Игнашка

Чем ближе Игнашка подбегает к машине, тем она делается больше. Она растёт. Кузов у неё в пыли, колёса тоже. Ничего нигде не блестит, всё тусклое, серое. От этого машина выглядит старой и усталой. Из-под неё торчат ноги в пыльных ботинках. Ботинки шевелятся: то напрягаются, то безнадёжно покачивают носами, опираясь на стоптанные каблуки.

Игнашка присаживается на корточки, заглядывает под машину.

— Давайте я буду помогать.

— Кхмм…- глухо откашливается шофёр.- Слазь-ка в сиденье, братец, достань большой ключ.

— А какой он? — спрашивает Игнашка.

— Ну, такой голован длинный, железный… Понял?

Ступенька так высоко приделана, что на неё просто с земли не

влезть. Ноги так не задираются. Игнашка ложится на ступеньку животом. Он весь перемазался в пыли, но всё равно подтягивается изо всех сил. «Он эту гайку открутит, машина поедет, маму заберём,-думает Игнашка.- На машине быстрее, чем на лошади!» Наконец он вскарабкался в кабину. А там сиденье навалилось на руль. Спинка криво стоит у другой дверцы.

«Как же он поедет? Руль загородил!» — ужасается Игнашка. Он смотрит в ящик под сиденьем. Вот — железяки. Ага, тут есть головастые ключи… Он выбирает самый большой и спрыгивает на землю.

— Нате! — Игнашка просунул руку с ключом под машину.

Шофёр снова стучит железом по железу. Теперь стук совсем неуверенный.

— Полетела коробка скоростей, ёжику ясно! — уныло бубнит шофёр.

— Ого! — удивился Игнашка. И представил, как из-под машины выпорхнула железная коробка и, гремя, полетела вверх. Ёжик сидит на кочке и смотрит на неё. Ему всё ясно… Что ясно? Игнашка глазеет в небо. Оно теперь совсем не голубое, не прохладное, а серое. Небо тоже запылилось. Дождя давно нет. И никакие коробки в небе не летают…

Шофёр, огорчённо кряхтя, вылезает из-под машины. Он, оказывается, не старый. Наполовину дядя, наполовину мальчик. У него чёрные усы, но всё равно видно, что губы толстые, щёки румяные. Как будто он эти усы приклеил. Шофёр смотрит круглыми глазами, кажется, сейчас заплачет.

— А у меня мама порезала ногу косой, надо фельдшера позвать…- шепчет Игнашка. Ему тоже хочется плакать. Значит, машина никуда не поедет, а он тут столько времени потерял. Сейчас бы уже к деревне подходил…

Шофёр сверху смотрит на Игнашку, и, наверное, Игнашка ему кажется совсем маленьким и грустным.

— Косой! — У шофёра глаза делаются ещё круглей. Он качает головой.- У меня тут аварийная аптечка… Бинт, йод… Может, ей надо? Пошли перевяжем.

— Нет, я в Тихоновку побегу. Баба Веруня лошадь запряжёт, поедет за ней.

— Эх, машина у нас, брат, того…- виновато объяснил шофёр.- Может ехать теперь только на буксире. Ломается через каждые два метра. Видишь, какая старая? Ладно, хватит болтать. Где твоя мама? У меня всё-таки йод! — Шофёр достал из кабины коробку с красным крестом.- Без йода, брат, никуда! Это знаешь какая нужная штука!

— Мама на траве сидит возле сосняка,- объяснил Игнашка.

Шофёр быстро пошёл по дороге, он оглянулся и крикнул:

— Ты в деревне найди бригадира! Скажи, что я тут застрял!

— Скажу! — ответил Игнашка и побежал вперёд.

Он решил до самого поворота дороги не останавливаться, хоть это и далеко. Несколько последних метров он всё же не бежал, а еле ноги тащил.

Здесь, у поворота, стоит большой дуб. Издали он похож на зелёное облако над полем. Мама говорит, что этот дуб видел не только дедушку, но даже дедушкиного деда. Или наоборот, какой-то совсем давнишний дед видел этот дуб… У дуба потрескалась кора от старости. Мама его жалеет. Она говорит, что дерево стонет, когда у него в морозы трескается кора. Но всё равно этот дуб — могучий. Он даёт силы тому, кто попросит. Надо положить руки на его ствол, вздохнуть и сказать: «Дуб, дуб! Дай мне силу богатырскую!»

«Ну-ка, попрошу у него силу! — думает Игнашка.- А то я устал, а бежать-то надо…» Он прижался к стволу, ждёт. И правда, силы понемногу прибавляются. Опять можно бежать.

Игнашка бежит и видит: впереди на дороге стоит аист и с беспокойством смотрит на Игнашку.

Сначала Игнашка замирает, потом, протянув руку, идёт медленно и осторожно навстречу аисту. Этот аист не простой! Он принёс соседу дяде Боре дочку! Дядя Боря её долго ждал! Игнашка не видел, как аист её нёс, но все говорят… И где он её взял? Сейчас у него в клюве ничего нет.

Аист тоже делает несколько шагов навстречу Игнашке. Он шагает смешно — ныряет при каждом шаге. Тонкие свои красные ноги аист переставляет не спеша. Вид у него задумчивый. «Бояться мне или не бояться?» — наверное, думает аист, поглядывая искоса на Игнашку.

Вот бы потрогать его!

Игнашка протягивает руку, тихо зовёт:

— А-а-иист! А-а-ист!

Лист ему не верит. Он неторопливо распахивает большие крылья и взлетает. Ноги висят красными макаронинами, похоже, что между двух крыльев сидит тонконогий мальчик с длинным носом на маленьком лице.

«Аист — человечек!» — догадался Игнашка.

Аист перелетел овраг, приземлился, спружинив, на свои длинные ноги. Они подломились в коленках назад от тяжести его тела. И опять пошёл бродить аист по краю оврага. В овраг заглядывает, что-то высматривает. На дне этого оврага весной бывает болотце. А сейчас там сухо. Кого это аист ищет?

Из-за кустов у оврага торчит жёлтый край соломенной шляпы. Он шевелится. То скроется, то покажется, то покачается над ветками. Эту шляпу Игнашка хорошо знает. Дядя дачник, художник, прячется от солнца под этой шляпой, когда рисует. Надвинет на лоб, чтобы глаза закрывала тень, и солнце не слепит его.

Вдруг, откуда ни возьмись, ветер! Не было его совсем, а тут как налетит, как дёрнет за ветки кусты, как пригнёт траву! У Игнашки рубаху рванул и волосы. И пропал. Опять стало тихо и жарко. А шляпа за кустом приподнялась, накренилась, полетела на дорогу, покатилась, как колесо. Игнашка поймал шляпу, отряхнул, понёс Дяде дачнику.

— Спасибо, дружище,-сказал Дядя дачник, когда Игнашка осторожно нахлобучивал шляпу ему на голову. Единственная рука Дяди дачника занята. В ней — длинный уголь. Этим углем Дядя дачник очень быстро рисует аиста. Как аист стоит на краю оврага и поглядывает искоса.

Мама говорит, что своей одной рукой Дядя дачник делает всё быстрей и лучше, чем другой — двумя. Вторую руку ему давным-давно, на войне ещё, оторвал снаряд. А мама говорит, он не плакал, не отчаивался, а взял и научился одной рукой сам одеваться, дрова пилить, и вообще всё делать, и даже рисовать!

Игнашке некогда смотреть, как Дядя дачник рисует аиста. Игнашка глядит на велосипед, лежащий в траве. Солнце сверкает на звонке, на велосипедном руле. Знакомый звонок с помятым боком. Сколько раз Игнашка сам бил пальцем вон по той блестящей лопаточке, и звонок тренькал на всю улицу…

Дядя дачник всегда охотно даёт ребятам велосипед кататься.

Ребята устраивают гонки с горы. Просунув ногу через раму, разгоняются и летят вниз по дороге. Дядя дачник не зевает. Садится на пенёк с листом бумаги на фанерке, с красками в такой пахучей железной коробочке и рисует себе зрителей, ожидающих очереди. Прищурится, прицелится глазом, раз-раз кисточкой по бумаге. И получается портрет. Ребята узнают друг друга на бумаге и хохочут. Легко быть художником, только мало у кого выходит! Игнашка сколько раз пробовал точно так же: раз-раз карандашом по бумаге… А выходит ерунда. Хоть он и старался щуриться, как Дядя дачник, и, как он, держать фанерку с листом на колене.

— Велосипед едет тише, чем машина, а всё равно быстрее, чем пешком…- задумчиво говорит Игнашка, обходя велосипед, оглядывая его и поглаживая все нагретые солнцем его части. Они гладкие, скользкие. А седло пахнет тёплой кожей. До чего же хочется в это седло забраться и лететь на велосипеде с горки к дому! Но велосипед тяжёлый. Игнашке даже не поднять его с земли. И ездить он не умеет ещё на двухколёсном. Вот если бы у этого велосипеда было три колеса!..

На прощание Игнашка трогает лопаточку звонка, а звонок неожиданно громко тренькает.

Дядя дачник оглядывается:

— Тсс… Аиста спугнёшь.

— Мама ногу порезала косой,- грустно говорит Игнашка.- Надо скорее за лошадью, к фельдшеру её везти. А я медленно бегу… На велосипеде можно скорее доехать, а я не умею…

Дядя дачник вскакивает:

— Она что, мама, лежит?

— Она завязала ногу платком. Кровь не течёт. Только больно. Мама на траве сидит. Я ей ягод набрал…

Дядя дачник быстро складывает бумагу и краски в деревянный чемоданчик, вешает чемоданчик на плечо за длинную верёвочную ручку, выводит на дорогу велосипед.

— А ну, гоп! — Он подхватывает Игнашку, помогает влезть на раму. — Поехали!

Ветер надувает Игнашкину рубаху парусом. А ведь когда стоишь, никакого ветра нет! Он налетает на тех, кто быстро едет или бежит. Он бьёт тёплой волной в лицо. Он пахнет сеном и земляникой.

Сильная загорелая рука лежит между рогами руля. Игнашка тоже хватается за руль. И они вместе ведут велосипед, как два лётчика — один самолёт…

И деревня приближается быстро, словно сама бежит навстречу.

ЯГОДКИНО МОЛОКО

Мама и бабушка ушли на весь день полоть свёклу, Коля остался дома один. Он уже три дня не ходит в детский сад: ждёт брата, Виктора. Брат прислал письмо, что взял отпуск и едет в деревню с женой и дочкой. Нехорошо будет, если они приедут, а дом пустой. Коля знает, где спрятаны пироги с черникой и пироги с зелёным луком. Виктор их любит больше всего. А в городе такие пироги не пекут.

Для Коли оставлена на столе большая банка топлёного молока, колбаса и несколько пирогов на тарелке. А если будет мало, то можно достать из печки тёплые щи.

Солнце печёт. Коля распахнул дверь настежь и открыл обе створки окна. По босым ногам пробежал прохладный ветер, но выше колен не поднялся. Даже ветру лень шевелиться. Ему, наверное, тоже слишком жарко.

Коля приложил ладони к толстым бокам молочной банки. Молоко в погребе стояло ночь — вон какая пенка, в три пальца толщиной! У коровы Ягодки молоко самое вкусное. Это все говорят в деревне. Как будто Ягодка не траву ест, а только сладкие ягоды.

Коля берёт ложку и понемногу отковыривает от густой пенки. Пенка тает на горячем языке. Коля жмурится, цедит сквозь зубы молоко, наклоняет банку, всё крепче сжимая её руками. Через пальцы, через рот всё тело наполняется молочным холодом.

— Уфф! — довольно сказал Коля и оглянулся.

У порога топталась курица Мотя. Это очень любопытная курица. Она всюду лезет и любит всё разглядывать. А потом возбуждённо рассказывает другим курам, где была и что видела. А они слушают и охают.

Коля сидит не шевелясь, ждёт, что Мотя будет делать.

Мотя нерешительно переступает с лапы на лапу у порога. Она стоит как раз на квадрате солнца, который лежит на полу у открытой двери, как горячий половик. Нахальный Мотин глаз блестит, как золотой. Её серые пёрышки тоже блестят. Солнце всех делает красивыми!

Мотя смотрит на Колю одним золотым глазом, другим, потом, громко топая, вбегает в комнату.

Коля ещё не подметал, под столом остались крошки от завтрака. Мотя клюнула крошку и вдруг как закудахчет: «К-ко мне! К-ко мне!» И сразу же через порог запрыгали все её дети. Они помогали себе куцыми крылышками и бежали к матери, подпрыгивая и как будто расставляя руки, чтобы обнять с разбега.

— Кыш! Кыш! — закричал Коля, вскочил, замахал руками.

Бац! — банка грохнулась на пол. Большая белая лужа с островами из осколков разлилась у стола. От лужи во все стороны побежали ручейки.

«Что я наделал! — испугался Коля.- Вот мамка задаст мне!»

— А всё ты! — сказал он курице.-Зачем в дом вошла? Это тебе не курятник!

Но Мотя его не слушала. Она улепётывала вместе с цыплятами. Наверное, она думала, что это не банка упала, а бомба.

Коля взял большую тряпку и подошёл к молочной луже.

— Вот жалко-то! — сказал он себе.- Ягодкино молоко выкидывать жалко… Кого бы позвать? Кота! Пускай лакает сколько влезет!

Он побежал искать кота Васю. Кот спал, растянувшись, на крыше сарая. Ему хорошо было прижиматься к горячей крыше одним боком, пока другой печётся на солнышке. Кот даже не шевельнулся, когда Коля стал его отчаянно кликать:

— Вася! Кис-кис! Иди-ка сюда! Кис-кис!

Наконец кот приоткрыл один глаз и посмотрел в щёлочку. «В такую жару надо спать на крыше, а не кричать во дворе!» — казалось, лениво думает он.

— Ну Вася! Иди ко мне! Вот увидишь, чего я тебе дам! — кричал Коля.

Вася закрыл щёлочку и притворился глухим.

Пришлось Коле забираться на раскалённую крышу сарая и тащить на руках разомлевшего кота. Его чёрная шерсть даже обжигала пальцы. От кота пахло нагретой на печке шубой.

«Тащи, тащи,-думал, наверное, кот, вися в Колиных руках.- Поглядим, куда ты меня притащишь. А я от тебя всё равно удеру!»

Но когда Вася увидел молочную лужу, он сразу ожил и сам прыгнул к ней и стал жадно лакать. Он лакал и лакал, а лужа никак не уменьшалась. Наконец кот отошёл в сторону, фыркая в молочные усы и отряхивая брезгливо переднюю лапу, которую он немного замочил. Он уселся и стал умываться.

— Эх, ты! — сказал Коля.- Я-то думал, ты действительно любишь молоко! Слабо тебе всё выпить!

Кот встопорщил умытые усы и мягко прыгнул за занавеску на печь.

«Надо Полкашу позвать! — решил Коля.- Уж он-то всё дочиста вылижет!»

Полкан забился глубоко в конуру. Он был уже старый и не любил жару. Он лежал у самой задней стены. Наверное, он считал, что эта стена самая холодная, потому что она всегда в тени от черёмухи.

— Полкан, ко мне! — скомандовал Коля, хлопнув себя по коленке.

Полкан посмотрел из темноты зелёными огоньками и слабо вильнул хвостом.

— Полканчик! Пойдём, я тебе дам холодного молочка! — пообещал Коля.

Но Полкан засунул морду под лапу, словно закрылся от света и жара, затопивших весь мир снаружи.

— Ты тоже лентяй! — сказал Коля с досадой и стал, кряхтя, втискиваться в конуру. Он схватил Полкана за передние лапы.- А ну, пошли, пошли, лентяй!