Помоги проекту - поделись книгой:
Это была телевизионная передача про чудиков, которым люди должны завидовать.
Судьба моя зависела от купюр. Несколько купюр, которыми владел, надежду не вселяли. Я смотрел на них, и воображение рисовало мрачные картины. Денег не было, и надежды тоже. Где их взять, не знал. Оставалось надеяться на чудо. Вдруг с неба упадет чемодан денег, и все решится? Я тупо надеялся на чудо, и это «тупо» было мудрее всего самого умного, что я знал.
Все что знал не пригодилось, а тупая надежда на чудеса стала прокладкой между мной и тюрьмой. Я, тюрьма, а между нами надежда. Вспоминая поговорку про надежду, что умирает последней, перед тем как умрет тот, кто надеется, то есть предпоследней, я чувствовал, как во мне поднимается волна надежды.
Так я ходил и ждал, что вот-вот что-то произойдет. Обращал внимание на мелочи – а вдруг там чудо? Поверил в добрые силы, которые ведут по верному пути, а мне остается лишь правильно распознать их знаки и расшифровать послания. Я был в отчаянии, и всякая дрянь была надеждой.
Когда проходил мимо мусорника, в ногах запуталась газета. Она сама, как живая, прилипла к подошве липким остатком какой-то дряни, что к ней приклеилась.
Вчерашняя газета бесплатных объявлений. Был без гроша, и все бесплатное привлекало. Едва взглянул на мятый лист, сразу увидел рекламу бесплатного сеанса у психоаналитика. Два раза подряд бесплатно – это удача.
Удача и чудо – чавкающие анаграммы одного и того же. Возбуждают удивление и радость. Или радостное удивление, или удивительную радость. Или попросту аппетит.
Я обрадовался и понял, что на верном пути, потому что удачные совпадения бывают только на верном пути. Это я тоже откуда-то знал, как знал про деньги, тюрьму и все остальное.
Газета пригодилась. Кое-что начинало получаться, а когда получается, улучшается настроение.
Бесплатно, но с приключениями для бедных я взобрался на холм к психоаналитику.
Психоаналитик засел на холме. Путь к нему был труден и далек. Дорога шла в гору. Подниматься было трудно. Все мускулы болели, и было жарко. Я преодолел этот путь бесплатно.
Три раза подряд бесплатно: бесплатная газета, бесплатный сеанс и бесплатный проезд на общественном транспорте.
«Это не простое совпадение, – говорил я себе, – не простое».
В метро перемахнул турникет и услышал матюги вдогонку. В троллейбусе то же самое, только в лицо. Меня ругали, и я ругался. Грозили высадить на полпути. Усталый, я брел пешком, потел и чертыхался.
Всю дорогу ругался с женщинами. Они делали пакости: не хотели пускать бесплатно. С женщиной легко справлялся. С ней справиться легче, чем с мужчиной. С ней не надо драться, а с мужчиной надо. Мне везло: мужчины по пути не попадались.
Уставший, голодный и злой, наконец взобрался на самую вершину и понял, почему психоаналитик засел так высоко.
Город, где я жил, холмистый, потому что древний. Все древние города холмистые. Так раньше люди прятались от врагов – строили города и замки на вершинах. Пока враги карабкались и уставали, горожане сидели на вершине и поливали всех, кто внизу, кипящим маслом. То же самое делал психоаналитик, потому что этот психоаналитик был ненастоящий. Это был пацан-малолетка не больше четырнадцати лет, но очень умный. Он сообразил, что если будет сидеть в трудно доступном месте, то уставшие и злые лохи, клюнувшие на бесплатное, добравшись к нему, возмущаться не станут. Усталость, бедность и трудный путь сделают свое дело. Они согласятся со всем, что им предложат, лишь бы бесплатно.
«Лучше фальшивка, чем ничего».
Так скорей всего подумает лох, и когда я увидел этого фальшивого психоаналитика, тоже так подумал. Не возмущался и не ушел, хлопнув дверью. Трудный путь научил сдержанности. К тому же я надеялся: а вдруг?
Молодое дарование сидело спокойно. Уверенное в себе, оно ничуть не сомневалось. Оно устроило так, что окружение работало на него. Здесь он был хозяином положения. Нас разделял широкий стол. Дотянуться до малолетки и подержаться за его горлышко не было возможности. Сразу за его спиной высилась черная, обитая дермантином дверь. Ясно, что за дверью он мог в любой момент спрятаться. Табурет, на котором я сидел, был привинчен к полу. Короче, пацан мастерски себя обезопасил. Все это внушало уважение, и это уважение тоже было частью его безопасности.
Мне оставалось только уйти, но я потратил столько сил, что хотелось получить что-то взамен – хотя бы что-то, чтобы не зря. Тем более, других дел не было.
Малолетка, убедившись, что я спокоен, достал какие-то бумажки и протянул мне. Это была анкета, а не денежные бумажки. Он сказал, что я должен ее заполнить. Должен. Только начал, а уже должен.
Малолетка лихо все продумал: я лох и сопротивляться бессмысленно. Не нравится – уходи.
Анкета была простой. Черные буквы на белом фоне. Раньше я такие анкеты видел и заполнял. Ничего нового. Те же вопросы, особенно первые три.
Первый вопрос всегда самый легкий.
«1. Ваши фамилия, имя, отчество».
Ответил красивым почерком. Новизна и белизна страниц вынуждала писать красиво.
Следующий вопрос о работе, но вопрос с подвохом.
Вопросы о работе задаются не просто так, а чтобы определить, сколько примерно в кармане денег: доход у меня или заработок. Потому что доход и заработок – разные понятия.
Я написал, что работаю режиссером. Эта профессия подразумевала доход. Доход больше заработка, потому что доход – это когда можно сорвать куш, а заработок всегда в поте лица и за гроши. Доход для игроков, баловней судьбы и счастливчиков, а заработок – для работяг, неудачников и трусов. Психоаналитик хотел знать: тварь я дрожащая или право имею.
Дальше шел вопрос о конкретной сумме, которой я располагал. Конкретную цифру не писал, но написал, что много. Напиши я мало, и бесплатного сеанса не будет. Бесплатно для тех, у кого есть деньги. Откуда-то я это знал, как знал о совпадениях, верном пути и всем остальном.
У меня всегда были деньги. Тратил их не задумываясь, откуда они берутся. Деньги есть – зачем о них думать? Я не писал, кем был на самом деле, а написал «режиссер». Так я врал людям, когда знакомился с ними. Чтобы понравиться, нужно кем-то быть, а режиссер – хорошее прикрытие для человека без свойств. Когда-то услышал от того, кому хотел понравиться, что «хороший человек не профессия». С тех пор придумывал что-то интересное, и было хорошо.
Жизнь в тюрьме быстрая. Маленькие расстояния и все на виду. Концентрация кислоты и сжатие автоклава. Здесь нет горизонта, за которым удобно спрятаться. Если что-то начнется, здесь же закончится. Нет запутанных историй и темных уголков сознания. Ночь – причуда свободы. В тюрьме ее не бывает. Круглые сутки освещаются электрическими фонарями. Что сегодня модно в тюрьме, завтра станет модным на улице.
Зэк читает книги по психологии, особое внимание уделяется гипнозу. Он готовится к свободе, как женщина – к пляжному сезону. Старается изо всех сил, чтобы выгодно смотреться в отражении витрин. Запрещенные книги затягиваются контрабандой.
Кроме книг по психологии и НЛП в тюрьме популярны книги о том, как стать миллионером. Много книг, и все об одном и том же: мозги и деньги. В сознании зэка тема мозгов и денег компилируется в способы развода фраеров.
Этот зэк такой же, как все зэки: наученный горьким опытом изощренный ум. Среднему вольняшке с ним не совладать. Ну как может совладать жертва с хищником? Только если хищник пережрет до коликов. Только такой вред способна причинить добыча – вызвать несварение желудка. Этим зэк похож на зомби из фильма Джорджа Ромеро «Рассвет мертвецов». Он мечтает о воле, ведь на воле водятся вольняшки, а у них сладкий мозг. Вот почему зэков не выпускают большими партиями. Популярный тюремный миф о Золотой Амнистии остается несбыточной мечтой и переходит в разряд фольклора, а иначе миру Пиздец, что чуть не случилось холодным летом 53-го и в начале 90-х.
Для сохранения порядка вещей зэков выпускают малыми дозами. Мир мутирует и привыкает к неизбежному. Неизбежное не за горами. Достаточно поглядеть во двор любой многоэтажки, а там детишки, подражая блатному жаргону, говорят на приблатненном наречии, играются в понятия, и есть среди них свои смотряги и петухи.
Зэк освобождается и несет свое дерьмо на волю. Оно у него едкое после тюрьмы и быстро скапливается по углам, щелям, разъедает пустоты, как раньше его мокрота скапливалась по углам дворика для прогулок, меняя до неузнаваемости то, к чему давно привыкли. Так, он смотрит на девочку, девочка как девочка, а она ему вместо «Как тебя зовут?» говорит: «Чем занимаешься?» В тюрьме аналогично: «Кто по жизни, кто по масти? Кем был, кем жил?»
Вопрос вроде простой, и в то же время так сразу на него не ответить. Понятно, девочку интересует не имя. Имя – малоинтересное слово. Что оно дает? Ничего. Девочку интересует, доход у него или заработок. Ведь доход больше заработка и звучит солидно. В книге о том, как стать миллионером, так и написано.
«Доход – для игроков, баловней судьбы и счастливчиков, а заработок – для работяг, неудачников и трусов».
Девочка хочет знать: скучно с ним или нет, то есть не зануда ли он? Или же она из будущего, где нет имен, а есть навесы, тюремное подобие индейского имени, которым нарекали человека за заслуги перед племенем. Универсальное слово, штрихкод-идентификатор, совмещающий в себе все, что нужно для жизни в Пиздеце, – твое место и твое бабло.
Я отвечал: «Режиссер», и сразу реакция с двумя вопросительным знаками: «Правда??»
Ради этой реакции все затевалось. Слово «режиссер» дает самую лучшую реакцию.
«Ага», – говорил и широко улыбался.
Быть режиссером приятно. Я знал все их вопросы наперед. Одно и то же. Режиссер – всегда начало одного и того же продолжения. Девчонки велись на это слово как дрессированные. Для них я был не просто хорошим человеком, а хорошим человеком из кино, и необязательно хорошим. Кино, как известно, обладает свойством сказки или заветной мечты, а человек из кино – это почти сказочный персонаж, почти волшебник. Затем следовал закономерный вопрос: «А какие фильмы ты снял?» И я отвечал, не нарушая алгоритма: «Поехали ко мне, покажу».
Мы ехали, и я показывал.
Профессия режиссера загадочна. О ней ходят только слухи. Как он выглядит? Как угодно. Как я, например. У меня было все что нужно, чтобы притворяться настоящим режиссером. Деньги и транспорт. Я мог сыграть любого режиссера, даже знаменитого.
Знаменитых режиссеров мало знают в лицо. Они за кадром. Это актеры на виду, но режиссер самый главный. Без него «кина не будет».
Я играл в режиссера, как в детстве играл в войнушку. Верил, что настоящий, только фильмов не снимаю. Никто меня не проверял, и я врал как хотел. Самая лучшая профессия для тех, у кого нет профессии.
Я был ненастоящий, но жил веселей и разнообразней настоящего слесаря, мента или продавца бытовой техники. Даже веселей банкира. Он всего лишь раздутый бухгалтер, и деньги в банке не его, а взятые под проценты.
«Жизнь нудна. Рождаешься, немного живешь и умираешь, а обман, может быть, лучшее развлечение», – сказал брат Гримм, один из братьев Гримм (фильм «Братья Гримм», режиссер Терри Гиллиам).
– Чем занимаешься?
– Да так… слесарь.
Фальшивых слесарей и бухгалтеров не бывает. Кому интересно гулять со слесарем? А у режиссера все самое лучшее. Он может снять тебя в кино.
Так я жил в чужих мечтах, вытворял там всякое, пока не стряслось несчастье и клоунская жизнь, разорванная в клочья, не спустилась в унитаз. В животе поселилось ощущение пустоты. В один миг я стал тем, кем был на самом деле: никем.
После двух вопросов о семейном положении пошли вопросы о мечтах, но это были не те мечты, к которым привык. Это были фантазии о будущем.
«5. Кем видите себя через пять лет?»
Странный вопрос. На него никто не знает ответ, даже тот, кто его придумал. Так же и я, легко выдумывая прошлое, будущее выдумать не мог. Фантазии о прошлом легко цеплять на то, что было. Переплетать быль и небыль. Результат получался чуть красивей правды и чуть правдивей лжи. Я пропустил этот вопрос, чтобы вернуться к нему позже.
«6. Вы служили в армии? Если служили, то в каких войсках?»
Ответил, что служил, хотя это было неправдой. Но я знал тех, кто служил. Они рассказывали про армию, и я мог рассказать, что служил в самых лучших войсках. В таких войсках, что показывают в фильмах про войну. Я оставил скелет из понятия «Армия» и лепил на него фееричную фантазию о приключениях в горячих точках, боях с озверевшими боевиками, добавлял кровищи, отрубленных голов, погибших товарищей и якобы убитого мною мальчика, которого спутал со снайпером в кустах и теперь ночами терзаюсь и пью водку.
В будущем было пусто.
Я снова вернулся к вопросу о мечтах. Мечты – это грезы о будущем. Там не на что лепить и некуда цеплять, поэтому не знал, чего хотеть.
Пацан заметил мою паузу и обрадовался. Наверное, в этом месте анкеты тормозили многие, не только я.
– Думайте о прошлом как о будущем, – сказал он.
Я понял, почему он обрадовался. Ему нравилось произносить эту фразу вслух. Малолетка любил давать советы, а после этой фразы люди продолжали двигаться по анкете дальше, словно подчиняясь его воле, которая при помощи четырех слов меняла направление их мыслей. Это был дельный совет. На прошлое лепить умел.
«7. Самое плохое воспоминание о детстве?»
– Это еще зачем? – вырвалось у меня.
– Так надо, – сказал малолетка.
Вопрос о прошлом, но он труднее, чем вопрос о будущем. Воспоминаний о детстве еле набиралось на две-три картинки, и их просмотр умещался в несколько секунд.
Почему так происходит, почему так мало воспоминаний о детстве – сам не знаю. Иногда пытался что-то вспомнить, не только детство, что угодно, и твердо знал, что есть что вспомнить. Лет по десять детства у каждого найдется. Годы, терабайты воспоминаний. Но начинал вспоминать, и детство пролетало от начала до конца за одну минуту. Не только детство. Вся жизнь вспоминалась так же коротко – минута. Может быть, доказательство того, что времени не существует, следует искать в памяти?
Недавно прочитанная книжка или отсмотренный фильм – минута воспоминаний. Пятнадцать минут секса – минута. Даже десятисекундная драка удлинялась до минуты. Все воспоминания укладываются в минуту. Но когда воспоминания записывал или рассказывал, все менялось. Появлялись до неприличия раздутые и скучные мемуары. А мысленно всегда минута, будто кто-то делал невидимый монтаж, как в кино, вырезая скучное, затянутое и второстепенное. Но если бы мне довелось самому выбирать, что помнить, а что нет, то это были бы совсем другие воспоминания. Я не владел ситуацией даже в собственном мозгу, даже собственную память не контролировал. Что уж говорить о жизни в целом…
«ВСЕ В НАШИХ РУКАХ».
Об этом знают все, но в это мало верят. Не знаю, где эти наши руки, но это не те руки, что растут из плеч.
Вспоминались самые неожиданные моменты.
Например, вместо того чтобы вспоминать, как в детстве был на море, купался, загорал, ловил медуз и собирал ракушки (это вспоминается, но не четко, а общие планы и не сразу), в первую очередь вспоминается момент, как мы – я, мама и сестра – долго шли к морю. Пробирались через какие-то дворы, закоулки, а моря не было. Вдруг в просвете между деревьями я увидел море. Я закричал: «Море! Море!» – и побежал… а это была белая простыня. Сушилась на солнце. До моря было далеко. Минут пятнадцать.
Это воспоминание похоже на притчу или поучительный анекдот. Может, в этом все дело? Помнить только поучительные притчи и забывать все остальное? Даже если «все остальное» – очень приятные воспоминания.
Или, например, еду в раздолбанном трамвае сквозь пыльные пейзажи заводских окраин. За окнами дымят трубы и каркают вороны. Покосившиеся постройки, ржавые гаражи, закопченные окна, запах мазута, сероводорода и чьей-то перды. Ни одного приятного запаха. Ничего свежего. Все затаскано и трухляво. Рядом в трамвае трясется рабочий люд. Само слово «люд» навевает тоску. Все сплошь некрасивы, кривозубы и небриты. С виду будто от рождения калеки. Худые конечности покрыты кримпленовыми штанами. Штаны замызганы, в жирных пятнах и потертостях на заду и коленях. От людей исходит запах прогорклого сала, дешевого курева, недельного пота и гнилых зубов. Самое большое уныние вызывает неказистый лысоватый персонаж. Он маленького роста, пепельного цвета и глубоко несчастен, хотя сам этого не замечает. Он разговаривает с другим, таким же блеклым, как он сам, только повыше ростом. Их разговор самый нудный из всех, что мне доводилось слышать. Разговор о заводе, трудовых буднях и бухле.
Трамвай едет очень медленно. Так медленно, что бабка на велике его легко обгоняет. Поездка длится вечность. Кажется, мы никогда не доберемся до конца. Вечно будем трястись в этом сраном вагоне. Сто раз ездил в трамвае по этому маршруту, а запомнился только этот эпизод, в котором ровным счетом ничего не происходит. Только удручающая картинка.
Или первое вожделение, хотя никакого сексуального влечения в девять лет еще не было. Просто это классно – хватать воображаемую красотку и бросать ее на пол. Нам нравилось так играть, и мы мечтали, что когда повырастаем, то женщины будут настоящими. Мы будем их хватать, бросать на пол и смотреть на их голые попы. Сиськи и письки нас не возбуждали. Мы думали, что самое сокровенное в женском теле – это задница. Мы верили и надеялись, что в пятнадцать лет увидим настоящую голую задницу. Потому что в пятнадцать лет мы будем взрослыми дядьками, которым можно все. А пока мы только тренировались, как тренируются девочки, играя в куклы. Пятнадцать лет – это очень взрослый возраст, думали мы.
Когда нам стукнуло по пятнадцать, мы остались такими же детьми, которые ни разу не видели голых женщин. А когда мы стали совсем взрослыми, то поняли, что взрослых не бывает.
Поделиться книгой: