заденет она облака, А вымя, касающееся земли, Клокочет фонтанами молока. (1958, 379)

Другой распространенный композиционный прием восходит к айтысу. Мы о нем упоминали: славя свой род, акын обозревает земли, которые он занимает, восхваляя их. Джамбул следует этому принципу и в своих новых песнях. Его песня, летящая над степью, славит

Богатства великой счастливой страны: Медь Карсапкая, свинец Кара-Тау, Долины цветущего Ала-Тау, Сокровища белой алтайской руды И черное золото Караганды, Эмбы горячей густые фонтаны, Реки, моря и леса Казахстана, Хлопок Чимкента, богатства отар, Душистые яблоки Алма-Ата.

И таких «героических пробежек» у Джамбула множество, с одними и теми же реалиями: Карсапкай, Караганда, Эмба. Он славит их точно так же, как славил родные аулы: Кастек, Каскелен, Каракол.

Поэтическое мышление Джамбула оставалось патриархально-родовым, а образная система подсказана кочевым бытом. Этот примитивизм, не лишенный своеобразной прелести (как картины художников-примитивистов), несколько смягчен в русских переводах. В подлиннике же он бьет в глаза. Кремль — очаг в юрте, Казахстан — отау (юрта молодоженов), Мадрид, где кипит Гражданская война, — «батырский аул». Переводчик сообщает слова Джамбула: «в мощи народа — сила моя», и это полностью отвечает официальной идеологии. В подлиннике же это «ел» — сородичи, а не казахский народ. Пушкин — акын. С одной стороны, он удостаивается традиционных похвал:

Ты шелка хивинского пестрый узор, Ласкаешь, как райская девушка, взор. (1958, 257)

С другой стороны, Джамбулу внушили, что все хорошие люди — бедняки. Поэтому Сталин и его окружение — не только батыры, но и гуртоправы, засевшие в Кремле. Поэтому Пушкин едет в простом чапане на худой арбе.

Престарелому акыну было трудно растолковать абстрактные понятия — и он переводил их на язык конкретных образов. Ему говорили: народы одиннадцати республик Советского Союза идут к коммунизму. Джамбул пел:

Я вижу: идет по земле караван, И в том караване одиннадцать стран. (1958, 297)

Куда же он идет? На летнее пастбище — джайляу.

Так что же представляет собою феномен Джамбула — чудище советского фольклора, пример того, как из фольклорной традиции рождается социалистический поэт? Или все это грубая, бездарная подделка? На каждый из этих вопросов можно дать утвердительный ответ. Вне сомнения, Джамбул — талантливый акын. Эта картина цветущей степи принадлежит настоящему поэту:

Коня мне седлайте! Мне юрта тесна! Над степью плывет голая весна! Запели у юрт черноглазые кыз, Запенился нежный душистый кумыс, Над гнездами вьются веселые птицы, И ржаньем зовут жеребят кобылицы, И белые лебеди в небе плывут Над степью зеленою, как изумруд. Цветущая степь! Ты волшебней мечты! Огнем самоцветов сверкают цветы! Пурпурные маки пылают, как пламя. Степные тюльпаны блестят лепестками. Как крупные яхонты, розы горят, И белые лилии льют аромат.

Переводчик, конечно, слукавил, не переведя на русский «кыз» (кстати, девушки — «кыздар», а не «кыз»), И картины весенней степи — не «натурализм»: при всей красочности степи в ней нет роз с лилиями. Джамбул остается верен принципам восточной поэтики с ее пристрастием к флоризмам. Оставшиеся же не переведенными казахские слова придают вполне заурядным стихам легкую экзотическую окраску и «освежают» текст:

Я счастье выразить смогу ль? Расцвел я, как душистый гуль. Мне Сталин молодость вернул, Помолодел Джамбул. (1938, 5)

Но традиционные топосы в песенном обращении-толгау Джамбула к своему врачу помогают создать трогательный образ безжалостной старости, и последний в истории Казахстана акын становится первым поэтом:

Достиг я, шагая, вершины горы, А век бесконечен, как песня домбры, Расходятся ноги, как струны, дрожат. Стоять не могу, мои ноги стары. Мой доктор, ты правду Джамбулу скажи, Не скрой ничего и меня поддержи! Где встретил я старость — несчастье мое? Как хочется жить! Как мне хочется жить! Я ветхой кибитке подобен. В груди, В глазах и в ушах моих ветер гудит. Нет сил моих прежних управиться с ним, А старость не вылечишь. Что ж впереди?

В целом, однако, Джамбула превратили все же в певца соцреализма. Образы, фольклорные по происхождению, призваны были обслуживать далекие от фольклора идеи, и это несоответствие формы и содержания вызывает не социалистический пафос, а комический эффект. И в этом доказательство того, что социалистический фольклор — химера. Идеологических надежд подобный «фольклор» не оправдал, хотя официальная идеология чтит Джамбула по-прежнему. Но кто его читает? В подлинном фольклоре — народном творчестве советской эпохи Джамбул — фигура комичная, и в одной из пародийных переделок «Сент-Луи-блюза» поется:

Джамбул Джабаев Стилягой стал, Свою бандуру На сакс сменял.

Творчество Джамбула ставит перед фольклористом несколько интересных проблем. Пусть «правила», по которым создавались его тексты, по внешности были фольклорными — рецепция их далека от фольклорной традиции. Они отвергались фольклорным сознанием: не было желания ни подражать им, ни репродуцировать их. Его стихи могут быть интересны для исследования трансформации фольклорной поэтики, границ ее возможностей, но в любом случае это интерес специфический.

Евгений Добренко

Джамбул. Идеологические арабески

Акын отличается от поэта, помимо прочего, тем, что практически лишен верифицируемого прошлого: подобно тому, как не фиксировано его творчество, в свободном полете находится его биография. Биографию поэта можно сфальсифицировать, а творчество идеологически переформатировать, но сама материя, продукция его неотменима, поскольку зафиксирована и (часто) опубликована. Иное дело акын — его биография и творчество могут быть придуманы от начала до конца. Что и было сделано с Джамбулом.

Если у Стальского, по колодке которого создавался Джамбул, были стихи, которые приходилось долгие годы замалчивать или переинтерпретировать, то у Джамбула все (даже дореволюционные) стихи были совершенно «правильны». Единственно возможная причина этой правильности в том, что все они создавались после 1936 года, когда Джамбулу была фактически придумана задним числом биография и наполнены какими-то произведениями «предреволюционные десятилетия его кипучей творческой жизни поэта-демократа»[27]. Это была настоящая драма: «Пленником в тюрьме народов, какой была Россия под властью самодержавной монархии, чувствовал себя не один казахский певец. Приглушенно звучал его голос. Связанные крылья поэтического вдохновения не позволяли взлететь в поднебесье, скрытое беспросветным туманом»[28].

Поскольку до 1936 года о Джамбуле никто не знал, его биография и творчество до революции записаны не были. Однако в 1937 году, когда слава Джамбула облетела страну, возникла потребность в биографической материализации нового Гомера. За дело взялся русский переводчик Джамбула Константин Алтайский. Составляя его жизнеописание, он применил не совсем обычный способ. Зная, что Джамбул, когда надо, отвечает на вопросы, Алтайский составил подробную анкету из 56 вопросов, охватывающих все важнейшие стороны не только его жизни, но и творчества. Якобы не сразу, в несколько приемов Джамбул, хотя и не без ворчания, все же ответил на все вопросы. Так появилась его первая и единственная «автобиография», которая под названием «Жизнь акына» заняла целую полосу «Литературной газеты», а затем появилась в школьных хрестоматиях. Без ссылки на это жизнеописание, без цитирования его не выходила потом ни одна работа о Джамбуле[29].

Главный мотив биографии: на протяжении всей своей жизни Джамбул оставался бедняком и только в 1910 году, в 65-летнем возрасте, смог построить себе теплую саманную избу, а до того жил в юрте, проводя большую часть жизни в кочевье[30].

Был ли Джамбул одним из тех акынов, которые, согласно советской интерпретации, «сделались покорным орудием в руках родовой и феодальной знати», или он принадлежал к «лучшей части акынов», которые «выступали на стороне народа»? Несмотря на то что он описывался как борец с феодальным режимом, сам Джамбул не скрывал, что до революции «один Джамбул как будто распадался надвое. Одна его часть принадлежала народной массе, а другая часть — баям, манапам. Все же лучшие чувства и песни свои я всегда посвящал народу. Баям, манапам я пел с меньшей силой. И при этом я всегда с оглядкой думал, что скажет обо мне мой народ»[31]. Однако доминировала все же тема «демократизма», «протеста» и «народности».

Так, рассказывались какие-то заведомо нереальные истории о том, как, например, когда в 1913 году Джамбула «привезли почти насильно» и «заставили выступать» на празднике в честь 300-летия династии Романовых[32], он якобы вместо восхвалений царя призвал народ к восстанию. В поэме Алтайского «Джамбул — сын Джабая» этот эпизод изображен так:

Нет. Так, как другие, — бесстыдно и льстиво — Он славу царю никогда не споет. Тут кто-то Джамбула толкнул неучтиво: «Чего размечтался? Иди. Твой черед». Он встал и поплелся походкой усталой — И сразу как ветер на травы подул: «Джамбул! — пронеслось по обширному залу. — Глядите! Идет знаменитый Джамбул!»

И вот Джамбул запел: «Клеймя беспощадно покорность баранью, / Неслась его песня, взвиваясь, как плеть, / Не гимном царю, а призывом к восстанью…»[33]

Искусство акынов еще не вышло из состояния синкретизма, когда они были одновременно и артистами, и певцами, и волхвами, и жрецами, и судьями. Это предполагало веру в существование бога поэзии и собственную миссию. Эти мессианские сюжеты были очень распространены среди казахских, узбекских, киргизских, туркменских жирши и акынов.

В 1942 году Мурын-жырау рассказывал о том, как его отец Сенгирбай как-то спросил Абыла о том, как он стал акыном, и тот рассказал: «Как-то (мне тогда было уже за 30) я заснул на пастбище, охраняя отару овец, и вот мне приснилось, что кто-то налил мне в рот какую-то жидкость и я проглотил ее, а проснувшись, почувствовал, что песни теснятся у меня в груди. Вот с тех пор я и пою»[34]. Если этот приснившийся «кто-то» воспринимается в пушкинском «Пророке» как библейско-символический образ, то акыны еще живут в этой эпохе творения. Они — настоящие «собеседники богов».

Именно богов: исламский культурный слой здесь еще совсем тонок, и из него свободно выпархивают мифические айтматовские утки-матери, вещающие в русском переводе иногда с сильными есенинскими интонациями, как в прощальной песне умирающего акына Кемпирбая, который пел акыну Асету, приехавшему навестить его перед смертью:

Я умру очень скоро, мой друг. Пред аллахом предстану великим. Мне сказала «Прощай» своим криком Утка в пятнах, мой песенный дух. Из груди она, вылетев, села, Зарыдала у бедного тела И кружилась, садилась опять, Тяжко было меня покидать. И пропела она на прощанье: «До свиданья, мой друг, до свиданья»[35].

Мессианский мотив остается основным и в репрезентации Джамбула, однако вводится он не через мифических уток, но социально — через тему происхождения: «Мой отец Джабай был бедный казах-кочевник, не имевший ничего, кроме старого, дырявого чапана[36]» («Жизнь акына»)[37]. Отсюда следует многократно повторявшаяся история рождения пророка. Эта рождественская история в исполнении П. Кузнецова выглядела так:

По заметенным снежными бурями степям брел в эту зиму со своим родом, ограбленным ханами, баями и купцами, безвестный кочевник Джабай. Воспаленные глаза Джабая беспомощно смотрели в небо, дырявым чапаном прикрывал он жену. Свирепый степной буран истреблял последних овец кочевья и беспощадно косил людей. Ночью засыпанная снегом, теряя остатки сил, жена Джабая под дикую песню степной пурги родила сына. Разрыв руками снежное ложе, Джабай снял с плеч свой овчинный чапан и бережно завернул ребенка, оберегая его своим теплом. К утру пурга утихла <…> По степному обычаю вокруг новорожденного собрались певцы и домбристы. Певцы прочили ребенку богатое будущее. Они сравнивали его с вершиной горы, у полножья которой он родился. И старый Джабай дал своему сыну имя горы — Джамбул[38].

Библейский подтекст этого нарратива очевиден.

Статус пророка здесь, однако, иной: он не гонимый толпой одиночка, не жертва, но вождь. Популярность его необычайна. Тема эта звучит в мифологии Джамбула постоянно: никому не известный старик стал знаменитостью в Степи, оказывается, еще в юности. В романе Кузнецова об этом говорится так:

«Так вот он какой — Джамбул, — пытливо примечая глазами каждое движение юноши, думал саксаулши. — Вот чьи дерзкие песни поднялись совсем недавно над степями, как вихрь, понеслись от аула к аулу». И, глядя на молодого певца «черной кости», недоумевал: певцы, признанные в степях, не были нищими. Неужели же у этого, благословенного самим Суюмбаем, нет даже коня?.. Если бы не домбра, которой так искусно владеет этот парень, и не голос его, без спроса входящий в душу, ни за что не поверил бы Керимбек, что перед ним стоит Джамбул, о котором с весны только и говорят люди в аулах дулатов[39].

Шкловский и вовсе утверждал, что «когда Джамбул приезжал в гости, то столько народу окружало юрту и столько ножей делало прорезы в войлоке, чтобы увидать знаменитого акына, что войлок юрты превращался в ленты»[40].