Помоги проекту - поделись книгой:
– Какой?
– Могу рассказать. По телефону, если дадите номер.
В тот раз я ничего ему не дала, типа девушка гордая. Но запомнила. И он на меня запал, приходил каждую мою смену. Хорошее было время.
А те чучела в наколках ему все-таки наваляли как-то вечерком. Но Вовка не расстроился. Он не из таких.
В Бездорожной люди живут мечтательно. У семидесятилетней Матрешки всю жизнь была мечта насрать мужу на лысину. Выходила за кудрявого. А он возьми да облысей на третьем году совместной жизни, после ядерного испытания в соседнем районе. Молодая жена приняла этот факт за личное оскорбление. Прозвала мужа Лениным. За ней все подхватили.
Но до поры, кроме тихой матрешкиной ненависти, Ленину ничто не угрожало, пока в девяносто втором с Дальнего Востока не дембельнулся Кончаловский. Был он внук, не то правнук деда Героя, который нарисовал самоедскую камасутру. А свою кликуху вот как заработал.
Служил парень в Находке военно-морским киномехаником. Тогда еще крутили кино на пленке, которая почти каждый сеанс рвалась, будучи изжевана множеством кривозубых советских проекторов. В будке имелся особый станок, чтобы на скорую руку латать киноленты. Потому что матросы являлись в кино подрочить на фильмах «дети до шестнадцати не допускаются» и орали матом, если на экране бабу вспучивало пузырем, и вместо булок Маленькой Веры загорался белый свет. Могли подняться в будку и настучать по ушам, хотя кто виноват, что такая техника?
Короче говоря, устал наш земляк каждую субботу получать в бубен и вот что придумал. Собрал обрезки голых баб из разных кинофильмов, склеил их между собой на станке. Картина получилась короткая, но сильная. Зрители кончали на третьей минуте. Балдежные молодежные ихние сперматозоиды пулей пробивали крышу и улетали в открытый космос оплодотворять вражеские спутники-шпионы. Вот за эти киносеансы, проходившие с аншлагом, но в тайне от начальства, и прозвали нашего односельчанина Кончаловским.
Интересный он был, непростой. Скучал в деревне, как Евгений Онегин. Кипит, говорил, мой разум воспаленный. От скуки ходил за реку пускать под откос передвижные кровати-саморезы. Построил самолет из журнала «Техника – молодежи». На два лица. Сперва все бздели с ним летать. Ждали, когда он расшибется в коровью лепешку. Да хрен-то! Кончаловский гордо реял над деревней, а убиваться даже не думал. Тут все поняли, что машина у него крепкая, хоть и из чего попало сделанная. Матрешка первой рискнула отправиться в небо.
Сепаратно договорилась она с Кончаловским, что полетят на рассвете. Залезла в самолет и велела катать себя по ленинским местам, то есть над участком, где ейный муж, не покладая рук, выращивал плодово-ягодное сырье для перегонного куба. Но ничего не сказала, зараза, пилоту о том, что взяла с собой ножик. Уже в воздухе выпилила на пассажирском месте дырку под размер жопы. И приступила к бомбометанию, как только увидела, что внизу заблестела проклятая ненавистная лысина.
Что сказать? Точности ей не хватило, но кучность была хорошая. Ленин дико охуел, когда с неба посыпались говны. И он их будто притягивал магнитом, сколько ни прятался в зарослях сахарной свеклы. Мы потом всё удивлялись, как могла простая русская баба накопить в себе такое количество боекомплекта. А Кончаловский ничего не знал о том, что происходит сзади него, на пассажирском месте. Он только слышал дикий хохот, но думал, что это у Матрешки от нервов. И не мог понять, зачем Ленин машет снизу ружьем.
Устроила, короче, бабка праздник авиации. Как писали раньше в газетах, «отважных воздухоплавателей встречали всем селом». Впереди Ленин с двустволкой. Кто-то вилы прихватил. Потому как думали, что это их единственный летчик с глузды съехал.
Прыгая на кочках, самолет подкатил к толпе. Еще крутился пропеллер, а народ уже взял машину в кольцо, чтобы задать Кончаловскому пару ласковых вопросов. Но тут все увидели Матрешку, которая соскочила на землю, как молодая коза, и, с лыбой до ушей, гордая, пошла к своей избе, ни на кого не глядя.
Весело жили. Вот я к чему. А что рассказываю беспорядочно, так по порядку опер дело шьёт. И то криво выходит.
Дед Герой любит повторять: реку бог нассал, то святая кривизна. Ему сто пятьдесят лет. Медалей на пиджаке три кило. За Крымскую войну, за Турецкую, Георгий солдатский, Красная Звезда. Полный иконостас. А на фронтах ни разу не был. Его река награждала.
В позапрошлом веке, когда был молодой, забрили его воевать с узкопленочными. Турками, то ли японцами – он не помнит. Потому что не доехал до театра боевых действий. Сошел на станции за кипятком и пропал – как в воду канул. Объявился в родных местах через полгода. Сидит в камышах на берегу Кыкыки, нашей таежной речки, смотрит на деревню и прикидывает, как быть. То ли сказку наврать про свои боевые заслуги, то ли во всем признаться. Дезертир, он по первости, как целка, застенчивый.
Сидит вздыхает, как вдруг прямо в глаз ему прыгнул солнечный зайчик. Что-то яркое блестит у самого берега. Нагибнулся он, пошерудил руками в тине, вытаскивает. Решил сначала, что золотой червонец. Потом сообразил: медаль. Царская корона выбита, а сверху две буквы, Н и А. Глазом читается: НА. Как будто река говорит: на тебе!
Вот так награда нашла Героя в первый раз. Сомненья прочь, повесил цацку на рубаху и гоголем в Бездорожную вошел. Ничего, что из Манчжурии с севастопольской медалью! Народу насрать. Главное – Крым наш.
Дальше, по ходу исторических событий, Герой уже четко действовал. Мазал пятки с призывного пункта и бегом на Кыкыку. Речка, тихо вздыхая, выплескивала на берег медаль. Или орден. Похоже, сильно она его любила.
Видела я разное блядство, но такого, как в деревне, куда нас с Вовкой сослали, – никогда.
Дали нам домик возле школы-четырехлетки. Из всех удобств одна лампочка на две комнаты. Сортир во дворе, а в сенях умывальник, куда надо воду таскать ведром из колодца. Ну, думаю про себя, попала ты! Вот тебе и с милым рай в шалаше! Получи – распишись.
Вовка, шиложопый, только чемоданы затащил, сразу утек по деревне носиться, с людьми знакомиться. Начальничек хренов. А я села у окна и заплакала. Реву и размазываю сопли по грязному стеклу. Думаю: что же такое? Буду я, как Золушка, эту срань выгребать? Утерлась рукавом, взяла кочергу и высадила окошко начисто. Вот тебе, дорогой муж, генеральная уборка. Только хотела взяться за второе окно, как заскрипела дверь и послышался голос шуршащий, как песок:
– Ты, смотрю, горячая девка. Это славно!
Стоит на пороге дед, две тыщи лет. Как дошел и не рассыпался – загадка. Оперся на палку, дышит тяжело, на груди брякают медали. Я ему говорю:
– Вы зачем такие тяжести носите? Надорветесь.
– То жизнь моя, – шепчет дед.
Я заржала. Нарисовался Кощей, блядь, Бессмертный.
– А смерть, – спрашиваю, – в яйце?
– Ядра, милая, у меня каленые. Хочешь потрогать?
– Ага. Сейчас потрогаю. Кочергой.
– То-то звону будет, как на Пасху. – Взбодрился, смеется. – Присесть бы, что ли, пригласила?
– Не могу. Вы жопу замараете или порежете, не дай бог. Видите, порядок навожу.
– Не журись. – Угнездился на чемодане. – Бабы скоро придут на помочь. Занавеси, тарелки – все притащат. А ты хочешь, мы с тобой, чтоб не скучать, книжку почитаем? – И достает из штанов амбарную книгу. – Я вдоль по речке хожу, на чудь гляжу, в юртах ночую, картинки рисую.
Потом я узнала, что дед Герой, когда заводится, начинает говорить стихами. А в книжке у него была сплошная рукописная похабщина. Рисунки пронумерованные сделаны цветными карандашами. Женщины там и мужчины, молодые и не очень, все узкоглазые, кто друг на друге верхом, кто боком пристроился, а кто – раком. И еще всяко разно. И даже крупные планы, как в настоящей японской порнухе. Дед страницы листает, бормочет:
– Глянь-ка сюда, тебе понравится, мужик-самоед и его красавица. Сидит в обласке на большом елдаке. Оба проклажаются, на волнах качаются. Мужик не шелохнется, а то лодка перевернется.
– Что же они не сойдут на берег? – спрашиваю, разглядывая рисунок с девкой, которая голыми ногами обхватила бедра мужика на дне лодки. – Неудобно же.
– Да ты попробуй сначала, чтоб тебя так раскачало. Речка ласковая, на волнах подбрасывает. Ты раскорячилась, дыркой горячей на хер залезла, сладко и тесно. Хотя не гребете, а в рай попадете.
Заболтал дед, засмотрелась я на картинку, себя в той лодке представила и не заметила, как трусы намокли. И как Вовка зашел. Поворачиваюсь, а у него глаза по пять копеек. Старый хрен рядом не просто так сидит, сунул руку мне под юбку и гладит жопу. Срамота, хуже японской порнухи. Да еще окно разбито.
Утро туманное, динь-динь-динь, в огороде пацан таскает за рога козу с колокольцем. Коза, едреный олень! Пятнадцать лет назад мир вывернулся наизнанку.
Прямо на второй день нашей с Кочерыжкой жизни в деревне это было. Накануне убрались в избе и получили от местной общественности перину мягкую, как туман.
Наутро ввалились в дом три веселые бабы, у каждой черные волосы заплетены в две косы. Принесли хлеб и стерлядь на завтрак. Хохотали, накрывали стол и через стенку спрашивали у Кочерыжки, сколько я за ночь ей кинул палок. Кочерыжка еще со вчера стеснялась от того, как деревенские озабочены темой ебли.
Надел я штаны, пристегнул деревяшку и пошел на берег. От стерляди отказался. Пускай ведьмы сами ее жрут.
У реки по пояс в тумане стояли лучшие люди села. Дед Герой, конечно. А еще Ленин, Трактор, большой мужик – ноги колесом, Седьмой, Молодой Мафусаил и другие. Обсуждали новости. Будет Ельцину импичмент или нет? Поручкались со мной, стрельнули закурить и продолжили.
– Коммунисты мудаки, – задумчиво рассуждал Трактор. – Ельцин бандит. Из чего, спрашивается, выбирать?
– Ельцин вор, – возражал ему Ленин. – Ему до нас дела нет, потому что у нас украсть нечего. И хорошо. Живем сами, как можем. Бандиты, Трактор, под красным флагом ходят. На флаге орудия пытки: серп, которым чикают по яйцам, и молот – для бабского пола.
Ленин пострадал от советской власти дважды. В молодости был опален дыханием ядерного взрыва, при Горбачеве судим за бражку и самогоноварение. Его стоило назвать Рейганом по причине оголтелого антикоммунизма. Но первое прозвище уже прилипло.
– Вы бы лучше пристань починили, – вмешался в ихнюю политинформацию Седьмой. – Заладили с утра:
– А ты езжай, Семочка, в мир, – прошелестел насмешливо Герой. – Найди себе дело. Займи ум вопросами.
– Ты же знаешь, я в мир не верю.
– Чем хочешь клянусь: он есть. Я там бывал не однажды.
– Тебе, мудозвону, и подавно не верю.
– А в Ельцина и Зюганова веришь?
– Нет, конечно. Это просто картинки в телике.
– А телик откуда?
– Из магазина.
– Значит, в магазин ты веришь?
– Не-а. Просто знаю, что телик оттуда.
– Во что же ты веришь, Семочка?
Седьмой пошевелил бровями и ответил:
– В бога.
Все загоготали. Это, похоже, была козырная шутка, типа «мы начинаем КВН». Я не просек, в чем юмор, но ничего – стою, курю, дипломатично сплевываю на землю. Всем видом излучаю желание и готовность узнать побольше о жизни вверенной под мою деревянную руку территории. Тогда Молодой Мафусаил, дядька непонятного возраста с бородой до пупа, который выпирал у него сквозь дыру в майке, как фига, на меня посмотрел и говорит:
– Ну, что, Головастик? Ты начальник, тебе его и кормить.
– Кого?
– Бога нашего.
Я ценю красивые приколы. Включил петросяна и давай расспрашивать. Что ихний бог ест? Сырое или вареное? С ложечки кормить, или обучен он использовать вилку-нож? Только мое выступление им не понравилось. Помрачнели мужики. Вижу, что не туда заехал, и прикусил язык. Молчу, и они молчат. Молчали долго, я уже начал забывать, о чем разговор, когда Трактор хлопнул меня по спине и говорит:
– Айда!
Серьезные такие, как на похороны, мы пошли… Хотел сказать, по главной улице, да только нет никаких улиц в Бездорожной. Избы, как грибы, раскиданы по холмам, по оврагам… Будто бы их не строили, а они сами выросли, где захотели. То есть полное ощущение, что живые. Подходишь к дому, а он на тебя смотрит. Хочется поздороваться. Но я сдерживался, чтобы за дурака не приняли.
Удалились мы из деревни туда, где начинается кладбище. Но к могилам не пошли, на тропинку свернули и вниз спустились на сорок шагов. Я про себя считал шаги от волнения души и медвежьей болезни. Сильно хотелось в кусты, по большому делу. Но тут явно был не тот момент, чтобы проситься на горшок.
Потихоньку, и сперва для меня почти незаметно, мужики принялись как-то чудно притопывать правой ногой. Ударят о землю, потом мягкий шаг левой, и снова удар. И с каждым шагом все сильнее. Маршировали они такой раскорякой очень ладно, даже хилый Герой не выбивался из общего ритма. Я не знал, повторять за ними или воздержаться. Решил без команды не совершать лишних движений, шел, как обычно, только чуть сзади.
Потом все резко встали. Слева и справа от тропы торчали два березовых столба выше человеческого роста. Мужики по-бычьи наклонили головы и загудели хором. Каждый при этом гонял во рту языком длинные нерусские слова. Вот такие как будто:
До бесконечности. До звона в ушах и полного моего изумления. Я слушал, слушал и тоже загудел с ними. Что, думаю, так стоять? Вдруг откуда-то коза чешет с колокольцем на шее. Мимо нас, между столбов пробежала и – брык на бок. Глаз закатила, язык вывалила, лежит. Талгат видит, что все в порядке, идти можно, и командует:
– Айда!
Пошли сквозь чертовы ворота, как положено, гуськом. Первым Талгат, за ним дед Югра, дальше Семгет, Молодой Ирулка, Ленин и другие. Последним я, Чумбол. Это из-за меня черти так долго не засыпали, хотели новенького посмотреть. А как услышали, что я тоже пою шаманские стихи: «хоть бы эти два черта поскорее заснули, я бы тогда прошел» – признали во мне тётыпыка и немного задремали. Козу только спросонья убили. Но это ничего, мы ей потом хорошую песню споем, и смерть-чурма пройдет.
Хоть и опасно глядеть через плечо, когда стоишь между чертовыми воротами и боговым амбаром, я все-таки поглядел. Русская деревня спала. Они всегда спят, красноглазые люди без памяти. Только водка дает им силу проснуться и запрыгнуть на вторую-третью ветку Великого Дерева, но от водки они такие кураскытылые, что верхние духи пугаются их уродства и сбрасывают с дерева. Тут все друзья ко мне повернулись, и я даже застонал, увидев их лица. Такие они были курасымылые – красивые, будто из воды вынырнули. Дед Югра произнес положенные слова:
– Чумбол, в радостный день идет твоя душа. Нун ждет.
И сунул мне в руку нож. В правую. Только я хотел ему сказать, что деревяшка железо не удержит, как вижу, рука у меня живая, теплая и сжимает крепко оленью рукоятку ножа. Чурма и сома две стороны одной шкуры. Русские, и те из нас, кто забыл стихи, укрываются чурмой. Другая сторона им не видна. А сома радостная, всякому дает хороший ум.
Встал я спиной к друзьям, лицом к нунмот. Дом его круглый, на красивой ноге, вход маленький, как дырка юной неттек, еще не рожавшей. Он сидит внутри, наш Нун. Его русские долго обижали, мучили, говном кормили, но за сто оборотов неба убить не смогли, сами умучались и заснули.
К деревянной ноге нунмот за лапу привязан заяц. Я подошел, сначала, как положено, веревку перерезал, потом сразу горло. Крови заячьей в ладонь набрал и смело руку засунул в мот. Знаю, что если нуну не понравится – откусит. Это всегда испытание для тётыпыка. На ощупь измазал его рот, а сам дрожу. Но ничего, обошлось. Он милостиво поел, каменных зубов не стиснул.
Вечером Кочерыжка спросила, почему это у меня на протезе кровь? Я ответил, что с почтальоном подрался.
Все врут, и я тоже. Взять хотя бы мою историю болезни. Перед свадьбой завязала с дурью, как хорошая девочка. Переломалась в медовый месяц. Смешно, да? Но зачем грузить мужа своими косяками? Наврала, что у меня женские проблемы. Поверил он или сделал вид, однако, молодец, не приставал с вопросами. И правильно. Меньше знаешь, лучше спишь в супружеской кровати. Чистая правда, как чистый спирт, обжигает горло.
Когда Вовке на лесопилке отрезали руку, он тоже хотел скрыть от меня, что случилось на самом деле. Типа несчастный случай. Но я как посмотрела в глаза тем уродам, что привезли его в больницу, сразу все поняла. Стремно им было участвовать в деле, где надо кошмарить своих.
Зашла к Вовке в палату. Он спит от наркоза после операции. Посмотрела на то, что у него вместо руки – обрубок, замотанный бинтами, – и приперло меня не по-детски. Ледяной глыбой да к горячей печке. Я тогда уже два года, как не гоняла кайф по вене в свое удовольствие. Думала, уже всё – гуд бай, Марфуша. А она в ответ: ошибочка вышла.
Костлявой ручонкой взялась мне за сердце и потянула, как яблоко с ветки. Перед глазами черные пятна, будто разглядываешь смерть в бинокль. Нервы дрожат. Хочется орать, лезть на стену, кататься по земле. Но еще больше хочется дозу. Что делать?
Работников в нашей больнице – полторы калеки. Хирург свалил домой, дежурный врач отрубился в ординаторской. У него, когда шел по коридору, в кармане халата, я слышала, звякали ключи. Как сладкая музыка был этот звук. Единственная теплая мысль сидела в голове – про эти ключи. Динь-динь.
На цыпочках подкралась к двери, за которой храпел врач. Сунула нос. Вижу халат на спинке стула. Зашла, вытащила тяжелую связку. Сбежала на первый этаж, где больничная аптека. В окно светил фонарь, не пришлось включать лампочку. Открыла сейф. Отыскала, что хотела. Приготовила раствор, вместо жгута лифчиком перетянула руку и, сидя на полу, двинула в кровь Марфушу. Вовремя. Еще минута, и ужас меня бы забрал.
После укола сразу попустило. Черные пятна убрались. И стало очень-очень стыдно. Как будто со стороны увидела всю картину. Вовка лежит без руки, мент-подонок дома сладко спит, а я трясусь, как последняя зассыха, спрятавшись в углу. От этого позорного зрелища во мне вспыхнула ярость белого накала, как в лампочке, которая сейчас взорвется.
Тогда я решила сделать кое-кому операцию без наркоза. В шкафчике нашлись инструменты, острые. Выбрала скальпель, мышкой юркнула по коридору, серой тенью выскользнула на улицу, через мостик и – к дому Вовкиного начальника.
Не помню, как добежала. Ворота оказались заперты, калитка на щеколде. Я махнула через забор. Упала, расшибла коленку. Только поднялась на ноги, от дома метнулась сторожевая тварь, молодая злобная сука, желающая вцепиться мне в горло.
Но куда ей было против нас с Марфушкой! Я увернулась и ткнула скальпелем твари в бок. С визгом та покатилась по гравию, которым насыпан двор. Развернулась и – опять на меня. Это был замедленный кошмар. Тварь наскакивала из темноты, а я чиркала пером, словно зачеркивала строчки письма, которое иногда сочиняю в голове:
«Дорогой папа! Как ты жив-здоров? Часто о тебе думаю (зачеркнуто). Я вышла за хорошего парня. У нас всё хорошо (зачеркнуто), Мы живем в большой деревне на реке. Как поедешь в отпуск, приезжай к нам (зачеркнуто), мы будем рады (зачеркнуто) очень (зачеркнуто)…»
На этом месте тварь ослабела. Сдулась прямо на глазах, как проколотая игрушка. Воздух из груди у нее через несколько дырок выходил со свистом. Я еще подумала: когда темно, легко убивать – будто во сне. Потом она повалилась на бок.
Со скрипом ожил дом. Свет фонаря заплясал в окнах.
Поделиться книгой: