Помоги проекту - поделись книгой:
Когда коробку открыли, Новый год еще не наступил. Но было уже холодно, особенно в летней одежде. Из серого воздуха возникали злые хлопья снега. Мальчика и всех остальных посадили на корабль, рыжую баржу, похожую на состарившийся, больной водянкой речной трамвайчик.
В трюме баржи темнота вела себя по-другому. Она больше не пела и не давала мальчику хлеба. Он подумал, что темнота, должно быть, умерла и протухла, оттого так нехорошо пахнет со всех сторон.
Когда вонь стала невыносимой, как будто прямо в рот пихают дохлую крысу, сверху открылся люк, и на головы людей в трюме повалил снег.
Мальчик и все остальные поднялись на палубу, где человек с наганом что-то громко читал по бумажке. «Граждане спецпоселенцы!» – обращался к ним человек. Но мальчик не слушал, потому что увидел остров посреди реки. Может быть, река не была такой серьезной и широкой, как Нева, зато остров был необитаемый, мальчик это сразу понял. И значит, его ждало приключение.
Он не ошибся. Робинзонов, которые остались живы после плавания в трюме, выпустили на остров. Сначала все сидели на берегу, глядя, как удаляется баржа. Но быстро замерзли и разбрелись по острову в поисках сухого места. Такого не нашлось. Огня тоже не было. Мальчику и остальным люди с ружьями только и оставили, что несколько мешков муки, которые вскоре намокли.
Мальчик видел, как робинзоны, оттолкнув его в сторону, рвут холстину мешков и руками запихивают в рот липкое и серое, в которое превратилась мука. Потом он увидел, как робинзоны бегут к воде, чтобы пить, и серое лезет обратно у них изо рта. Мальчик нашел в лесу гриб, съел его и переночевал в дупле дерева, где было не так холодно.
На другой день он заметил, что многие робинзоны лежат на берегу ничком, головой в волнах. Он вернулся в лес, к своему дереву, по дороге нашел шишку и съел ее целиком. Он ел снег, твердые красные ягоды, застывшую на деревьях смолу. А когда вернулся однажды к месту высадки на остров, обнаружил, что живые впиваются зубами в мертвых.
Мальчику совсем не хотелось есть сырых мертвецов и не хотелось видеть, как это делают другие.
Он отвернулся и стал разглядывать теплые человеческие огоньки на далеком берегу. Там кто-то жил. Надо было придумать, как пересечь этот ледяной поток. Надо было найти, на чем. Живя в родном городе, мальчик, как ни странно, не успел научиться плавать. Если бы решился плыть – он бы наверняка утонул, как и другие отчаянные робинзоны, которые с криком бросались в воду и быстробыстро шли ко дну.
Мальчик подумал: мертвых нельзя есть. Но кто сказал, что на них нельзя переправиться через реку? Если мертвый спасет живого, это будет очень хорошо. Товарищ Сталин, окажись он сейчас на острове, наверняка сказал бы мальчику: иди на берег, выбирай любого и плыви! Может быть, даже пошел вместе с ним к реке и помог столкнуть в воду длинного худого старика, у которого было так мало мяса, что хищные робинзоны погрызли его совсем немного и бросили. И, конечно, помахал бы с берега рукой на прощанье: доброго пути, мальчик, интересная жизнь в советской стране тебя ждет!
Он лежал на животе старика, держась одной рукой за выпирающие ребра, а другой греб к берегу, где светились человеческие домики. Старик оказался очень удобным плавсредством, потому что почти ничего не весил, представляя собой обтянутый кожей скелет с небольшим остатком внутренностей. Мальчик заметил, что они со стариком, пока плывут, делают доброе дело. Через дырки из старика вываливались белые червячки, очень вкусные для рыбок и рыбищ, проживающих под водой.
Они возникали у поверхности внезапно, как черные машины на привокзальной площади, заглатывали беспомощных червячков и уходили в глубину. Мальчик наблюдал их зубастые пасти, но ему было ничуть не страшно, как будто, пересекая реку, он сдавал последнюю норму ГТО, после которой человеку можно всё. Он засунул пальцы старику под ребра, выудил червяка и положил его себе в рот. Послушал, как червяк извивается между щеками, словно второй язык. Потом сглотнул и даже не поморщился.
Тут и берег приблизился с теплыми огоньками. И раздался крик женщины: «Людоед плывет!» Мальчик подумал, что сейчас его накажут за то, что он съел старика. И приготовился дать честное пионерское, что это не он. Но женщина, рассмотрев его, ни о чем не спросила, она просто накинула ему на плечи толстый платок. Отвела в баню, где жили две чахоточные маленькие женщины, сестры из далеких краев. Язык у них был птичий, голоса канареечные. Они дали мальчику сладкого кипятка – погреться, насыпали крошек серого хлеба – поклевать.
А потом ему отвалили царский сон – в теплом углу на лавке. Мальчик лег и сразу провалился в глубокий колодец, где смерть его заждалась, удивляясь: как это он так вцепился в ледяную корку жизни? Но мальчик заснул очень-очень глубоко. Он пробил последнее дно и полетел дальше, в запредельное туда, куда не имела доступа глупая деревенская смерть.
Разозлившись, она вылезла из колодца и забрала сестру поменьше да послабее, немного подумала и забрала вторую тоже.
Так мальчик выменял новую жизнь на две старых. Утром хозяйка нашла на полу холодных сестер. Как птички они лежали. Мальчик крепко спал на лавке, под иконой, на которую смотреть можно только через калач, испеченный в четверг на Страстной неделе. Поэтому икона целый год занавешена красной тряпицей.
Ни в тот день, ни назавтра мальчик не проснулся. Был теплый и туманил дыханием стекло, но очухать себя не давал. Спал зиму, лето, первую пятилетку, вторую и даже третью, когда началась война.
В пост хозяйка мазала ему губы медовой водой и березовым соком, в мясоед давала куриной крови.
С годами спящий мужал, в положенное время у него вылезла борода, которую никто не осмеливался тронуть бритвой.
Когда хозяйка заболела и почувствовала, что веревочка ее жизни укоротилась до последней ниточки, она решила женить мальчика на косоглазой, придурковатой, но доброй девке, у которой никого не было на свете. Свадьбу справили прямо в бане. Невеста надела на палец жениху и себе самой по железному кольцу.
Он проснулся спустя много лет, укрытый бородой, как одеялом. Во дворе играли его дети. Жена принесла чистую рубашку и газету, где имя Сталина не упоминалось совсем.
Ни одна душа больше не звала его Людоедом. У него появилось новое имя: Молодой Мафусаил.
Осень. Промозгло. Капли стучат по крыше. Сидят на кухне Трактор и Седьмой. Спорят, что падает с неба – буквы или слова.
– Ты выдь на крыльцо, сам увидишь. – говорит Трактор. – Капли-сопли все одно слово: дождь.
– Звуки-то разные, – возражает Седьмой. – На дорогу падает Чмок или Чам, на железо – Цочь-цочь, на поленницу – Кап. Какое же это одно слово?
– А ты поди по деревне да заставь их сказать «дождь» да послушай. У одного каша во рту, другой пьяный, третий без зубов, четвертый заика, пятый из Питера сосланный, шестой немой, седьмой – дубина!
– Хватит-хватит!
– Каждый по-другому скажет…
– Все равно, ты не прав, Трактор! Буквы падают, а мы их ловим и прячем за щеку, как бурундуки.
– Дурак ты, Сема! Капли все одинаковые – и снежинки тоже.
– Сам ты такой! Вот книжка. Читать умеешь? Смотри, что умные люди пишут: каждая снежинка ин-ди-ви-дуальна.
– То-то и оно, что ты в первом классе букварь пропил, буратина. Снежинок миллион, а букв сколько? Тридцать три, нах!
– Кого тридцать три, пенёк! Ты что, думаешь, у каждого землянина во рту русский язык, да? Знаешь, сколько языков болтается по миру?
– Вот ты и попался, Семочка, – радуется Трактор. – Ты ж в мир не веришь…
– Не верю, но смеюсь. Мир – это анекдот, который мы ежедневно рассказываем богу. Он придумывает новые языки, чтобы не надоело слушать.
– Вот ты мне уже надоел, балабол…
Спорят. Ругаются. Вечереет. Холодает. Затихает барабан дождя. Беззвучный начинается снегопад. Белеет черная земля. Кто-то пишет историю мира наоборот. К черту подробности, прилагательные, отвратительные существительные, несущественные лица, даты и факты. Белый лист – это зеркало мира. Снег валит густо, в мире становится пусто. А бутыль еще полна.
– Хршо, – говорит Трактор, глядя в окно. – Бло. Мирн душе.
– Луч ше жирн атушэ, чемир на дъше, – дразнится Седьмой.
– Цок чам цочь-цочь, – отвечает Трактор, показывая язык.
– Цам-чам кап шлеп чочан-чочан. Тукуфх ток щих, чаомк ош их.
– Терп оуууу а. Тии гроч хиин. Ньийролллксттхтх убафи киелел.
– Нембо!
– Сгн фай, о мали тотти. Уирексхъ зои к л п р. И?
– Уигрн оожэ а плп исти клиярт десно дьянки.
– Нуаес либгза хо четту дес трой ю? – Загибнюс.
– Тай ли, ебе невер. Корсто бохчиш. Атрыкаль кендима столп мрачный.
– Хатто край, хатто мир. Ток ты котой читадуше?
– Актож. Хама бохнибох. Диа жи наир имка прази.
– Изби летти гры оглоб. Подстолья иссо мрачный столп.
– Съглас стобою, Трактор. Склада не треба дъша и сила, – кивает Седьмой. – Умный ты мъж, хоть и железна голова.
– Ха-ха-ха! – смеется Трактор, и в глазах его зажигается красный огонек, означающий, что пора досвиданькаться, шапку искать, валить от греха подальше.
Седьмой накидывает ватник, двигает валенки за дверь. Идет по горло в снегу, радуется, что метель воет сильно и не дает услышать, как заводится Трактор.
Часть вторая
Пустые глаза, открытые рты, скрюченные руки, истлевшие одежды, кожа землистого цвета; мужчины, женщины, дети, умершие в страхе и страдании, в пламени и воде, убитые газом, свинцом, острой сталью и небесным металлом невероятной силы; погибшие от болезней, которые сжимают грудь, вспучивают живот, выжигают мозг, сушат кровь, съедают кости, наполняют тело болью, заставляя звать смерть, как спасение. Мертвые лежат в сером безвидном месте, тесно, как спекшаяся глина, как картофелины в мешках; их лица, лишенные жизни, остры, как края плоских железных предметов; тьмы и тьмы тел, которые уже перешли в царство вещей, но пока не достигли бесконечной страны забвения; смерть многоступенчата, как жертвенная пирамида ацтеков; сущности нижних ярусов пожирают имена и души, на вершине тот, кто питается безымянным. Взгляд спящего проникает сквозь холод и темноту, скользит вдоль основания пирамиды, видит женское тело, стиснутое миллионами окружающих смертей. Как можно разглядеть песчинку в пустыне? – удивляется спящий. В ответ женщина открывает глаза и шепчет:
– Я живая. Забери меня отсюда!
Меня зовут Adam
На самом деле я здесь по любви. Приехал двадцать лет назад и заторчал, увидев страну без правил, где всё позволено и на каждом шагу счастливые люди. Только это тайна. Тс-с! Они в этом никогда не признаются. Русские очень застенчивы и скрытны насчет детского состояния их ума.
До начала мирового кризиса в Москве было прекрасно. Просто zajebiste. Я продавал статьи в польские и немецкие газеты, продавал шутки опустившимся кавээнщикам, держал музыкальный киоск на Винзаводе. Отличное было время. Я даже написал книгу о моих дедушковатых кузенах, которые окончили свои дни, врачуя и учительствуя в сибирской ссылке в девятнадцатом веке. Странная оказалась карма у моих предков – сначала немного пострелять в русских солдат, а потом, всю оставшуюся жизнь, лечить в Сибири язвы и лихорадки, учить математике и французскому. Они были огромные свободолюбивые оригиналы. А какие письма они посылали в Варшаву из-за Урала!
Я замечательно проводил время, общаясь с воинственными духами дружинников Мерославского и добрыми демонами растафарианского пантеона. Как вдруг наступил две тысячи очередной год, и – pìzda. В польском ударение падает на первый слог, но сути дела это не меняет. Кризис взялся из ниоткуда, как шаровая молния из розетки. Бизнес накрылся. Жировые отложения растаяли. Русская жена любит значительно меньше, чем раньше. Дочь допытывается, почему мы не собираемся на Бали этой зимой? Книга закончена, но никому не нужна. Я выложил текст в Интернет. Кто мог подумать, что на него клюнет отец Роман? Этот удивительный отросток древа жизни.
Дело было вечером, делать было нечего. Только курить бамбук в полном тумане жизненных перспектив. Как вдруг прилетает мэйл из Львова: некий священник, Роман Скороговорко, видит сны о Сибири и разыскивает компаньона для путешествия. Цель поездки: отыскание праха блаженных монашек, замученных НКВД. Требуется человек, отважный и трезвый, владеющий пером и лопатой, согласный на небольшой гонорар.
Я загуглил, кто есть пан? Оказалось, он настоятель униатской церкви в Галиции. Духовидец. Член общества экзорцистов. Коллекционер святых мощей. В общем, некто из средневековья. Мой абсолютный антипод. Меня с детства воспитали в том духе, что религия – это смешно. Но даже смеха ради никогда никто из нашей семьи не ездил в Ченстохов. Мой дедушка, знаменитый сексопатолог, коллекционировал пикантные истории о нарушении целибата. Рассказывал анекдоты о том, как занимается сублимацией епископ Войтыла. Рисовал антиклерикальные шаржи, которые висели у него в кабинете, о чем некоторые импотенты доносили Службе безопасности. Нет, дедушка не одобрил бы идеи записаться в пилигримы.
Однако у господина фанатика, отца Романа, водились деньги, благословленные тем самым Войтылой на розыск мощей инокинь, сгинувших в мясорубке ГУЛАГа. Поехать на Восток за счет Святого Престола было ужасно заманчиво.
Пан Скороговорко прибыл в Москву. Мы встретились – поговорили. Он прочел мне целую лекцию о том, как после Второй мировой Сталин преследовал униатскую церковь. Униаты, если я правильно запомнил, это православные, которые признают власть Римского Папы. С точки зрения Сталина – шпионская сеть. Тираны относятся к подобным вещам серьезно. Всякое зарубежное финансирование разжигает их паранойю. Вождь распорядился перевербовать чужих агентов. Греко-католикам объяснили: или подчиняетесь московскому патриарху – он
Отец Роман ответил, что ничего не ждали. С момента прихода Красной армии в Западную Украину они только молились и терпели. Сначала на родине, потом в ссылке, где им были совсем не рады. Крестьяне Нарымского края отказывались пускать в свои дома пришельцев, и тем приходилось жить в землянках, на сеновалах, в хлеву вместе со скотом. Кроме того, их заставляли каждую неделю являться в комендатуру к этим ужасным чекистам. Наверное, это был кошмар, сказал о. Роман, признавшись, что сам когда-то проходил собеседование в первом отделе Одесской семинарии.
Слушая его рассказ, я подумал, что импотенция товарищей из Политбюро ПОРП, о которой знали только они и мой дедушка, надежно защищала нашу семью от проникновения в нее органов безопасности. У меня была счастливая диссидентская юность, сколько угодно антисоветской литературы и возможность участвовать в психоделическом семинаре Станислава Лема. Там, конечно, тоже водились доносчики, но штука в том, что под кислотой даже стукач становится человеком. Впрочем, это к делу не относится.
А дело заключалось в том, что несколько лет тому назад папа Иоанн Павел II посмертно вознаградил репрессированных монахинь, сестер Олимпию и Лаврентию, причислив их к лику блаженства за молитвенный подвиг и ангельское смирение. Сестры почили в бозе от туберкулеза в глухой сибирской деревне в пятьдесят первом году. Интересно, почему Папа вспомнил только этих двоих? Другие непокорные униаты тоже хлебнули горя под комендатурой. О. Роман признался, что никогда не позволял себе рефлексировать по поводу воли понтифика. ОК! Я тоже не буду ломать голову. Когда имеешь дело со спецслужбами и религиозными организациями – искать логику бесполезно.
В конце интервью я поинтересовался, почему выбор святого отца пал на мою кандидатуру? В ответ пан Скороговорко напустил мистического тумана, сказав, что некоторые вещи трудно объяснить
Альтернатив не просматривалось. Мы ударили по рукам и отправились в магазин примерять энцефалитные маски для экстремалов.
Через месяц я оказался в самолете авиакомпании «Сибирь». Потом в жуткой гостинице, где по коридору бродили кривоногие проститутки в спортивных костюмах, а отец Роман кричал во сне, как будто смотрел финал ЧМ по футболу.
– Вы поедете на бал? – спросили у него. Он ответил: да – и взошел на крыльцо дома с колоннами, где гостей встречала высокая и молодая, черноглазая и немного раскосая краля в мужском пальто. Кого она целовала, те сразу увядали.
Взглянув на него, хозяйка произнесла с надменной улыбкой: еще не время. Слуга в белом провожает гостей сквозь анафему комнат в огромную залу, где над входом идет дождь, а в дальнем углу светит ясная луна.
Там припаркованы экипажи. Он узнает «мерседес» принцессы Ди и авто Фердинанда. Погладил золотую лошадку, у которой над хвостом красуется номерной знак с циферками из драгоценных камней. Играет музыка, сладкая смесь вальса и черного блюза. Мужчина лет тридцати пяти внезапно обнял его и прошептал: дякую за вашу заботу о моем теле! Он испугался, оттолкнул незнакомца, протиснулся между танцующих пар к дальней стене, где на грубой, не подходящей к богатому интерьеру скамье сидит маленькая женщина. Она закашлялась, он протягивает ей белый платок, женщина прижимает платок к губам.
Где-то он видел ее лицо. Может быть, они вместе ехали в поезде на Восток? Вши копошились под ватником. Серые вокзалы кишели людьми. Пассажиры торопились, бежали по лужам за кипятком, боялись опоздать, потому что неизвестность, в которую шел поезд, была все-таки лучше, чем эта безнадежно грязная станция с фигурами темными, одетыми в чужое тряпье.
На платке, который вернула ему женщина, осталось красное пятно. Она сказала:
– Видишь кровь? Я живая. Забери меня отсюда.
– Как тебя найти?
– Я не помню название места, где закопали нас с сестрой. Но ты его найдешь, следуя за нашими именами.
Слуга в белом встал между ними и произнес:
– Вам пора.
В начале было слово. И было оно – корова. Она лежала на пути нашего автобуса, «икаруса» времен холодной войны, не давая дороги. Водитель долго гудел, но всё без толку. Пришлось объехать ленивое животное, чтобы прорваться к вокзалу. Это напоминало Индию, еще одну страну безусловного счастья.
Мы забрали из автобуса багаж. О. Роман экипировал нас огромными рюкзаками и куртками известной фирмы, реклама которой, нахваливая прочность товара, оптимистично гарантирует, что вещи переживут не только кругосветное путешествие, но и самого путешественника.
На груди у меня висела камера Mark II, купленная отцом Романом, который собирается сделать из нашей поездки большой пиар. Я должен фиксировать, по возможности, каждый шаг моего спутника. Потому что всё в его жизни наполнено смыслом. Не то что у меня.
Выйдя из автобуса, он развернул карту и поднес ее к лицу с таким видом, словно собирался в нее заплакать. На самом деле он просто близорук.
Я включил видеозапись и спросил, как мы заранее условились, по-польски:
– Dlaczego mapa, pan Roman? Rada jest rzut beretem.
– Czy na pewno?
– Patrz! Tutaj jest![1] – Я указал ему под ноги.
В огромной луже отражалось серое кирпичное здание с трехцветным флагом на крыше и большое лицо о. Романа, похожее на грустный смайлик. Мне удалось сделать отличный кадр зазеркального мира, где плыли в голубом небе молочные облака и привокзальный бомж подступал к нам с братскими объятиями. Надеялся, что от него откупятся, но не на таких напал.
Через несколько минут мы уже входили в кабинет главы районной администрации, толстяка с унылым и злобным взглядом. Та самая власть, что не дает русским почувствовать свое счастье. Я сунул ему под нос пачку писем – из МИДа, Патриархии и Министерства культуры. Он читал, шевеля губами, а я рассматривал логово провинциального бюрократа. На стенах висело стеклянное оружие с алкоголем внутри. Бутылки с кораблями. Портреты Путина. Мы сидели в кожаных креслах. Когда хозяин кабинета поднял от писем взгляд, я сказал:
– Мы бы хотели как можно быстрее отправиться в деревню… – Заглянул в блокнот. – Бездорожная. Хорошо бы, если сегодня.
– Деревни больше нет.
– Что-то случилось?
Поделиться книгой: