– Так вот,– продолжал папаша Мутон, при каждой фразе он так ударял кулаком по столу, что дребезжали бокалы и кружки.– Беру это я газеты и что же вижу? Одна говорит – белое, другая – черное, и тра-та-та, и тра-та-та. Какая мне от этого польза? Я добропорядочный отец семейства, я прихожу сыграть…
– Партию в домино,– подсказал Родольф.
– Каждый вечер,– продолжал господин Мутон.– Теперь предположим… Сами понимаете…
– Отлично понимаю,– поддакнул Родольф.
– Попадается мне статья, которая идет вразрез с моим мнением. Это меня бесит, и я порчу себе кровь. Ведь все газеты, господин Родольф, все газеты – одно вранье. Вранье, вранье,– завопил он пронзительным тенорком,– а журналисты – не что иное, как разбойники, борзописцы!
– Однако, господин Мутон…
– Да, да, разбойники,– не унимался чиновник.– От них-то и все несчастья. Это они придумали и революцию и ассигнации, доказательством этому – Мюрат.
– Простите,– поправил его Родольф,– вы хотите сказать: Марат.
– Вовсе нет, именно Мюрат,– настаивал господин Мутон,– я сам видел его похороны в детстве.
– Уверяю вас…
– Даже такую пьесу в цирке показывали…
– Вот оно как! Так, выходит, это Мюрат.
– Ну, а я о чем вам битый час толкую? – вскричал упрямый Мутон.– Мюрат, тот самый, что работал в подвале. Теперь предположим на минутку… Разве можно порицать Бурбонов за то, что они его гильотинировали, раз он предатель?
– Кто гильотинировал? Кого? Какой предатель? Что вы говорите? – завопил Родольф, теперь уже он схватил господина Мутона за пуговицу.
– Ну, Марат.
– Да нет, да нет же, господин Мутон,– М-ю-р-а-т. Поймите же наконец, черт возьми!
– Ясное дело. Сволочь Марат. Он предал императора в тысяча восемьсот пятнадцатом году. Вот поэтому-то я и говорю, что все газеты на один лад,– продолжал господин Мутон, развивая свои политические взгляды.– Знаете ли, чего бы мне хотелось, господин Родольф? Предположим на минутку… Мне бы хотелось иметь хорошую газету… Небольшую… Но хорошую. Без всяких фраз. Вот!
– Эк куда хватили! – прервал его Родольф.– Газета без фраз!
– Вот именно – без фраз. Поймите меня.
– Стараюсь.
– Газета, которая сообщала бы о здоровье короля и о всяких земных благах. А то, скажите на милость, к чему все эти ваши газеты, в которых все равно ничего не поймешь. Ну, предположим на минутку… Я служу в мэрии, так? Веду записи,– отлично. Так вот вдруг мне скажут: «Господин Мутон, вы записываете покойников, так сделайте еще то-то и то-то». Что это за «то-то»? Что это за «то-то»? Так вот газеты – это то же самое! – воскликнул он в заключение.
– Вполне с вами согласен,– поддакнул какой-то понятливый сосед.
И господин Мутон, приветствуемый своими единомышленниками, опять засел за домино.
– Здорово я его осадил,– хвастнул он, указывая на Родольфа, который тем временем сел за столик, где устроились Шонар и Коллин.
– Вот болван-то! – сказал Родольф, обращаясь к молодым людям.
– Голова крепкая! Веки у него – словно откидной верх кабриолета, а глаза – прямо как бильярдные шары,– заметил Шонар, вынимая из кармана превосходно обкуренную трубку.
– Славная у вас, сударь, трубка,– ничего не скажешь,– воскликнул Родольф.
– У меня есть и получше, для выездов в свет,– небрежно бросил Шонар.– Дайте-ка табачку, Коллин.
– А он у меня весь вышел.
– Позвольте услужить,– сказал Родольф, кладя на стол пачку табаку.
Коллин почел своей обязанностью, в ответ на эту любезность, чем-нибудь угостить собеседников.
Родольф принял предложение. Разговор коснулся литературы. Родольф, профессию которого и так уже выдал его фрак, признался, что дружит с Музами, и заказал еще по рюмочке. Официант хотел было унести бутылку, но Шонар попросил ее оставить. До слуха его донесся серебристый дуэт двух пятифранковых монет, позвякивавших в кармане Коллина. Слыша, как откровенничают его новые приятели, Родольф тоже пустился в признания и излил перед ними душу.
Они, несомненно, просидели бы в кафе до утра, но их попросили удалиться. Не успели они пройти и десятка шагов (на что потратили не меньше четверти часа), как хлынул проливной дождь. Коллин и Родольф жили в разных концах Парижа, один – на острове Сен-Луи, другой – на Монмартре.
Шонар, совсем забыв о том, что он бездомный, предложил приятелям переночевать у него.
– Пойдемте ко мне, я живу тут рядом,– сказал он,– проведем ночь за беседой о литературе и искусстве.
– Ты нам сыграешь, а Родольф почитает свои стихи,– сказал Коллин.
– Конечно, конечно,– подхватил Шонар,– надо веселиться, ведь живем-то один раз.
Подойдя к своему дому, который он узнал не без труда, Шонар присел на тумбу, а Родольф с Коллином зашли в еще открытый погребок, чтобы подкрепиться. Когда они вернулись, Шонар несколько раз постучался в дверь: он смутно помнил, что швейцар имеет обыкновение не слишком торопиться. Наконец дверь отворилась, и папаша Дюран, спросонок совсем позабывший, что Шонар больше не его жилец, ничуть не удивился, когда художник крикнул ему в форточку свое имя.
После длительного и тяжкого восхождения они наконец очутились на верхнем этаже, но тут Шонар, шедший впереди, заметил в своей двери ключ и вскрикнул от удивления.
– Что случилось? – спросил Родольф.
– Ничего не понимаю,– пролепетал тот.– Утром я унес ключ с собою, а он тут торчит. Погодите, сейчас разберемся. – Я положил его в карман. Так и есть! Вот он! – воскликнул Шонар, показывая ключ.
– Какое-то колдовство!
– Фантасмагория,– согласился Коллин.
– Чертовщина,– добавил Родольф.
– Однако прислушайтесь,– продолжал Шонар, и в голосе его звучал ужас.
– Что такое?
– Что такое?
– Мой рояль сам играет! До, ля, ми, ре, до, ля, си, соль, ре. Проклятое ре! Вечно фальшивит.
– Так это не у вас играют, а где-нибудь по соседству,– высказал предположение Родольф. Потом он шепнул Коллину, на которого грузно опирался всем телом:– Я пьян.
– По-видимому. Во-первых, это не рояль, а флейта.
– Однако и вы пьяны, голубчик,– проговорил поэт, обращаясь к философу, усевшемуся прямо на пол.– Это скрипка.
– Скри… Хм… Эй, Шонар! – бормотал Коллин, таща приятеля за ноги,– слышал? Сей господин считает, что это скри…
– Гром и молния! – вскричал Шонар вне себя от ужаса,– мой рояль все играет. Тут какое-то наваждение!
– Фантас… магория…– завопил Коллин и выронил одну из бутылок, которые держал в руках.
– Чертовщина,– завизжал Родольф.
В самый разгар этого кошачьего концерта дверь неожиданно отворилась, и на пороге появился человек с канделябром, в котором горели розовые свечи.
– Что вам угодно, господа?– спросил он приятелей, вежливо кланяясь.
– Боже, что я наделал! Я ошибся! Попал не к себе! – воскликнул Шонар…
– Извините нашего друга, сударь,– подхватили Коллин и Родольф, обращаясь к незнакомцу.– Он напился до чертиков.
Вдруг сквозь пьяный угар Шонара осенила трезвая мысль: он прочел на своей двери надпись, сделанную мелом:
– Да нет же, нет! Я действительно у себя,– вскричал он.– Вот визитная карточка, которую оставила мне Феми к Новому году. Конечно, это моя дверь!
– Боже ты мой! Я весьма смущен, сударь…– проронил Родольф.
– Поверьте, сударь,– прибавил Коллин,– я всецело разделяю смущение моего друга.
Молодой человек не удержался от смеха.
– Соблаговолите зайти ко мне на минутку,– ответил он,– и ваш друг, конечно, сразу убедится, что он ошибся.
– Охотно.
Тут поэт и философ, подхватив Шонара под руки, ввели его в комнату, или вернее сказать,– во дворец Марселя, которого читатель, вероятно, уже узнал.
Шонар обвел комнату мутным взглядом и прошептал:
– Как украсилось мое жилище! Просто поразительно!
– Ну что? Теперь убедился? – спросил его Коллин.
Но тут Шонар заметил рояль, подошел к нему и заиграл гаммы.
– Эй, вы там, послушайте-ка! – сказал он, беря аккорды.– Все благополучно! Скотинка узнала хозяина! Си, ля, соль, фа, ми, ре! О-о! Проклятое ре! Ты неисправимо! Говорил же я, это мой рояль.
– Он настаивает на своем!– Коллин Родольфу.
– Он настаивает на своем! – повторил Родольф, обращаясь к Марселю.
– А это что? – добавил Шонар, показывая юбку, усеянную блестками, которая валялась на стуле.– Скажете, это не мой наряд?
И он в упор посмотрел на Марселя.
– А это? – продолжал он, снимая со стены повестку судебного исполнителя, о которой говорилось выше.
И он стал читать:
– Ну и ну! Что же, по-вашему, я не тот господин Шонар, которого выселяют через судебного исполнителя и которого почтили гербовым сбором в сумме пяти франков? А это что такое? – продолжал он, увидав на ногах Марселя свои ночные туфли.
– Ведь это же мои шлепанцы, вышитые любезной мне рукой! Теперь вы, сударь, объясните, как вы попали к моим ларам? – спросил он Марселя.
– Господа,– ответил тот, обращаясь к Коллину и Родольфу,– признаю: ваш друг,– и он указал на Шонара,– действительно у себя дома.
– Ну вот и отлично,– воскликнул Шонар.
– Но и я,– продолжал Марсель,– я тоже у себя дома.
– Однако,– перебил его Родольф,– если наш друг узнаёт…
– Да, если наш друг…– подхватил Коллин.
– И если вы, со своей стороны, тоже помните… то как же могло случиться…
– Да, как же могло случиться…– повторил Коллин, словно эхо.
– Благоволите присесть, господа,– ответил Марсель.– Сейчас я вам разъясню эту загадку.
– Не спрыснуть ли нам разъяснение? – заикнулся Коллин.
– И не закусить ли малость? – добавил Родольф.
Молодые люди уселись за стол и дружно набросились на холодную телятину, которой они запаслись в погребке.
Тут Марсель рассказал о том, что произошло утром между ним и хозяином, когда он приехал сюда с вещами.
– В таком случае вы, сударь, вполне правы: мы находимся у вас,– сказал Марселю Родольф.
– Нет, нет, сударь, вы у себя дома,– учтиво ответил Марсель.
Но потребовалось немало труда, чтобы втолковать Шонару, что именно произошло. Тут приключился забавный инцидент, подливший масла в огонь. Разыскивая что-то в буфете, Шонар обнаружил там сдачу с пятисотфранковой ассигнации, которую господин Бернар утром разменял для Марселя.
– Так я и знал! Случай никогда меня не подведет! – вскричал он.– Теперь припоминаю: ведь я утром вышел из дому, твердо надеясь, что он мне подвернется! А он, узнав, что я просрочил все платежи, сам явился сюда, но как раз в мое отсутствие. Мы разошлись, вот и все. Вот здорово, что я оставил ключ в ящике!
– Счастливое заблуждение,– прошептал Родольф, наблюдая, как Шонар укладывает монеты ровными стопочками.
– Мечта, обольщение – такова жизнь,– добавил философ.
Поделиться книгой: