Помоги проекту - поделись книгой:
– Пан Головастик, вам хорошо, вы скоро будете совсем веселый. А в машине сидит духовное лицо. Оно волнуется и хочет ехать.
– Дык бензин йок! Я ж предупреждал.
– Отец Роман готов валютой оплатить бензин и хлопоты по его доставке. Позвоните кому-нибудь из своих знакомых.
– Тут не берет. Видишь, палочек нет. – Он сует мне под нос мобильник, опустошает стакан и кричит, паясничая: – Телефона-телефона, в лесу батюшка плачет – бензин хочет.
– Пан Головастик, заявляю вам от лица католической церкви, что вы попадете в ад. У отца Романа очень серьезные связи в потустороннем мире.
Головастик крестится протезом и кивает на заднее сиденье:
– Сильно злой?
– Он спешит. Ему назначено мистическое свидание.
– О, как серьезно всё! Тады лады. Табор уходит в небо.
Метрах в ста от дороги стояла береза, вся белая, как дворец на опушке леса. Раз в десять больше остальных деревьев, составляющих здешнее хилое разнолесье. Она вполне могла быть женой или дочерью Мирового Древа, на которое не посмели замахнуться бензопилой жадные черные лесорубы.
Головастик идет к березе, покачиваясь, но, оказавшись у подножия, выпрямляется и руки вскидывает в торжественном жреческом жесте. Если бы не узнал его немного, я, наверное, поверил бы, что он испытывает священный трепет. Постояв минуту, он внезапно прыгает вверх блохой и за одну секунду взлетает на нижнюю ветку. Первый уровень взят. Дальше Головастик поднимается легко, как по лестнице, видимо, ствол, который кажется издалека гладким, имеет удобные для ног впадинки. На каждом ярусе древолазец вынимает из-за пазухи телефон, проверяя связь. Примерно на середине высоты ловит сигнал. Вальяжно привалившись спиной к стволу, Головастик начинает разговор. С надеждой наблюдаю работу таежного колл-центра и, неожиданно для себя разволновавшись, выпиваю за успех стакан маслянистого вина.
О. Роман выходит из машины и прислушивается, вздрагивая. Над лесом пулеметной очередью разносятся матерные заклинания. Головастик смачно кроет жестокую судьбу, невидимого собеседника, далекое начальство, окружающий мир, Путина, Обаму, Римского папу и какого-то завгара. В тихом воздухе душевная песнь сибирского мужика звучит, как гимн страны Небыляндии, больше известной под именем Россия.
Мой дедушка, светило восточно-европейской сексологии, диссидент и фрондёр, знаток и ценитель ненормативной лексики, был бы рад оказаться сейчас на моем месте. Когда я был маленьким, он обучил меня малому петровскому загибу, уверив, что в Советском Союзе пионеры читают его на ночь вместо «Отче наш». Ритуал совершался втайне от родителей. Мы становились на колени, дедушка изображал молитвенный экстаз, раскачиваясь из стороны в сторону, а я повторял за ним: «Яко драченый фараонов уд, архиерейская залупа, зарубка Алексашковой мотни» и так далее. Особое удовольствие мне доставляли слова «етиться тебе ежом косматым против шерсти волосатым». Этот прекрасный еж снился мне в подростковых эротических снах и даже определил мои взрослые пристрастия в области интимной эстетики.
– Всё путем! – кричит сверху Головастик. – Через час будет автобус с переправы. Готовьте пиастры!
Пока я объясняю о. Роману, что наш проводник рискует жизнью не просто так, а за европейские ценности, Головастик пляшет «эх, яблочко» на ветке Мирового Древа.
Да, вот так и звоним из леса, как обезьяны. Когда в Бездорожной появилась сотовая, все бабы сидели на деревьях. Иначе не ловило. Вскарабкаются утром и трындят, пока не сдохнет батарейка. Им бы туда розетку – вообще не спускались бы на землю. Наш темпераментный Ленин даже стрелял в свою Матрену из двустволки щетиной. Но и это не помогало. Лазала на сосну до последнего, пока сама не хряпнулась с верхотуры.
В две тысячи шестом произошел этот грустный случай. Мы тогда написали коллективную жалобу в сотовую компанию, чтобы нам поставили вышку, а то бабы падают и ломаются. Но куда там! Только хуже сделали, напомнив о себе. Через год прилетела бумага с решением о прекращении нашего существования на этой планете.
– Как так?! – удивились мужики. – Зондеркоманду, что ли, пришлют?
Дело было в воскресенье на пристани. Я зачитывал официальное письмо с двумя печатями, а народ слушал, мрачнея. Он и сам знает о себе прекрасно, народ наш, что жизнь его – чистое недоразумение. Но говорить об этом вслух считает неприличным и выдумывает разные отмазки. То враги, то война, то временные трудности, связанные с построением коммунизма, то ликвидация последствий строительства коммунизма, то снова враги. Опять же тема Бога в последние годы успешно затуманивала мыслительный процесс и не давала сделать трезвые выводы.
В общем, жили в свое удовольствие, скромненько и с размахом. Как вдруг такой скандал. Власть рожает документ: переселение! Повеселились, и хватит. Закругляемся! Электричество будет отрезано, школа и магазин закроются. Почтальон забудет дорогу. В связи с этим приказано выйти из домов и рассеяться по лицу земли. Дата, подпись.
Как поступает народ в таких случаях? Правильно. Отводит душу. Сначала порвали бумагу, потом взялись за Головастика. Докладчику первый кнут. Трактор ухватил меня за шкирку, без напряжения оторвал от поверхности земли и, взобравшись на яр, спросил у народа:
– Ну, что? Кидать его в реку?
– Погоди, – отвечал народ без особого садизма в голосе. – Так сразу не интересно.
В толпе, ясен палец, нашлась пара злыд ней, которые советовали обречь меня танталовым мукам – привязать за ногу, чтобы тонул не до конца. Но ихний план Маршалла получил достойный отпор широких масс. Битый час, как будто Америка уже побеждена, и других забот не осталось, все обсуждали, что делать с Головастиком? Тщедушное тельце мое тем временем болталось над рекой в железной ручище Трактора.
– Ты там не устал? – заботливо спрашиваю у него.
– Нормально, – отвечает.
Наконец добрые односельчане обмозгова ли решение спросить с меня по всей строгости, во-первых, за персональные косяки, а во-вторых – как представителя власти, которая насрала всем в душу. Но не сейчас, а через неделю, когда закончится Олимпиада и граждане, отлипнув от телевизора, смогут по полной насладиться правосудием. А покуда отправили меня под домашний арест.
Ночью к нам с Кочерыжкой в окошко поскребся Ленин, который испереживался, сердешный, за мою судьбу, и шепотом умолял без проволочек, сейчас же рвать когти из Бездорожной. Для отвлечения внимания он готов был устроить взрыв и пожар на своей любимой винокурне. Но я отказался. Головастик не фуфло, чтобы шкериться от серьезных предъяв. У меня тоже накипело в душе против этого дремучего народа. Отвечу за базар, как Джордано Бруно. А там хоть в огонь, хоть в воду.
– Гордость тебя погубит, – подытожил Ленин и растворился во тьме.
Кочерыжка, на это дело глядя, незапланированно завелась от твердости моего духа. Обняла за плечи и давай ластиться, нежным шепотом предлагая сыграть в ночные шарады. Я чутка обалдел от пережитого на берегу, но виду не подал, ответил, не дрогнув мускулом лица: яволь, май лав, согласен на все и многократно! Чувствовал, что представление будет нескучным. И точно. Кочерыжка, убежав на кухню, мухой все с себя скинула и распахнула передо мной занавеску голая абсолютно. Как Даная, вышла на подиум. Соски налитые – с виноградину. Живот белый, словно полнолуние. Бедрами качнула и спрашивает, опустив глаза: какая она у меня?
– Красивая.
– Говори еще.
– Жаркая.
– А еще?
– Мокрая.
– Почему?
– Плачет, за мной соскучившись.
– А вот и не угадал! Она слюни жадно пу скает.
– Жадно? Ну, ладно. Я не боюсь. У меня палка.
– Она голодная. Палку твою переломит. Ей дубина нужна.
– Какая?
– А ты поищи, сыщик. Потрогай себя и спроси: «Где дубина?»
– Где дубина? – кричу громко, как в театре.
Кочерыжка от хохота падает на диван: – Ты и есть дубина! Давай сюда.
Дальше рассказывать неудобно…
Неудобно драть кобылу на льду, а законная жена имеет право на все тридцать три удовольствия. Сама бы не догадалась, но заботливые местные проблядушки, когда агитировали за групповуху, намекнули: приводи своего кобеля с двумя херами. Глядела на них, как умственно отсталая девочка, недопоняв: с какими это
В общем, спасибо, девочки, за фантазию, но война, извините, давно кончилась, так что – не поделюсь. Я эгоистка. Всё себе. Всё в себя. Если честно, в моей небогатой личной жизни это был смертельный номер. Я имею в виду открытие, что Вовка умеет краснеть. Не ожидал от моего языка такой смелости. В ту ночь я захватила власть, и уж не знаю, как он себя чувствовал в первый момент, но потом разошелся так, что боялась не дожить до утра.
Когда мы легли валетом, я ему сказала не прятать увечную руку, как обычно во время рабоче-крестьянского секса, а использовать ее для полного моего удовольствия. Натянуть меня на культю, как перчатку. Знаете, есть такие куклы? Вот и мне захотелось поиграть в этот театр. Закрыла глаза и, словно преданная собачонка, облизала мужнино хозяйство. Тогда он у меня завелся и сделал все, что надо. Девочки оказались правы, это, блин, был полет в небеса! Улетный такой вылет на конце космической ракеты. Просто супер-пупер. Никогда больше секс меня так не вштыривал…
Но всё равно, я думаю, это не повод провести всю жизнь с инвалидом-изменщиком.
Неделя пролетела, как медовый месяц, почти не одеваясь. Знал бы раньше, что Кочерыжку возбуждают смертельные номера, давно бы выучился танцевать с саблями.
Только ночь перед судом спал не очень. Листал книжки из школьной библиотеки, рассчитывая подцепить умную фразу или крылатое выражение для своей защиты. Зря электричество палил. На рассвете до меня дошло, чему учит история: словами ничего не докажешь. Будь добр сначала зажариться или четвертоваться. Тогда, может быть, народ тебя зауважает. Лет через триста, если повезет, какой-нибудь церетели отольет в бронзе на радость туристам. И то не здесь, а в европейской части мира, где умеют сопротивляться ходу времени. Наше болото прожорливо, в нем не успеешь родиться – уже и заглотило. Откуда быть мемориалам? Вон на острове Людоед, что против деревни, церковники третий крест ставят в память о невинно съеденных. А кресты гниют и падают.
В общем, я даже обрадовался, когда за нами пришли. Ничего нет хуже тяжелых мыслей наутро стрелецкой казни.
С Кочерыжкой под руку, в белой рубахе и синем пиджаке, вышел я на крыльцо нашего домика, а во дворе уже топтался аншлаг. Увидев нас, люди сделали живой коридорчик в двадцать шагов. Идти было рядом. Мы как прикомандировались сюда восемь лет назад, так и живем возле школы. Расширяться незачем и не на что.
Кроме школьного здания, в деревне отсутствовал другой вариант, куда можно запихать всех желающих судить Головастика. Да и те втиснулись еле-еле, на вдохе. Для меня это, конечно, был минус: угорят без кислорода и потребуют кончать скорее.
– Открывайте, – говорю, – сволочи, окна.
– Что, – спрашивают, – в зобу дыханье сперло?
Никакой судейской коллегии они из себя не выбрали. Сидят безликой массой, я перед ними, как двоечник у школьной доски. Кочерыжка в углу притулилась, наособицу. В дверях и окнах топчутся крайние. Все ждут. Потом один нетерпеливый кричит: ну, давай уже, Головастик! Чего тебе давать? Оправдательную речь. Херня какая-то! Я еще не слышал обвинения. Ты не придуряйся, сам знаешь, в чем виноват. Ну, вы молодцы! Вы, ребята, самого Лаврентия Палыча Вышинского переплюнули! Он сейчас в аду обсирается, говном умывается, что не додумался до ваших методов. Ты не тяни козла за яйца. Говори, что хочешь. Мы тебя послушаем, потом – айда на речку, где водоворот. Я так не согласен. Самосуд без протокола вы могли учинить и на прошлой неделе. Ты еще не доволен, что тебе дали отсрочку? Говори, а то проломим башку, не отходя от кассы!
Хорошо, люди добрые, скажу. Но не из страха, что вы меня грохнете. Если бы я ссал ваших бицепсов, давно бы отсюда смотался и назад не вернулся. Я же возвращаюсь к вам, как бумеранг, хотя вы этого и не цените. Вас много, я один, Кочерыжка не в счет. Можете прихлопнуть меня, как муху, не приходя в сознание. Только я не муха, а овод. Запомните это и проснитесь! Включите мозги!
Тут мне кричат: выступай по делу! Разрешите спросить. Тебя, Трактор, или тебя, Мафусаил, в чем оно, дело? Наверное, вас сильно заботит приказ убираться с этой земли.
Вижу, однако, что вам не интересно быть героями древности. Скромность украшает деревенских целок. Хорошо, плюнем на историю, включаем машину времени. Двадцатый век, девяностые годы. Обанкротился колхоз. Амба, нет колхоза. Зато есть паи. Такие кусочки земли по пять гектар… Четыре и восемь? Спасибо за подсказку. Пай навечно выдан каждому члену колхоза. Всем, кроме меня, я ни при чем, в колхозе не был. А вы были? И что вы сделали с этим кусочком счастья, четыре целых восемь десятых га? Я не намекаю, а прямо говорю. Вы один за другим, первый был дед Герой – аплодисменты ему! – все отправились в район и сдали свои паи государству за семь тысяч рублей. Это же охрененные деньги! Телевизор можно купить! Хорошо, Седьмой в мир не верит, он в район не ездил. Сема спит и видит, как мы тут дружно галлюцинируем. Занесите поправку в протокол. Но в итоге, граждане, земля опять не ваша, и никакие романтические ля-ля
Ах да, я забыл, что это вы меня судите, а не наоборот. Простите! Простите, люди добрые, что не хватал вас тогда за руки, не кричал, что вы идиоты, отдающие ни за грош единственное, что у вас есть ценного. Я понимаю, на самом деле вы тут все мудрецы, соль земли, ума палата. Только по вашим делам этого не скажешь, честное слово.
Не орите, граждане, исполните мою просьбу: не базлать, что бы я ни сказал. Думаю, вам полезно меня послушать.
Я ведь тут не за себя переживаю, а за вас. Если вы меня кинете в речную воронку, то себе же и сделаете хуже, потому что будут про вас говорить: послал им бог счастье, а они его утопили.
Поэтому защищаю себя ради вас, чтобы вам, сделав из меня жмурика, не оказаться в пролете. Где еще вы найдете другого такого, как я, который, смешно сказать, приставлен к вашей деревне, как к коню, большому и сильному, но одуревшему от безделья и нуждающемуся в том, чтобы его подгонял какой-нибудь овод?
Я присосался и пью вашу кровь? Не стыдно?! Ты зайди ко мне домой и пересчитай богачества, которые я тут насосал. Да если бы мы с Кочерыжкой на трассе в три смены отсасывали каждому говнюку, который едет в город продавать картошку, и то бы нажили капитал посолиднее.
Ничего у меня нет, даже правой руки. Но есть одна маленькая идея, как выручить вас из беды. Однако если вам это не интересно, то давайте закрывать собрание и пойдем на берег топиться.
Я направился к двери, плечами расталкивая это стадо козлобаранов. Но они сказали: тпру, зорька, стоять! И еще спросили, какого ляда я морочил им голову, имея в кармане план спасения. В эту минуту я почувствовал, что доверие коллектива в мой адрес помаленьку восстанавливается.
Я виду не подавала, но вся тряслась, когда Вовка куражился перед толпой. Откуда мне было знать, что за козыри у него в рукаве? Шебутные чалдоны, вроде Володи, мелют языком только для отвода глаз, чтобы не выдать свою настоящую мысль. Остальные тихушники, которые рта не открывают, и непонятно, есть у них там вообще электричество, в черепной коробке? Но врезать могут и те и другие, причем внезапно, без объявления войны.
На том собрании мой красноречивый супруг довел мужиков до белого каления. Я уж думала – капец, сейчас начнется. Как вдруг он выкладывает план. Они, опа, и на жопу! Чё это мы, спрашивают, мертвые души? Вовка в ответ: а кто? Молодая гвардия? На себя посмотрите! Грубил прямо в лицо. А им это по кайфу. Они ведь почему бесились? Что никто не делает уважения. Бумажку прислали, и – досвидос! Мол, некогда с вами, быдлом, разговаривать? Они в отместку решили Вовку опустить. А он пошел в контратаку. Как давай хамить – как настоящая власть. Деревня сразу уши развесила – отец родной! Я думаю, любая умная власть на том держится, хоть президента, хоть кого. Сначала наорешь, а потом разрешишь делать то, что люди и так без тебя сделают. И люди довольны, и власть при делах.
Вот и наши односельчане, у них жопа к Бездорожной приросла, на ноги вставать в лом. Вовка говорит: нет проблем – прикинемся переехавшими, а сами останемся. Будем, говорит, жить, как завещал писатель Гоголь. Объяснил, собака начитанная, что в России по-прежнему дают живые деньги за мертвые души. Где-то в канцеляриях, говорит, будет валяться бумажка с рассказом о том, как наша деревня радостно погрузилась на баржу́ и отчалила в светлое будущее. Мы не против. Но пускай государство заплатит за эту фантазию. Покупают ведь люди газеты, когда хотят свежей лапши на уши, да?
Как только отвалят нам денежки на переезд, мы поделимся, с кем надо, чтобы не было никакой вони. И будем дальше жить на малой родине, соблюдая тайну переписки.
Это я коротко рассказываю, что запомнила. Вовка шпарил долго и с примерами. Втирал, что есть на карте мира такая страна – Северная Корея, про которую никто не знает, что у нее творится внутри. Потому что она живет, опираясь на собственные силы, которые называются идеи чучхе. Америкосы люто их ненавидят, но сделать ничего не могут. Представляете, мужики? Даже Америка сосет! Вот и мы поимеем начальство, как Северная Корея – мировое сообщество. Хватит унижаться за гроши. В топку такую жизнь! Да здравствует независимость! Но если кто-то боится или желает гарантий – никого не держим. Идите с богом в собес, получайте угол в бараке, пособие девятьсот рублей в месяц и ни в чем себе не отказывайте. А теперь голосуем.
Перед тем как поднять руки, они снова чуть не передрались. Кто-то вспомнил раскулаченных дедов и заорал, что это бесполезно. Мол, только начнем жить по-своему – приедет государство и все отберет. Но тут даже робкие захохотали. А сейчас оно что делает? В итоге проголосовали за свободу со счетом 97:23.
От такого результата сами офигели. Кто-то сказал: поздравляю вас, граждане преступники! Вовка и тут не растерялся, ответил: если жить у себя дома преступление, то мы, конечно, виноваты.
И засобирался в район, заключать с Двумя Аппендицитами секретный пакт Молотова-Риббентропа. Это он так сказал, чтобы выпендриться, эрудит чучханутый.
Я понимала, всё не будет так гладко, как слетает у него с языка. Но радовалась, что сегодня удалось избежать беды. А чего еще надо человеку? День прожить.
Было сказано, что автобус придет через час. Эти слова ничего не значили, ни «час», ни «автобус». Ржавый блин дорожного знака на обочине мог бы послужить солнечными часами, если бы у кого-то осталось желание измерять время.
Воздух звенел. Комары со всего леса звонили другу другу: эй, налетай, подвезли свежее мясо! О. Роман прятался в машине, ни жив, ни мертв от страха. Насекомые жаждали его крови. Оводы, слепни, москиты, комары, пауты рвались к святому отцу, как грешники на исповедь. Плясали камаринского на лобовом стекле, как юродивые на лобном месте. Но католическая церковь умеет решать проблемы тихо, без скандала. О. Роман наглухо задраил окна, только его и видели.
Мы стояли на дороге, Головастик и я. В ожидании автобуса, который никак не приходил. В молчании. В самом центре звенящего роя. В тихом ужасе.
Солнце нагревало машину, о. Роман хватался за сердце. Душно было внутри и снаружи. Ноги задыхались в тяжелых ботинках, как будто я полжизни носил их, не снимая.
Головастик плевал на кровососов. В буквальном смысле. Он закидывал в рот горсть семечек, потом выпускал из себя густую струю шелухи. В его равнодушии к мировому злу чувствовался вековой опыт жителей мест не столь отдаленных.
Я устыдился вида его спокойного лица и перестал хлестать по лицу своему. Сел в дорожную пыль, взял себя за ботинок, который притворялся частью тела, не желая расставаться с ногой.
Тогда я лег на спину и попросил Головастика дернуть как следует, но мой спутник, этот щелкунчик, ответил, что с деревянной рукой неудобно играть в репку-тянем-потянем-вытянуть-не-можем. Пришлось бороться в одиночку, крутясь на земле, как одержимый бесами. И все-таки я победил!
Под стелькой, в каблуке, у меня было секретное гнездышко для гашиша. Неприкосновенный запас на черный день вроде нынешнего. Когда я запалил походный чиллум, Головастик заинтересованно присел рядом на корточки и протянул руку.
– Гиблое дело, – сказал я, передавая ему трубку.
Он глубоко затянулся и перестал дышать. Смотрел, не мигая, как придорожный идол, вроде тех, что в степи охраняют забытые могилы. Потом выдохнул и кивнул:
– Мне тоже начинает так казаться. Живешь, бодришься, гонишь эту мысль, по утрам уговариваешь себя. Говоришь: Владимир, не все потеряно, поднимайся! Тебя ждут великие дела! Вставай и иди! Один раз даже уговорил, но это оказался не тот Владимир.
– Владимир?
– Не я. Совсем другой мужик, даже не из нашей деревни.
– Твое настоящее имя?
– Владимиров дохрена. Не отличишь, где который. Как нефиг делать можно заблудиться во Владимирах.
– Владимир прекрасен! Нет, ты не понимаешь, он прекрасен и комичен одновременно.
Поделиться книгой: