Помоги проекту - поделись книгой:
Первым, что изменилось в Константинополе после ухода союзников, был внешний вид людей на городских улицах. На смену британской, французской, итальянской и американской морской униформе, сплошь и рядом встречавшейся в Пера и Галате, пришла форма турецких армии и флота. Меньше стало на улицах и проституток, поскольку власти закрыли многие «непотребные дома». Магазинные вывески и рекламные растяжки в европейских кварталах стали менять в соответствии с новым постановлением правительства, гласившим, что все теперь должно быть по-турецки, а иностранные буквы разрешались, только если они были меньшего размера.
Осенью 1923 года, после ухода союзников – вот когда, по-видимому, Фредерик отправил своего старшего сына, Михаила, учиться в Прагу. Поскольку шансов получить американское признание уже, казалось, не было, имело смысл оградить его от (потенциальной) опасности, воспользовавшись весьма великодушным предложением чешского правительства дать юным русским эмигрантам бесплатное высшее образование. К 1922 году в Прагу приехало около двух тысяч представителей русской диаспоры из разных мест, включая тех, кто жил в Константинополе. Поскольку Михаил родился в Москве и свободно говорил по-русски, он удовлетворял поставленным критериям. (Возможно также, что он хотел уехать из-за так и не улаженного конфликта с Эльвирой.) Отец и сын больше никогда не увидятся.
Несмотря на все тектонические сдвиги в политической и культурной жизни города, «Максим» оставался популярен как у жителей, так и у туристов, и на протяжении еще нескольких лет он был очень прибылен. Это, видимо, дало Фредерику пьянящее ощущение свободы и успеха, что высвободило в нем склонность к экстравагантности. Он любил рассказывать приезжим американцам о своей удивительной жизни в Москве, о том, как в Константинополе он преодолел «трудности, которые обычного человека сломали бы», и как он «повторно взобрался на вершину успеха, став владельцем и управляющим самого выдающегося и популярного „дворца развлечений” на Ближнем Востоке». Он хвастался посетителям, что его состояние «по самым скромным оценкам равняется как минимум 250 000 долларов», что сегодня равнялось бы 10 миллионам. Даже если сумма была преувеличена вдвое, втрое или вчетверо, это все равно был впечатляющий успех.
Многие клиенты Фредерика считали частью его «хозяйского» обаяния заразительное личное удовольствие от веселья, которым он «дирижировал» в своем ночном клубе. Сергей Кротков, эмигрировавший из России музыкант, который работал у него несколько лет, вспоминал, что Фредерик мог внезапно решить: настало время для пышного загула. Тогда он надевал цилиндр, ставший его визитной карточкой, и возглавлял шествие работников «Максима» – официантов, посудомоек, музыкантов, поваров, артистов – вниз от площади Таксим по одной из главных улиц Пера, под аккомпанемент собственного ансамбля, состоящий из треска барабанов и лязга тарелок. Они останавливались у каждого встречного бара, и Фредерик угощал всех выпивкой. Даже работая у себя в кабинете в «Максиме», он всегда держал у себя на столе бутылку шампанского в ведерке со льдом и мог предложить бокал всякому, кто заходил к нему. Именно этот стиль поведения привел к тому, что эмигранты видели в нем такую же «широкую» русскую душу, которую ценили в самих себе.
Другая сторона всеобъемлющей щедрости Фредерика заключалась в постоянном требовании личной лояльности от каждого, кого он включал в свой круг. Это позволяло ему завязать с подчиненными отношения, которые были еще одной причиной его успеха, и Кроткову это тоже довелось испытать на себе. Кротков был мастером игры на гавайской укулеле, инструменте, покорявшем мир в начале 1920-х годов, и был очень популярен в «Максиме». Однажды он был приглашен на частную вечеринку в другом заведении, а потом должен был играть в «Максиме» для целого парохода американских туристов. Кротков явился с большим опозданием, и у входа его ждал взбешенный Фредерик: «Твоя сволочь! – вскрикнул он на экспрессивном, но грамматически неправильном русском. – Моя твоя морду будет бить! Американа приехала, твоя не играла, твоя бегай играть!» «Федор Федорович, – взмолился Кротков, – знаю, что опоздал. Извините, взял такси». И он поспешил на сцену. После номера официант попросил его подойти к барной стойке. Там стоял Фредерик, лицо его сияло. «Твоя хорошо играла. Американа слушала и хлопала». Перед ним стояли два стакана с водкой. «Твоя хорошо пила еще?» – спросил он.
Склонность Фредерика к спонтанным проявлениям хорошего настроения побудила его в 1924 году провести в «Максиме» празднование Четвертого июля[24]. Ночной клуб был заполнен американскими предпринимателями, моряками торгового флота, горняками и, как сформулировал один свидетель, прочими «американскими искателями приключений» со всех концов Ближнего Востока. Страсти не на шутку разгорелись, и «жизнерадостный американский негр-хозяин» угощал всех снова и снова. Завершали праздничную атмосферу джаз-банд, игравший «Прошлой ночью на заднем крыльце (Я любил ее больше всего)», и стайка греческих и левантинских танцовщиц.
Радуясь успеху «Максима» и, несмотря на идущую в Турции полным ходом революционную трансформацию, видя перед собой безоблачное будущее, Фредерик вновь задумался о расширении бизнеса.
Летом в Константинополе температура может неделями держаться на очень высоких отметках, заставляя жителей искать более прохладные места где-нибудь поближе к воде. В начале лета 1924 года Фредерик решил открыть новое место в Бебеке – тихом пригороде с видом на красивую бухту на европейском берегу Босфора, примерно в пяти милях к северу от Галаты. Вместе со старшим работником «Максима», «мистером Берте», он вступил во владение русским рестораном «Лё московит», имевшим террасу у воды. Фредерик переименовал заведение в «Ля потиньер» («Сплетница») и начал заманивать посетителей тем, что составляло его проверенную формулу: обедами и танцами под открытым небом, баром с особыми коктейлями и его прославленной персоной в роли хозяина.
Но погода в Константинополе бывает непостоянна, и тем летом, вскоре после открытия «Ля потиньер», она сделалась ужасной. В конце июня проливные дожди затопили некоторые части города, превратив некоторые улицы в реки, повредив дома, переломав окна и вырубив электричество. Серьезные разрушения были и за чертой города: были смыты мосты в деревнях, сильно пострадали фруктовые и ореховые сады. Стоявший на возвышенности Пера «Максим» был не слишком сильно задет, и его открытая терраса оставалась популярной. Но ливневые дожди, видимо, повредили «Ля потиньер», посетителей в этом заведении было мало, и потому по окончании летнего сезона Фредерик решил больше не открывать его. Он потерял кое-какие вложенные деньги, и подобная неудача была для него необычна. Его, должно быть, раздражало то, что два его конкурента в Бебеке преуспели, а он – нет. Клуб «Ля роз нуар», переходивший из рук в руки не один раз после того, как Вертинский открыл его несколько лет тому назад, также переместился тем летом в Бебек и неожиданно расцвел. А в следующем году имел удачный сезон и возрожденный «Лё московит», теперь рекламировавшийся как «экс-”Потиньер”».
Но впереди было появление более – гораздо более! – серьезного конкурента. Туризм в Константинополе был на подъеме. Заметный скачок случился ранней весной 1925 года, когда каждую неделю стали приезжать сотни американских и британских туристов. За первую половину 1926 года их число составило 21 тысячу, что было почти вдвое больше, чем в предыдущем году за тот же период. Хотя многие туристы задерживались всего на день-два, обегая знаменитые достопримечательности, чтобы поскорее отправиться в Средиземноморье, все же очень быстро потенциал Константинополя разглядели и другие предприниматели, тут же задумавшиеся, как бы его капитализировать.
Самый смелый план состоял в том, чтобы создать на берегах Босфора альтернативу Монте-Карло. В конце лета и осенью 1925 года по Константинополю прошел слух, что синдикат во главе с Марио Серра, агрессивным молодым предпринимателем из Милана, арендовал на тридцать лет дворцовый комплекс Йылдыз, что на северо-восточном краю города, а также – прямо под ним, на берегу Босфора – дворец Чираган. Эта сделка была одобрена на высшем уровне турецкого правительства – Советом министров и самим президентом Кемалем. Жемчужиной комплекса Йылдыз был «Павильон Шале» – дворец, в конце XIX века служивший султанской резиденцией. Его облик совсем не соответствовал Константинополю: снаружи он напоминал гигантское швейцарское шале (отсюда его турецкое название), а внутри был искусно украшен резным мрамором, перламутровой инкрустацией по дереву, фресковой живописью и позолоченным гипсом. Из огромного тронного зала Серра хотел сделать казино, а другие помещения использовать под бары, рестораны и танцевальные залы. В огромном парке, предполагал он, будут спортивные сооружения, «американские горки» и, может быть, поле для гольфа, а для прочих развлечений найдется место у большого озера и в небольших строениях комплекса. В планы относительно дворца Чираган входили реконструкция беломраморного здания, сильно поврежденного пожаром (когда-то это был султанский гарем), и превращение всего этого места в роскошную гостиницу (чем оно и является сегодня). За все это Серра согласился платить турецким властям по 30 000 т. ф. за год аренды – это около 1 миллиона сегодняшних долларов – плюс ежегодный налог в 15 процентов от прибыли. Поскольку у правительства Турецкой Республики не было сентиментальных чувств по поводу османского прошлого, оно также решило продать Серра кое-что из роскошной обстановки, оставшейся во дворце, включая массивную мебель, изготовленные вручную ковры размером в сотни квадратных метров и зеркала, покрывавшие стены в два человеческих роста. Замысел «Йылдыза» был столь велик, что затмевал не только любую другую достопримечательность, которую мог предложить город богатому туристу, но и, возможно, любой другой сравнимый объект в Европе. Поговаривали даже, что он может привести к появлению новой, Турецкой Ривьеры.
Фредерик представлял себе, что́ мог значить для него этот грандиозный план, и понимал, что ему нужно с этим что-то делать. Сначала он, по некоторым свидетельствам, обсуждал с представителями американской нефтяной компании «Стандард ойл», имевшей большие и долголетние финансовые интересы в том регионе, возможность превращения собора Святой Софии в казино или «храм джаза». Сколь бы абсурдно и богохульно ни звучала эта идея – все-таки это было одно из известнейших древних религиозных зданий в мире, – в конце 1926-го – начале 1927 года ее подхватили американские газеты. Одна из них сообщала, будто «группа деловых людей» в Константинополе заключила, что «сооружение непригодно для религиозных служб». Молва об этом распространилась, и компании, желавшие поучаствовать, начали писать в американское генконсульство в Константинополе. «Американская ассоциация джаз-бандов», например, запрашивала «полные акустические характеристики» просторного сооружения (центральный купол которого выше пятнадцатиэтажного здания) и с необыкновенной самоуверенностью, не отступающей ни перед какими культурными и практическими соображениями, обещала «дать самый большой джаз-банд в мире с самым большим количеством самых мощных саксофонов». Однако турецкие власти никогда не рассматривали всерьез эту ужасающую идею, и из нее ничего не вышло. Фредерик решил, что ему нужно развиваться своими силами, и до такого уровня, какой он только может себе позволить. Это казалось не просто возможным, но и вполне логичным, потому что «Максим» продолжал притягивать публику своими проверенными временем развлечениями, которые теперь уже регулярно включали в себя черные джаз-банды.
Однако история Турецкой Республики не стояла на месте. В рамках продолжающегося процесса секуляризации был отменен халифат (раньше османские султаны также были мусульманскими халифами, но предпринятый республикой эксперимент по отделению одних от других закончился меньше чем через год). Последний представитель династии Османов, халиф Абдул-Меджид II, уехал поездом из Константинополя в Швейцарию 3 марта 1924 года; через неделю за ним последовали несколько задержавшихся принцев и принцесс. Феска была официально отменена в пользу западных шляп. 17 апреля 1924 года посольство Российской империи на Гранд рю де Пера было передано советскому правительству, что свидетельствовало о дружеском отношении турок к Советскому Союзу (и символически подтверждало теперь уже полное отсутствие у Фредерика гражданства).
Были приняты и новые законы, нацеленные на заведения, подобные заведению Фредерика, и отразившие попытку Турецкой Республики найти компромисс между мусульманскими традициями и светской культурой Запада (и получить доход). Были введены налоги на потребление спиртных напитков и на публичные танцы: за последние «Максим» и другие заведения «первого класса» должны были платить сумму, эквивалентную примерно полутора тысячам долларов в месяц. Были также введены ограничения на часы, когда могли работать «дансинги», на мероприятия, которые в них можно было проводить без особого разрешения, и на возраст молодых женщин, которых можно было туда пускать. Облагались налогом магазинные вывески на турецком и каком-либо из иностранных языков, причем размер налога зависел от размера иностранных букв. В период с 1924-го по 1926 год содержание такого заведения, как «Максим», требовало все больше и больше денег.
Жить и работать иностранцам в Константинополе становилось все тяжелее. Когда Турецкая Республика отменила старые привилегии, дарованные европейцам, усилилась ксенофобия. В 1924 году в Константинополе была предпринята неудачная попытка заставить работодателей заменить работников-христиан мусульманами. Двумя годами позже появился закон, обязывающий заменить турецкими рабочими всех иностранцев, включая dames serveuses, официантов, старших официантов, поваров, – словом, весь костяк персонала Фредерика в «Максиме». Возможно, что и ему самому пришлось прикрываться турецкими партнерами. Чтобы проконтролировать исполнение требований, власти принялись по всему городу проверять документы, удостоверяющие личность. В начале 1926 года был введен закон, предписывающий использование турецкого языка в барах, ресторанах и в счетах на оплату заказа; заведения, не желавшие отказываться от французского языка, наказывали.
Все эти нововведения были причиной большого беспокойства и неудобства для многочисленных константинопольских иностранцев, включая несколько тысяч русских беженцев, оставшихся после отъезда около двухсот тысяч таких же. Некоторые из них, в том числе Фредерик, пытались получить турецкое гражданство. После недолгого колебания новая республика решила не давать его большому числу не имеющих гражданства иностранцам, после чего еще больше людей покинуло страну. Что касается русских, даже хотя их удостоверения личности больше не действовали после того, как их родина перестала существовать, они могли путешествовать на основании «нансеновских паспортов», которые Лига наций начала выдавать в 1921 году. Если бы Фредерик не заявлял все это время, что он американец, он, вероятно, тоже мог бы получить такой паспорт. Фритьоф Нансен и Фредерик, кстати, встретились 9 июня 1925 года, когда Нансен, норвежский лауреат Нобелевской премии мира, во время своего визита в Константинополь зашел в «Максим». Но к тому времени для Фредерика уже было слишком поздно говорить правду, да и «Максим» демонстрировал тогда слишком большие успехи, чтобы ему хотелось уехать.
К весне 1926 года Фредерик нашел заведение, которое будет его ответом на казино «Йылдыз» Серра. Примерно в десяти милях вверх по Босфору от Константинополя, на европейской стороне находится живописная бухта с городом Ферапия (ныне – Тарабья), популярным среди богатых местных жителей и иностранцев убежищем от городского шума и летнего зноя. Богачи строили там роскошные виллы, иностранные дипломаты – «летние посольства». Было в том месте и несколько хороших гостиниц и ресторанов прямо на воде, обдуваемых освежающими бризами.
Свою «Виллу Том» Фредерик открыл там в начале июня; продолжал тем летом работать и «Максим». Фредерик щедро тратился на создание нового места, которое даст представителям константинопольских модных кругов все, чего они могли хотеть: изысканные обеды, танцы на террасе у воды под лунным небом, ансамбль «негритянского джаза», прекрасно иллюминированный сад, полный цветов, и постоянно меняющиеся развлечения: «венецианский вечер», «неаполитанская программа», «аристократический конкурс чарльстона», «гигантский матине». А когда вечернее представление подходило к концу, там устраивали грандиозные фейерверки.
Поначалу открытие «Виллы Том» казалось успехом: городские полуночники приходили, веселились, засиживались до зари. Но заведение было дорого открыть – и недешево содержать. К тому же возникла проблема в связи с его местоположением: Ферапия находилась вдвое дальше от города, чем Бебек, где Фредерик два года тому назад пытался открыть «Ля потиньер», и, похоже, большое расстояние лишало заведение многих клиентов. Фредерик понял, что, если он собирался убедить клиентов совершить поездку, ему нужно потратить дополнительные средства на обеспечение проезда из Константинополя. Через несколько дней после открытия он нанял и прорекламировал «роскошное судно» и обещал вернуть отдыхающих в город к двум часам ночи. Но это не повысило посещаемости. Доходы Фредерика той весной и летом перестали расти. Ему пришлось экономить на выплатах по счетам и других расходах, в точности как это было несколькими годами ранее.
На этот раз одной из его первых «жертв» стала его собственная дочь Ольга. Годом ранее, в июле 1925-го, вместе со своим русским мужем она смогла перебраться из Румынии в Париж, где была зачислена в студенты. В предыдущие три года Фредерик поддерживал ее внушительными ежемесячными суммами, но, когда перед открытием «Виллы Том» его расходы возросли, он перестал посылать ей деньги, и по непонятной причине связь между ними оборвалась. Ольга с беспокойством ждала несколько месяцев, до июля 1926 года, когда она пошла к американскому генконсулу в Париже, Роберту Скиннеру, за помощью – узнать, что случилось с ее отцом. Скиннер, в свою очередь, связался с Алленом в Константинополе, сообщив, что Ольга «очень обеспокоена» и «совершенно без гроша». Ответ Аллена был настолько короток, как того требовал протокол: он подтвердил адрес Фредерика в «Максиме» и объяснил, что поскольку Фредерику было отказано в американской протекции, «наше ведомство <…> не может оказать какого-либо воздействия на него или как-то иначе интересоваться им». После этого обмена письмами в конце июля 1926 года о дальнейшем общении между Ольгой и ее отцом ничего не известно.
Хотя правительство Соединенных Штатов и умыло руки в отношении Фредерика, многие из тех, с кем он вел дела в Константинополе, продолжали считать его американцем. Как следствие, когда он перестал вовремя платить по счетам, некоторые его мелкие и не слишком разбирающиеся кредиторы вновь начали направлять свои жалобы чиновникам в генеральное консульство. Русский официант «Максима», который смог обойти трудовые ограничения, касающиеся иностранцев, направил проникновенную жалобу адмиралу Бристолю на то, что Фредерик перестал выплачивать ему полную зарплату в июне, примерно в то время, когда открылась «Вилла Том», и не платил ему несколько месяцев, несмотря на многочисленные просьбы. Коммерсант, поставлявший цветы в «Виллу Том», описывал, как он прождал в кабинете Фредерика до «трех часов утра», пытаясь получить оставшуюся половину причитающейся ему суммы – примерно 2 000 долларов по нынешнему курсу. Американцы, должно быть, удивились при виде столь знакомых жалоб – и это после их-то ходатайств в пользу Фредерика. Всем они давали один и тот же ответ: «Наше ведомство не может оказать вам какой-либо помощи по взысканию суммы, которую мистер Томас, согласно вашему заявлению, задолжал вам».
Однако был и новый, зловещий поворот: кредиторы покрупнее, со связями, не утруждали себя обращениями в генеральное консульство. Поскольку иностранцы вроде Фредерика уже не имели экстерриториальной протекции, привлекать к делу американских дипломатов нужды не было; теперь на все случаи хватало турецкого законодательства.
Осенью и зимой проблемы Фредерика усугубились. Закрыв на сезон «Виллу Том», он стал пытаться спасти свое финансовое положение, сосредоточившись исключительно на «Максиме». Но 26 сентября 1926 года открылось «муниципальное казино „Йылдыз”», как оно теперь называлось. Открылось не только с помпой, приличествующей его размеру и блеску, но еще и с официальной поддержкой со стороны городской администрации, что сделало из этого еще более громкое событие городской ночной жизни. Были разосланы приглашения от имени префекта Константинополя, и его помощник присоединился к Серра, чтобы поприветствовать шестьсот гостей у входа во дворец и перерезать ленточку в знак открытия игорного салона. Пришел практически весь дипломатический корпус, так же как и военные и гражданские власти города, самые видные члены общества и представители Великой национальной ассамблеи – турецкого парламента в Ангоре. Несмотря на большое количество собравшихся, дворец был столь просторен, что его переполненности не ощущалось. Казино имело мгновенный успех: мужчины и женщины собирались вокруг шести столов для игры в баккара и четырех столов с рулеткой, установленных в помещении, которое один журналист назвал, «возможно, самым роскошным игровым залом в мире».
Азартные игры сделали муниципальное казино «Йылдыз» уникальным местом города, но было там к тому же и все то, чем был знаменит «Максим», и даже в большем количестве – прекрасные рестораны, бары, чайные, черные джаз-банды, танцы днем и балы после ужина вечером, эстрадные представления и огромный, прекрасно иллюминированный парк с видом на Босфор, где каждый мог гулять, ездить верхом, стрелять, играть в теннис. Притом «Йылдыз» работал каждый день с 16:30 до 2:00 ночи и даже дольше; там регулярно проводились пышные торжественные мероприятия; а в довершение всего заведение имело пятнадцать автомобилей для перевозки гостей из дома и из центра города и обратно.
Деньги лились рекой. За первый год работы казино, по некоторым оценкам, заплатило городской администрации 130 000 т. ф., что равнялось бы сегодня почти 3 миллионам долларов; это значит, что синдикат Серра заработал 20 миллионов. «Йылдыз» совершенно затмил «Максим», и клиенты Фредерика начали покидать его в самое неподходящее время. Он пытался держаться, но ничего из предпринятого им не срабатывало – даже торжественные мероприятия, что были исключительно прибыльны в прошлом и которые теперь оказалось очень трудно организовывать. Он объявил о «первом большом гала-представлении» сезона с «балом зонтиков» лишь 18 декабря 1926 года; следующее подобное мероприятие, включавшее в себя бал-маскарад, было только через два месяца, 17 февраля.
Помимо тяготивших его долгов Фредерик был еще обеспокоен новыми и постоянно меняющимися правовыми ограничениями, налогами и взысканиями. Это подчеркивал один англичанин, посетивший Константинополь в 1927 году: «Препятствия ставятся на пути всех иностранцев, ведущих сегодня в Турции коммерческую деятельность. Штрафы налагаются под самыми надуманными предлогами, и всякий раз возмещение вреда сопряжено с бесконечными тяжбами в турецких судах». Что же до самой правовой системы, то «законы и постановления принимаются так быстро, что никто за ними не поспевает». В начале того же года Константинополь захлестнула волна строжайших ограничений, нацеленных на предприятия вроде «Максима». Губернатор провинции огласил запутанные правила относительно того, кто мог и кто не мог посещать публичные танцы, танцевать вместе и брать уроки танца. Спустя неделю сотни кабаре были закрыты, потому что так или иначе, в том или ином отношении нарушали существующие постановления.
Последний раз мы видим Фредерика и его «Максим» в печальный момент, но этот момент проливает свет на то, что же пошло не так. Карл Грир, предприниматель средних лет из Огайо, совершавший большую поездку по восточному Средиземноморью, в конце апреля 1927 года посетил в Константинополе и сравнил три ночных заведения. Первое было рядом с генеральным консульством и называлось «Гарден-бар», и он описал его как «единственное процветающее кабаре» в городе. Грир заключил, что оно было успешно потому, что там не было «платы за вход или чего-то подобного» и туда приходили самые разные клиенты – от транжир, готовых заплатить сотни долларов за бутылку французского шампанского, до скупердяев, пришедших на выступление и растягивающих один стакан лимонада на целый вечер. Вторым местом был «Максим», который Грир охарактеризовал как «гораздо более нарядное заведение, чем процветающий „Гарден-бар”». Но, несмотря на свой щегольский антураж, он показался Гриру «удручающим» зрелищем, потому что «танцевальная площадка стояла пустой, а ужинающих было меньше, чем музыкантов в развлекающем их оркестре». Гриру было совершенно ясно, что случилось: заработав «огромную сумму денег во время оккупации», Фредерик больше не мог привлекать свою бывшую клиентуру и был теперь «в болезненном процессе потери всех своих доходов». Третье место, которое посетил Грир, – то, куда переместились константинопольские «сливки общества», – казино «Йылдыз», и оно потребовало всего его запаса превосходных степеней: «Достопримечательность среди курортов Востока, если не целого мира… поистине восточное величие… игровой зал, в сравнении с которым любое казино Французской Ривьеры выглядит чем-то заурядным». Он также отметил показательную деталь: вокруг столов казино «Йылдыз» было «триста игроков». Короче говоря, той ниши, которую занимал в ночной жизни города Фредерик, не стало, и он был в западне, не мог приспособиться. «Максим» не мог соревноваться с блеском и аттракционами «Йылдыза», но Фредерик не мог и позволить себе сделать «Максим» доступнее – из-за размера своего долга.
В конце концов он решил бежать. Где-то в начале мая 1927 года, всего через несколько дней после того, как Грир наблюдал последние вздохи «Максима», когда кредиторы уже хотели добиваться его ареста, Фредерик поспешил в Ангору, надеясь, что там его не достанут. Расстояние от Константинополя составляло примерно 300 миль, и поезд полз почти целый день, подолгу задерживаясь на станциях. Это была как будто гротескная пародия на побег Фредерика из Одессы восемью годами ранее. Его последняя надежда была призрачна, он сам, конечно, это прекрасно знал. Но прежде ему удавалось избежать беды, и он был готов попытаться еще раз. Ему теперь было пятьдесят четыре, и это должно было быть нелегко.
Новая турецкая столица создавалась из древнего, но глухого городка в засушливой и холмистой центральной Анатолии, население которого в 1927 году составляло всего 74 тысячи человек. Однако по мере того, как республика расширяла свои бюрократические институты и предоставляла большие возможности предпринимателям, он быстро рос. Фредерику удалось найти «видного» жителя, Мустафу Феми-бея, владельца недвижимости на холмах Енишехира у Чанкая-роуд с прекрасным видом на целый город. Их общий план – что вполне предсказуемо – состоял в том, чтобы превратить это место в «чудесный летний сад», вполне «современное заведение» с «рестораном невиданной роскоши» под названием «Вилла Джан». Приближался летний сезон, следовало торопиться. В силу своих известности и компетентности Фредерик, естественно, должен был отвечать за сооружение нового сада, его организацию и дальнейшее управление им.
Фредерик и его новый партнер дошли только до найма нескольких работников, когда денег – или же денежных перспектив – не стало. Была к тому же жесткая конкуренция с существующими заведениями, которые держали русские эмигранты. Вскоре начались знакомые проблемы: долги, нарушенные договоренности, злые дипломаты. В июне французский генконсул в Ангоре, не знавший о том, что Фредерик не был признан Соединенными Штатами, но знавший о его «печальном», как он сам выразился, прошлом в Константинополе, обратился к американскому коллеге. Некий мистер Галанда, шеф-повар, которого Фредерик нанял, а потом был вынужден уволить, застрял в городе, потому что ему нечем было заплатить за гостиничный номер, – по договору, это должен был сделать Фредерик.
Тем временем в Константинополе случилась ожидаемая беда – кредиторы Фредерика захватили «Максим». (В конце мая они позволили редакторам журнала «Радио» провести в бывшем ночном клубе концерт классической музыки, хотя и подчеркнули, что еда и напитки подаваться не будут.) А через месяц вновь было открыто – новым собственником – бывшее заведение Фредерика в Ферапии. Помнившие прежние времена называли его «экс-„Вилла Том”», а переименовали его теперь – возможно, это был мстительный жест кого-то, кто знал о московском прошлом Фредерика – в «Аквариум».
После краха планов, связанных с «Виллой Джан», Фредерик ненадолго получил работу младшего официанта в одном из ресторанов Ангоры. Но ему не повезло: его бывший константинопольский клиент оказался в новой столице и зашел в этот ресторан. Он увидел Фредерика в его новой роли и был удивлен, что «симпатичный негр» и «бывший хозяин „Максима”» вообще был до сих пор жив. Фредерик повел себя как ни в чем не бывало и даже заявил, что «процветает», но на самом деле он получал всего 30 т. ф. в месяц, что равняется примерно 700 долларам по сегодняшнему курсу. Эта зарплата едва покрывала расходы на жизнь, особенно если он пытался посылать деньги Эльвире и своим двум сыновьям. Фредерик к тому же проявил дерзость, скорее всего в ущерб самому себе: он попросил посетителя передать его кредиторам в Константинополе, что он готов заплатить им, но «при условии, что те приедут в Ангору».
Это ли спровоцировало их или же они сами занимались слежкой, но в середине октября 1927 года кредиторы Фредерика и в самом деле добрались до него. На этот раз не было ни дискуссий, ни переговоров: он был арестован и помещен в тюрьму в Ангоре. Его совокупный долг составлял целых 9 000 т. ф. – примерно 250 000 сегодняшних долларов. Он не только не мог выплатить хотя бы какой-то части этой суммы – у него даже не было денег купить еды, чтобы дополнить скудный тюремный рацион. Друзья и бывшие работники Фредерика в Константинополе произвели сбор пожертвований и послали ему деньги, чтобы он не голодал. Эльвира и мальчики тоже держались во многом благодаря их пожертвованиям. Но вскоре жизнь стала настолько тяжела, что Эльвире пришлось пойти на отчаянный риск, – чтобы найти способ улучшить положение, она отправилась в Европу, оставив сыновей на попечение друзей.
Ирония судьбы была в том, что конец Фредерика совпал с закатом казино «Йылдыз», успех которого стал для «Максима» поражением. Весной 1927 года турецкое правительство решило обложить Серра новыми налогами, платить которые тот отказался, заявив, что его ежегодная пошлина уже покрывала их. Споры продолжались, пока 12 сентября, в 22:30, когда вечер в «Йылдызе» был в самом разгаре, генеральный прокурор Турецкой Республики неожиданно не появился с несколькими помощниками и не приказал закрыть казино. Его официальным основанием было то, что там играли на деньги турецкие граждане, в том числе женщины; «Йылдыз» – как и казино в Монте-Карло, которое не могли посещать монегаски, – было открыто только для иностранцев. Дело дошло до суда, и быстро поползли слухи, в том числе о том, что сам гази хотел закрыть «Йылдыз», потому что оно приносило слишком много денег иностранцам. Что бы ни происходило за кулисами – казино «Йылдыз» так больше и не открылось, и дворец в конечном счете стал музеем. Нельзя не думать о том, что «Максим» выжил бы, закройся казино ближе к началу 1927 года. Впрочем, возможно, это ничего не изменило бы: урок, извлеченный одним американским дипломатом из дела «Йылдыза», состоял в том, что оно еще раз указало на «трудности, которые были у иностранных концессионеров в их делах с турецкими властями».
О последних месяцах Фредерика известно немногое. К рождеству 1927 года он находился в тюрьме в Константинополе, куда его, вероятно, перевели потому, что в долги он влез именно там. По горькому совпадению новые владельцы вновь открыли его бывший ночной клуб под вывеской «Yeni Maxim» – «Новый Максим» – 22 декабря. Они заманивали гостей тем же сочетанием ингредиентов, которое выработал Фредерик: обеды, танцы, джаз, американский бар. И так будет продолжаться десятилетия.
Условия содержания в турецких тюрьмах были жестоки – где бы те ни располагались. Здания в основном были очень стары – центральная тюрьма в Стамбуле, стоявшая прямо напротив знаменитой мечети Султанахмет, была построена в XIV веке. Как правило, многие арестанты содержались вместе в больших камерах вне зависимости от характера совершенных ими преступлений; осужденный на пятнадцать суток за мелкое правонарушение мог сидеть с закоренелым преступником, которому дали пятнадцать лет. К тому же заключенные часто были предоставлены самим себе. Постельные принадлежности, санитария и медицинское обслуживание были примитивны. Качество и количество еды были непостоянны. Возможность купить дополнительное съестное имела ключевое значение.
В конце мая 1928 года Фредерик заболел, как описывалось в официальном американском консульском докладе, «бронхитом»; скорее всего это был рецидив пневмонии, в свое время уже дважды чуть не убившей его. Состояние его вызывало опасения, и его перевели во французский Госпиталь Пастера в Пера, который находился на Гранд рю де Пера недалеко от площади Таксим и в пяти минутах ходьбы от «Нового Максима». Монахини, содержавшие госпиталь, приняли его на попечение как неимущего.
Фредерик умер там во вторник, 12 июня 1928 года, в возрасте пятидесяти пяти лет. Поскольку Эльвира находилась за границей, всеми похоронными делами занимались его друзья. Одним из них был чернокожий из Северной Каролины Исайя Торн, работавший у Фредерика в «Максиме» и ставший его номинальным душеприказчиком. Другим был мистер Берте, сотрудничавший с Фредериком во время несчастливой авантюры в Бебеке и ставший одним из опекунов мальчиков. Никакого имущества, о котором можно было бы упомянуть, Фредерик после себя не оставил.
На следующий день в 14:30 тело Фредерика отвезли на заупокойную службу в Римско-католический кафедральный собор Святого Духа, что в близлежащем районе Харбий. В тот же день он был похоронен на «Римско-католическом» кладбище в районе Ферикёй к северу от Таксима, недалеко от того места, где он когда-то открыл «Стеллу». Присутствовали его сыновья и еще примерно 60 человек. Денег на постоянное надгробие не было, и точное местоположение могилы Фредерика Брюса Томаса на кладбище, которое до сих пор существует, неизвестно. В одной из немногих появившихся в американских газетах заметок о его смерти он был назван почившим константинопольским «султаном джаза».
Эпилог
Смерть и жизнь
После того как Фредерик попал в тюрьму, жизнь его семьи была очень нелегка. Эльвира узнала о его смерти в Чехословакии, куда она отправилась в безнадежной попытке восстановить свое германское гражданство. (Германия не впускала ее без паспорта, и ближайшим к этой стране местом, куда она смогла добраться, была Чехословакия, делившая с Германией протяженную границу и продолжавшая быть исключительно гостеприимной для русских эмигрантов.) Оставаться в Константинополе Эльвира больше не могла из-за ограничений на работу иностранцев. Усугубляло ее положение то, что она была наполовину инвалидом, и ее состояние не позволяло ей заниматься физическим трудом. Она считала, что если ей удастся вернуть себе германское гражданство, то у нее будет более прочное правовое положение в Турции и она сможет помочь сыновьям.
Но, к своему потрясению, Эльвира выяснила, что, покинув Турцию, она оказалась в очередном правовом аду. «Если бы вы видели все трагические ситуации, в которые обратилась моя жизнь вследствие различного вида трудностей, – писала она по-английски американскому чиновнику, – вы содрогнулись бы от мысли, каким жестоким может быть закон и его применение в случаях, подобных моему». С точки зрения германского правительства, она лишилась гражданства, когда вышла замуж за иностранца, и ей никак было его не вернуть себе, пока тот был жив. Эльвира также обнаружила, что, попав в Чехословакию, она оказалась в ловушке, потому что турецкие власти отказывались впустить ее обратно в Константинополь. Лишь горькая новость о кончине Фредерика принесла ей свободу. В замечательном порыве отваги и решительности она пересекла границу с Германией – незаконно, пешком и без какого-либо удостоверения личности, чтобы ее не выслали обратно в случае поимки, и сдалась властям. Теперь, будучи вдовой, она могла обратиться к германскому правительству с просьбой восстановить ей гражданство. Это займет пять лет, и вернуться к сыновьям в Турцию она сможет лишь в 1933 году.
Тем временем Брюс и Фредерик-младший (или Фред, как его звали по-английски) переживали тяжелые испытания. Когда у отца начались финансовые проблемы, им пришлось оставить школу. Исайя Торн фактически усыновил их на время отсутствия Эльвиры, и работу они могли найти только случайную, с «очень низкой» оплатой, как вспоминал Фред. Они работали в основном официантами в ресторанах Ангоры и Константинополя, включая «Новый Максим». От случая к случаю оба также подрабатывали в ночных клубах «джазовыми певцами».
А затем случилось то, чего никто не мог предвидеть, – в правящих кругах США что-то переменилось. 25 ноября 1930 года по наущению Торна Фред и Брюс пошли в американское генконсульство подать заявление на паспорт. Торн уговорил их на это, потому что хотел помочь им избежать тягот жизни в Турции и забрать их с собой в Северную Каролину, где у него жила семья.
Консульство было не узнать. Там работали другие люди, а кое-кто из знавших когда-то Фредерика поменял свои убеждения. Недавно прибывший вице-консул Бёртон Й. Берри побеседовал с братьями, тщательно заполнил необходимые анкеты и написал удивительно подробный отчет в поддержку их заявления. Он предположил, что просьба Фредерика о паспорте в 1921 году была отклонена из-за расизма; оправдал желание Фредерика держаться поближе к России ввиду ценного имущества, которым тот обладал в Москве и объяснил с большим сочувствием и историческим пониманием, почему от чернокожего с Юга не стоило требовать документального свидетельства о рождении. Затем, в очень взвешенных выражениях, Берри предположил очевидное – что поиск в архивах Государственного департамента непременно увенчается обнаружением предыдущих заявлений Фредерика на паспорт и что они подкрепят собой прошение его сыновей о признании их американскими гражданами в силу происхождения их отца.
К этому времени сменились люди и подходы также и в Госдепартаменте. На этот раз сотрудники Службы паспортного контроля нашли многочисленные заявления, которые Фредерик подал между 1896 и 1914 годами и которые находились там все это время. 17 января 1931 года они ответили: «Департамент внимательно рассмотрел дело м-ра Томаса и на основании содержащихся в нем данных в отношении его отца, Фредерика Брюса Томаса, пришел к убежденности в его американском гражданстве; соответственно, обсуждаемое заявление одобрено». Уже не имело значения, что Фредерик прожил бо́льшую часть жизни за рубежом или что его сыновья ни разу в жизни не ступали на американскую землю; тайна же его российского подданства осталась скрыта в российских архивах. Чарльз Аллен, который десятилетие тому назад фактически саботировал заявления Фредерика, был теперь «ответственным консулом» в Стамбуле; 17 марта 1931 года он выдал мальчикам паспорта.
Но планы Торна и Эльвиры так и не осуществились. Торну не удалось забрать мальчиков в Соединенные Штаты, потому что ему не хватило денег, а Эльвира, вернувшаяся в Константинополь, не смогла найти работу и помочь сыновьям. Из-за ее слабого здоровья им самим нужно было о ней заботиться.
К 1935 году Эльвира с сыновьями оказалась в тупике. Последняя надежда ее была на то, чтобы обратиться в американское консульство и попросить денег, тогда бы юноши могли уехать в Соединенные Штаты. Но дипломатам средств на подобные цели не выделяли, и все, что они могли сделать, – это посоветовать братьям найти работу на каком-нибудь американском корабле, возвращающемся домой.
Несмотря на рост ксенофобии в Турции, Фреду и Брюсу еще несколько лет удавалось наскрести денег на жизнь для себя и матери, как-то обходя законы, по которым почти любая работа должна была доставаться лишь коренным туркам. В марте 1938 года Фред наконец нашел выход. На американском торговом корабле «Эксцелло», вошедшем в док в Стамбуле, недоставало одного члена команды. Матрос спрыгнул в Греции – и Фред записался на его место в качестве «кухонного рабочего». Корабль отплыл 18 марта и прибыл в Нью-Йорк 26 апреля 1938 года, спустя сорок четыре года после отъезда оттуда Фредерика Брюса Томаса.
О дальнейшей судьбе обоих братьев известно не так много. Вскоре после прибытия в Нью-Йорк Фред нашел работу на Манхэттене. Позже он, возможно, продолжил работать в американском коммерческом флоте. У Брюса вскоре после отъезда Фреда из Стамбула дела пошли вверх: он смог получить контракт на пение в Париже, где он надеялся заработать достаточно для переезда в Соединенные Штаты. Однако начало Второй мировой войны в сентябре 1939 года сорвало его планы, и он остался в Турции, где продолжил вести ненадежное существование, выступая по ночным клубам и работая в ресторанах. В 1943 году он пришел в консульство в Стамбуле, сказав, что хочет поступить на службу в американскую армию, но ему отказали.
Фред восстановил контакт с Брюсом и матерью в Турции лишь после войны. В феврале 1948 года, через десять лет после его отплытия на борту «Эксцелло», две африканско-американских газеты – одна нью-йоркская, другая чикагская – опубликовали письмо от чернокожего американского друга Эльвиры в Стамбуле, просившего всех, кто знал местонахождение Фредерика Томаса-младшего, передать ему, что его мать «инвалид и нуждается в его помощи, [и] очень надеется получить от него весточку». Сообщение, очевидно, дошло до Фреда, потому что в следующем году он попытался заручиться помощью Государственного департамента в выяснении «благополучия» Брюса, а в 1950 году он просил у него (безуспешно) помощи в оплате переезда Брюса из Турции в Соединенные Штаты.
Но в том же году Брюс смог добраться до Соединенных Штатов самостоятельно. Он поехал через Западную Европу и летом 1950 года остановился в Париже, где у него была краткая и несчастливая встреча с Михаилом, его единокровным братом, разговор во время которой вращался вокруг денег; они не виделись четверть века. Затем Брюс сел на корабль, шедший из Роттердама и прибывший в Нью-Йорк 9 сентября 1950 года – через пятьдесят шесть лет после отъезда отца.
Об отношениях братьев в Соединенных Штатах ничего не известно. Брюс умер 13 апреля 1960 года, в возрасте сорока пяти лет, в Лос-Анджелесе, где он прожил последние два года, работая поваром. Фред пережил брата на десятилетие и умер в Рочестере, штате Нью-Йорк, 12 февраля 1970 года, в возрасте пятидесяти пяти лет.
Судьба Эльвиры неизвестна, но, вероятно, она умерла в Стамбуле в конце 1940-х или же в 1950-х годах. След Ольги также обрывается – когда она теряет контакт с Фредериком (тогда, в 1926 году, она жила и училась в Париже).
Участь Ирмы трагична. Сначала, после их побега в Берлин в 1921 году, она жила с Валли, но потом на несколько лет была передана под опеку местного лютеранского пастора. В 1925-м, когда ей было шестнадцать, она обратилась в американское консульство в Берлине за помощью в поиске ее отца, о котором она ничего не знала «несколько лет». В Берлине связались с Равндалем, который сразу же назвал адрес Фредерика в «Максиме». Помогал ли Фредерик Ирме, когда она была в Берлине и когда у него еще были деньги, неизвестно. Ирма так полностью и не оправилась от пережитых в детстве несчастий и трудных отношений с отцом, и спустя несколько лет, уже выйдя замуж и переехав в Люксембург, совершила самоубийство.
Единственным из пятерых детей Фредерика, кто избежал крайней нужды или трагедии, был старший сын, Михаил. Он изучал агрономию в Праге, где увлекся боксом и стал чемпионом среди русских студентов, учившихся в городе. По окончании университета жил в Бельгии, затем в Колумбии и, наконец, поселился во Франции. Во время войны он был связан с Сопротивлением. Позже зарабатывал на жизнь многочисленными маленькими ролями во французских телевизионных сериалах, во французских и иностранных фильмах, порою вместе с крупными звездами, такими как Одри Хепбёрн, Кэри Грант, Уильям Холден и Юл Бриннер. Он пел в знаменитом русском эмигрантском ночном клубе «Шахерезада» в Париже – популярные старые русские и цыганские песни и африканско-американские гимны. По своей культурной ориентации, несмотря на космополитическое прошлое, он во многом был русским. Он скончался в Париже в 1987 году.
Потомки Фредерика живут во Франции по сей день. У Михаила было двое детей, и его сын, Брюс, женился на прославленной французской модельерше, известной как автор высококлассного и игриво-чувственного нижнего белья, – Шанталь Томасс. Она взяла и сохранила его – и Фредерика – фамилию, хотя и видоизменила ее на французский манер. Сейчас эту фамилию можно видеть в названии ее флагманского магазина на Рю Сент-Оноре, одной из знаменитейших торговых улиц Парижа, и ее бутиков в разных других модных местах и городах по всему миру.
Фредерика Брюса Томаса это порадовало бы и заставило улыбнуться.
Благодарности
С удовольствием выражаю благодарность тем, кто помог мне в работе над этой книгой: Евгению А. Александрову, столь замечательно припомнившему множество подробностей, относящихся к далекому прошлому, и расшифровавшему несколько старых немецких рукописей; Дэвиду Бетеа, Полу Бушковичу и Гленде Гилмор, которые, несмотря на всю свою занятость, нашли время ответить на мои вопросы, прочесть черновики и дать ряд профессиональных советов; Джудит Флауэрс и Фло Ларсон – за гостеприимство и большую помощь с разысканиями, проводившимися в округе Коэхома, штат Миссисипи; Татьяне Лоркович – за коллекции микрофильмов со старых русских журналов в Мемориальной библиотеке Стерлинга при Йельском университете, оказавшиеся столь важными для моей работы; Вере Прасоловой и Леониду Вайнтраубу – за большую помощь в работе с российскими архивами, позволившую обнаружить там замечательные документы; Брюсу Томассу – внуку Фредерика Томаса – за гостеприимство и рассказанную мне историю семьи. Я бесконечно признателен Андрашу Ридльмайеру за подсказанные источники, за помощь в работе с коллекциями Библиотеки изобразительных искусств Гарвардского университета, за ответы на вопросы и прочтение черновиков, за найденные им яркие воспоминания о Фредерике Томасе, относящиеся к турецкому периоду, и особенно за любезный перевод их на английский язык.
Я также очень благодарен за советы и предложения по самым разным аспектам работы Эллисон Блейкли, Ленни Боргеру, Джеймсу Коббу, Аллегре ди Бонавентуре, Эдварду Касинецу, Константину Казанскому, Филипу Манселу, Кристине Филлиу, Норману Солу, Борису Савченко, Дэвиду Шиммельпеннинку ван дер Ойе, Мэри Шварц, Вадиму Стакло и Елене Уваровой. Многие помогали мне в проведении исследований в разных местах, близких и далеких, и всем им я очень обязан: Айлин Бесирян, Винсенту Л. Кларку, Андрею Дубинскому, падре Феличе, Кэтрин Фошко, Эдипу Гёльбаши, Камилле Джов, Диане Лашатанер, Анжеле Локателли, сестре Марии, Шэннону М. Мартинесу, Кевину Пачелли, Эндрю Россу, Чарльзу Николасу Саенсу, а также Уильяму и Алисии Ван Алтена.
Поиск информации о Фредерике Томасе приводил меня в многочисленные архивы, библиотеки и прочие хранилища, и особенно мне помогли сотрудники следующих из них (даже в тех случаях, когда направление, казавшееся многообещающим, оказывалось тупиковым): Архивы округа Шелби (Мемфис, штат Теннесси), Бахметьевский архив (Колумбийский университет), Библиотека Гуверовского института (Стэнфордский университет), Библиотека международной современной документации (Нантер, Франция), Библиотека рукописей Сили Г. Мадда (Принстонский университет), Библиотека специальных собраний Раунера (Дартмутский колледж), Городской архив Роттердама (Нидерланды), Государственный архив Российской Федерации (Москва), Имперский военный музей (Лондон), Историческое общество Филсона (Луисвилл, штат Кентукки), Кафедральный собор Святого духа (Стамбул), Мандевилльская библиотека специальных собраний (Калифорнийский университет, Сан-Диего), Массачусетское историческое общество (Бостон), Мемориальная библиотека Стерлинга (Йельский университет), Научно-исследовательский центр Морленда-Спингарна (Говардский университет), Национальное управление архивов и документации II (Колледж-Парк, штат Мэриленд), Национальные архивы (Англия), Суд округа Коэхома (Кларксдейл, штат Миссисипи), Фонд IWO (Буэнос-Айрес, Аргентина), Центр дипломатических архивов в Нанте (Франция), Центр изучения истории иммиграции (Миннесотский университет), Шомбургский центр исследований афроамериканской культуры (Нью-Йорк).
За веру в эту книгу, за мудрые советы, касающиеся ее презентации, и за умелое содействие ее теплому приему я благодарю моего литературного агента Майкла В. Карлайла из «InkWell Management» и его талантливую помощницу Лорен Смайт. Я глубоко признателен моему редактору в «Grove / Atlantic» Джоан Бингем за ее энтузиазм по отношению к «Черному русскому» и за умное и умелое придание книге ее окончательного вида.
И, наконец, спасибо моей жене Сибилле, моим детям Николаю и Софии, моему покойному отцу Евгению А. Александрову и моей покойной матери Наталье Александровой – за их терпение и поддержку на протяжении всех этих лет, когда я работал над «ФТ».
Источники
ГАРФ Государственный архив Российской Федерации, Москва.
Интервью Брюс Томасс, 8 нояб. 2006 г.; 16 и 18 июня 2009 г.; 15 нояб. 2010 г.; Париж.
РГИА Российский государственный исторический архив, С.-Петербург.
Серполетти А. З. Серполетти, «Московские увеселительные сады. Очерк, 1928, 4 окт.». Ф. 533: собрание воспоминаний и дневников. Государственный центральный театральный музей им. А. А. Бахрушина, Москва.
ЦАНТДМ Центральный архив научно-технической документации Москвы.
ЦИАМ Центральный исторический архив Москвы. Ф. 1476: архив евангелическо-лютеранского собора святых Петра и Павла, Москва.
CADN Центр дипломатических архивов в Нанте, Франция.
CC Суд округа Коэхома, архив канцлерского суда, Кларксдейл, штат Миссисипи.
CCD Книги канцелярских досье (затем – номер тома).
CCI Реестры земельных сделок (затем – номер тома).
CCM Книги протоколов канцелярского суда (затем – номер тома).
CCR Реестры свидетельств о сделках (затем – номер тома).
Cemetery «Кладбище Черри-Хилл, округ Коэхома, штат Миссисипи» и «Кладбище Чейрс», машинописные записи о погребениях, сост. Джуди Флауэрс и Грэйдон Флауэрс, Дублин, штат Миссисипи.
CP Консульский архив (затем – город, номер ящика или тома), Государственный департамент, RG 84, NARA II.
CPI Консульский архив, Стамбул (затем – номер тома), Турция, Государственный департамент, RG 84, NARA II.
DF Досье Фредерика Томаса: Passport Correspondence (Cutter File), 1910–1925, box 322, file 130 T 3675, RG 59.
DP Архив дипломатических постов (затем – страна или город, номер тома), Государственный департамент, RG 84, NARA II.
DPT Архив дипломатических постов, Турция (затем – номер тома), Государственный департамент, RG 84, NARA II.
DV Досье Валентины Томас: Passport Correspondence (Cutter File), 1910–1925, box 321, file 130 T 3671, RG 59.
FC Ферикёйское католическое кладбище, журналы учета, Стамбул.
FO Архив министерства иностранных дел, Национальные архивы, Кью, Ричмонд, Суррей, Англия.
Hoover Библиотека Гуверовского института, Стэнфордский университет, Пало-Альто, Калифорния. Fisher: архив Эдгара Дж. Фишера.
LC Библиотека Конгресса, Вашингтон.
Mabry Малькольм Мабри (ред.), «Район Хопсон-Байю», 1996. Собрание статей Олив Эдвардс из «Это – Кларксдейл» (1980–1983) и др.; тж. дополнительные материалы. Музей Северной Дельты, Фраерс-Пойнт, штат Миссисипи.
MLB Архив Марка Ламберта Бристоля, «Военный дневник», Библиотека Конгресса, Вашингтон.
NARA Национальное управление архивов и документации, Вашингтон.
NARA II Национальное управление архивов и документации II, Колледж-Парк, штат Мэриленд.
Поделиться книгой: