Вилли

Я не успел закончить. Генка уже оседлал мой велосипед, моего Вилли. И нажал на педали, изо всех сил! Со злом каким-то нажал.

И Вилли ответил. Я не успел увидеть, как это вышло, но руль вырвался из Генкиных рук, и весь Генка — со своими длинными руками-ногами, носом и противной чёлкой — свалился на землю, а Вилли лежал себе рядом и беспечно крутил верхним колесом. Будто он тут совершенно ни при чём.

Стоявшие рядом девчонки-старшеклассницы захихикали.

Генка поднялся, отряхнул штаны, потёр локоть. И вдруг пнул Вилли изо всех сил. Прямо по колесу!

— Отойди от велосипеда, — сказал я ему. Тихо сказал и сам испугался. Надо было, конечно, совсем не так. Надо было сказать: «Сэр, как вы смеете! Немедленно извинитесь перед моим другом, иначе…»

Но, понимаете, какая штука. Я ведь сказал ему: «Отойди от велосипеда», — на самом деле.

— Он дурацкий у тебя какой-то, чинить надо, — проворчал Генка.

Я поднял Вилли и незаметно погладил его по рулю.

— Ну что, поедем отсюда?

— Погоди, — ответил он. — Смотри…

Я повернул голову и увидел Комарика. Он смотрел на нас с Вилли. Чего вот он смотрит?

И вдруг я понял — чего.

— Хочешь покататься? — спросил я.

Он пожал плечами и сказал шёпотом:

— Я бы… Я, знаешь, Севка… Я не умею.

— Ерунда, — ответил я. — Все умеют. Пойдём в парк, там лучше.

И мы пошли в парк. Туда, где я прочёл объявление про Вилли.

Первый раз я шёл из школы не один. Правда, не домой, в другую сторону, но это всё равно.

Комарик, конечно, сначала боялся. Вот дурачок — чего там бояться?! А потом проехал два круга вокруг большой клумбы с анютиными глазками. И стал такой счастливый! Такой!

Надо же, как просто устроить человеку праздник.

На ступеньках

А потом мы с Вилли поехали к Августине Блюм.

Честно говоря, я плохо помнил дорогу. То есть совершенно не помнил. Но у меня был Вилли.

Он подсказывал мне — легонько кивал рулём, куда поворачивать. В общем, получилось так, будто я сам, совершенно самостоятельно, нашёл дорогу в переулок Маятников. Только не с той стороны, где серые заборы, длинный дом с узкими окнами и дверь с колокольчиком, а со двора: там, где крошечный сад и дорожка ведёт прямо на кухню.

Я позвонил Виллиным звонком. И ужасно обрадовался, когда в окне мелькнул зелёный свитер и в дверях появилась эта бесконечно длинная девочка. Мне показалось, что за день она стала ещё выше.

— Привет, — сказал я. И вдруг смутился. Чего вот я буду ей говорить? Зачем приехал вообще?

Но говорить ничего и не пришлось.

— Ух ты! Это вы! А я уж думала… В общем, не думала, что ты на самом деле приедешь. Заходи, рассказывай.

И я взял и рассказал ей про наше с Вилли утро. И про целый мешок «здравствуй», и про Анну Сергеевну, которая впервые не стала меня ругать. И про Генку, и про маленького Колю Марченко по прозвищу Комарик.

Вот странно. Я никогда не умел ничего рассказывать. А тут слова вдруг сами нашлись. И Августина слушала меня очень хорошо. Просто замечательно слушала.

И вообще, мне с ней было легко разговаривать. Обо всём.

* * *

— А почему вашего переулка нет на картах? Я искал.

— Да, его почему-то забывают. Не знаю почему. Маленький потому что. Часто не пишут на картах про маленькое. Даже письма теряются.

— А почему он так называется — «переулок Маятников»?

— Очень просто. Из-за завода, конечно.

— Какого ещё завода?

— Ну ты же видел завод? С той стороны?

Я вспомнил серое здание с окнами-щёлочками.

— А что там делают, на этом заводе?

— Так маятники же, — удивилась она моей бестолковости.

— Какие ещё маятники?

— Ну, какие-какие. Ты что, маятников никогда не видел? Такие, в часах: тик-так!

За кого она меня принимает?

— Да знаю я! Просто думал, что их вместе с часами делают, на часовых заводах.

— Ну да, — согласилась Августина. — Вообще обычно да, вместе с часами. Но у нас именно специальный завод маятников. Там даже лаборатория есть. Где исследуют эти маятники.

— А чего их исследовать? Просто болтаются туда-сюда, да и всё.

— Ну знаешь… Нужно, чтобы они очень точно болтались. Сколько вправо — столько и влево. И потом, маятники же не только в часах нужны.

— А где ещё?

— Ну не знаю. Вообще. В жизни, — расплывчато ответила Августина и вдруг вскочила: — Ой! Пирог же, пирог! Вечно у меня с тобой всё горит!

На кухне пахло яблоками. Сумасшедше вкусно.

…Мы опять сидели на теплых ступеньках, как вчера. Я — на верхней, третьей, а Августина — на нижней. Так было удобнее разговаривать, мне не приходилось голову задирать. Я обгрызал подгоревшую корку пирога. Ужасно люблю подгоревшее.

— Скажи… А ты всё время печёшь пироги? Так странно. Мама печёт, только когда гости. Или когда папа приезжает. А ты что, каждый день?

— Ну знаешь, я вообще люблю пироги. Люблю, как пахнет. Пирогами. И с тестом возиться люблю. Оно как… Ну, как будто живое. Я знаешь чего хочу? Больше всего! Только… я вот ещё не говорила никому. Хочу свою кондитерскую открыть.

— Ух ты! Здорово как… Кондитерская…

— Ага. Только ты — никому, а то не сбудется. У меня будет маленькая кондитерская, там будет очень красиво. И музыка. И… И ко мне будут все приходить. Ну, не все, а те, кто знает. Готовить буду только сама.

— Я буду приходить, — сказал я. А она добавила:

— Знаешь… Я и сегодня загадала. Что, если у меня будет пирог, кто-нибудь придёт. Кто-то же должен его есть! Ну вот видишь, ты и приехал. На запах, — и она засмеялась. И я вместе с ней.

* * *

— А твои когда приедут? — спросил я.

— Папа обещал через неделю.

— Мой папа тоже через неделю…

— А где он, твой папа? — спросила она.

— Я не знаю точно… Он далеко уехал, в другую страну. Он часто уезжает, у него такая работа.

— Какая?

— Ну, стройка. Он там самый главный, на этой стройке. Поэтому, говорит, всё время нужно там быть. Чуть недоглядишь — и всё пойдёт наперекосяк.

— Ух, здорово. Наверное, ужасно интересно. А ты был у него на стройке? Видел, что он там строит?

Я помотал головой. Мне бы и самому хотелось посмотреть, но стройка же далеко. Правда, я видел чертежи.

— Знаешь, это ужасно красиво — чертежи. И ещё рисунки. Там такой… Такой, как замок. С башенками, мостами, переходами… Как в сказке.

— Удивительный у тебя папа, — вздохнула Августина. — Строит где-то волшебный замок…

— Ну а твои! Вообще! В театре…

— Ну и что такого — в театре… Ничего там особенного нет.

Город потерянных вещей

А потом Вилли сказал:

— Поехали уже! Сколько можно трепаться!

И мы помчались. Августина завернула нам кусок пирога в дорогу. Грустно, конечно, что у неё нет велосипеда и она не едет с нами.

— Ничего, — сказала она. — Когда-нибудь. И потом, знаешь, иногда бывают такие путешествия, где надо только чтобы Вилли и ты.

— Почему это?

— Ну… Некоторые места видишь по-другому. Именно когда с ним вдвоём.

И мы помчались. Мимо сиреневых кустов, мимо речки, мимо заборов — та-да-да-да-дам по доскам мостика — и дальше, дальше. Хорошо так ехать, мчаться и не оглядываться. Места было незнакомые, но я не боялся заблудиться. Ведь Вилли тут всё знает, они с Августиной изъездили всё вдоль и поперёк!

— Покажу тебе кое-что, — сказал Вилли. — По этой тропинке давай. И увидишь сам.

Дома кончились. Тропинка петляла между каких-то кустов и неожиданно вывела нас на пустырь. Пустырь, заваленный всяким хламом.

— Стой, — сказал Вилли, и я затормозил. Прямо у дороги валялась жёлтая варежка, давно, наверное, с самой зимы.

— Привет, — сказал ей Вилли.

— Здравствуйте, — на всякий случай вежливо сказал я.

Варежка поздоровалась в ответ, и я даже не удивился. Велосипед разговаривает, чем варежка хуже?

— Ты потерялась? — спросил я.

— Тут все потерялись, — объяснила она. — Такой город.

Какой ещё город?.. Пустырь и пустырь, завален всяким мусором. Ой, нет, не мусором.

— Увидел, нет? — спросил меня Вилли.

И тут я увидел. Правда целый город. Потерянный карандаш рисовал что-то в потерянном блокноте. Оторванная пуговица смотрела на меня через очки без стёкол. Два ключика, позвякивая о чём-то своём, пили чай из забытого кем-то термоса.

— Они ждут, пока их найдут? — спросил я у Вилли.

— Да нет, уже не ждут. Просто живут тут, и всё. Если уж потерялся, то ведь лучше не одному жить. А с кем-то, кто тоже потерялся.

И тут я увидел медведя. Может, он был не медведь, а собака, но это неважно. Он был в шарфе. В большом зелёном шарфе, человеческом, — Медведь-собака помещался в нём почти весь. Может быть, он простудился. Вообще не лето на улице.

— Может, возьмём его? — спросил я у Вилли. Уж очень жалко было оставлять его здесь, такого потерянного.

Вилли пожал рулём.