Помоги проекту - поделись книгой:
11. Возвращение
Серёга открыл глаза. Слабый, холодный свет окутывал дом. За окнами мутнело что-то неясное, серовато-зелёное. И ещё какой-то шум доносился отовсюду.
Серёга потянулся и протёр глаза кулаками. Где он? А, Ведьмин Дом! Кажется, что-то такое ему только что снилось. Что-то страшное… Но никак не удавалось вспомнить – ночной кошмар забылся начисто, точно мозги ластиком вытерли.
Сколько же сейчас времени? Серёга взглянул на часы. Ого, уже полседьмого! Долго же он спал… Так можно и до горна опоздать в лагерь.
А что в лагере? Доказывать всем, что Санька книжку упёр? Или выполнить уговор, признать себя Санькиным рабом?
Если по-честному, так и надо делать. Книжки-то нет, по всем правилам он считается проигравшим. И попадает до конца смены в Санькины лапы.
Это если он поступит честно. Да вот стоит ли? Почему он, Серёга, должен играть по правилам, если для Саньки этих правил вообще нет? Ведь какая дрянь! Шухер устроил, всех наколол, чтобы спокойно книжку стырить. Ему победа нужна, а на способы наплевать. Теперь будет до конца смены издеваться. Ему же от этого удовольствие.
Серёга плохо понимал, какое может тут быть удовольствие, но всеми своими нервами чуял в Саньке странное, остренькое какое-то желание. Оно-то и давало ему и хитрость, и силу.
Но всё-таки зачем? Почему Саньке хорошо лишь от того, что другому плохо? Какая ему в этом выгода? Если Серёга станет его рабом, чем Санькина жизнь сделается лучше? Ну, к примеру, будет он у Серёги полдники отнимать, посылки… Чем еще-то он сможет воспользоваться? Это же не Америка, у него здесь хлопковых плантаций нет. Но если бы стремился Санька к чужим полдникам, на это бы и спорил. И такое пари было бы нормальным, уж его-то Серёга принял бы не задумываясь. В нём же ничего обидного…
Но Саньке нужно иное. Он, может, и свои-то полдники отдал бы, лишь бы Серёгу рабом сделать. Значит, хочется ему другого. Но как понять его воспалённое желание? Откуда оно вообще берётся в человеке? Наверное, вползает ночью в голову, точно паук. А с другой стороны, почему к нему, к Серёге, эти пауки не пристают? Хотя тоже как сказать… Пауков, может, и нет, а червячки имеются. Хорошо хоть, он о червячках знает. Но зато ничего не знает о Санькиных пауках. И поэтому Саньке всегда удаётся его обхитрить.
Значит… Значит, надо понять, откуда в Саньке взялась эта дрянь. Что именно в нём сидит. Тогда и сможет он Саньку победить… И не только Саньку, но и других, таких же… Интересно, а каким был бы Санька без пауков?
Но тогда для понта придётся ему подчиниться. На какое-то время. А на какое? Пока всё не станет ясным? А может, оно до конца смены не прояснится. Что тогда? Терпеть его власть?
Нет, наверное, надо просто вернуться в лагерь и набить ему морду. А если ребята станут в него пальцами тыкать – что ж, придётся перетерпеть. Хотя это будет нелегко. Всякие же есть, ведь полно таких, кому лишь бы поржать, неважно над кем и за что. А тут такой великолепный повод – Серёга Полосухин сдрейфил, слова не сдержал. Скажут – как в Ведьмин Дом ходить, так воздух спортил, а как хилого Саньку вырубить – вот он, пожалуйста. Молодец среди овец, как говорит тренер Дмитрий Иванович. Ловко пользуется Санька своей слабостью.
Ну ладно, Лёха-то его поймёт, может, еще два-три пацана. А остальные с Санькой связываться не захотят. Действительно, кому он нужен, этот самый Серёга, у которого ещё с ночи перемазаны в саже ладони, у которого исцарапаны коленки… Который вчера тут ревел как первоклашка, вытирал слёзы грязной майкой и вновь ревел.
В общем, на ребят из их отряда надеяться нечего. Они вообще-то ребята нормальные, но тут ведь такое дело. Будет считаться, что он проспорил, значит, заступаться за него – всё равно что признать, будто в спорах можно химичить. Будто можно слово своё не держать. И вообще, если нарушил он слово в таком договоре, значит, и верить в серьёзных делах ему нельзя. Вот ведь как повернулось! И поди докажи, что жулил-то как раз не он, а Санька. Нет у него никаких доказательств.
Что же делать? Надо сейчас выбирать. Или спокойная жизнь, или спокойная совесть. И неизвестно, что лучше.
Во всяком случае, один человек точно будет за него. Это Лёха. Значит, уже не в одиночку придётся действовать. Правда, что может Лёха? Он же у Саньки на цепочке… Надо, кстати, обязательно узнать, что это за цепочка. Иначе Лёхе не помочь.
И тогда выходит вот что. Если набить сейчас Саньке морду, Санька обязательно развопится, что Серёга слово не сдержал. И тогда над ним Санькины холуи начнут ржать. А Лёха станет заступаться, доказывать, что Санька жульё, что Серёга честно отсидел ночь в Доме. И тогда Санька поймёт, что Лёха с Серёгой заодно. И отомстит Лёхе, и ещё неизвестно, как. Выходит, рыпаться против Саньки – это Лёху под удар подставлять. Нет, так нельзя.
А как можно? Наверное, так. Притвориться, будто слово держишь, втереться к Саньке в доверие и узнать, что у него там с Лёхой. А как только он узнает – сразу же Саньку превратит в отбивную, но так, чтобы тот на Лёхе уже не смог отыграться. Противно будет, конечно, раба изображать, но другого пути нет.
Серёга слез со стола и подошёл к окну. За окном лил дождь. Мелкая водяная пыль заполняла всё пространство, иногда в ней возникали капли покрупнее, короткой дробью лупили по земле – и снова в воздухе одна морось.
По небу ползли тяжёлые, стального цвета облака. Мутные, скучные. Даже просветов между ними не было. И всюду царил холод. По коже опять, как и ночью, забегали мурашки.
Ночью, видно, дождь был сильнее, вон справа на полу здоровенная лужа, с крыши натекло, крыша-то дырявая. А он даже и не почувствовал. Видно, очень уж крепко спал. Что же ему такое снилось? Никак не удавалось вспомнить. Единственное, что осталось в голове – лампы какие-то яркие, от них ещё глаза слезились.
Но хватит размышлять. Пора возвращаться в лагерь, и по-быстрому…
Лес, наверное, насквозь вымок. Значит, лучше босиком. Серёга бросил оба кеда с носками в пакет, сунул туда же огарок свечи и выскользнул за дверь.
Ну и холодина! Зато приятно пробежаться босиком по хлюпающей под его пятками траве. Такое удаётся нечасто.
Запахнув Лёхин плащ, Серёга быстро, временами переходя на бег, пошёл прочь от Ведьминого Дома. Вскоре тот скрылся из виду.
– Ну, Серый, с благополучным возвращеньицем, – произнёс Санька, ворочаясь в постели. – А то я уж думал, стряслось с тобой чего-то. Рассвет уже давным-давно начался, а тебя всё нет. Ну, как успехи? Принёс книгу-то? Детей капитанских?
…Серёга сидел на своей койке, завернувшись в одеяло, и отогревался после холодного утреннего леса. До подъёма оставалось всего полчаса, в холле уже начала стучать шваброй бабка Райка.
В лагерь Серёга вернулся незамеченным, тихо влез в окно. А провозись он ещё минут пятнадцать – обязательно бы его кто-нибудь заловил. Лагерь ведь рано жить начинает. Продукты в столовую уже в шесть завозят.
Однако нужно отвечать Саньке. Что ж, пусть всё будет как задумано.
– Книга? Хватит с тебя и свечки. Вон, видишь, почти до конца обгорела.
– Это чудесно, что обгорела, – нетерпеливо перебил Санька. – Можешь засунуть её в одно место. Ты про главное говори! Книга-то где?
Серёга выпрямился.
– Это тебе, Санёк, лучше знать. Ты же сам вчера её из дому спёр. Нарочно шухер для этого устроил!
– Я? Спёр? Из Ведьминого Дома? Да ты что? Головка не бо-бо? – Санька даже на койке подскочил. – Да мне в этот Дом и днём-то войти страшно. Да, пацаны, честно говорю – боюсь. Я из себя героев не корчу, не то что некоторые… Так что не надо ля-ля… Значит, книжечки у тебя нет? – спросил он, помолчав.
– Нет книжки, – хмуро подтвердил Серёга.
– И ты, значит, говоришь – всю ночь в Ведьмином Доме просидел?
– Да, всю ночь. И не было там никакой книжки, и нечистой силы тоже не было. Вот так.
– А ты не забыл, какое условие? – пытаясь скрыть тревогу в голосе, спросил Санька. – В доказательство ты приносишь свечку и книжку. Только тогда считается, что ты победил. Свечка есть, книжки нет. Согласен?
– Ну, допустим, согласен.
– Я, Серый, правильно условия изложил?
– Правильно. Только всё равно я там был.
– А раз правильно, – будто не замечая его слов, продолжал Санька, – значит, ты проиграл. Так ведь?
– Ну, положим, так.
– Ну и что, не думаешь договор нарушать?
– Я своё слово держу. Не то что некоторые.
– Значит, с этой минуты ты мой раб! – радостно вскричал Санька. – Понял?
– Понять-то я понял. Только всё равно ты, Санька, гад и дерьмо.
– Это что же? – подозрительно осведомился Санька, – отказываешься подчиняться?
– Подчиняться я буду, слово же давал, – успокоил его Серёга. – Но я всё равно тебе буду говорить, что ты сволочь и дерьмо.
– Ну, тогда лады, – сразу повеселел Санька. – Тогда за слова особо получать будешь. Но сейчас я тебя прощаю. Только ты присягу должен дать.
– Это ещё с какой радости?
– Так надо. В таких делах должен порядок быть. Вылезай из постели, становись передо мной на колени и говори: «
– А рожа у тебя не треснет?
– Не треснет. Так что давай исполняй.
…Ну что ж, можно и поиграть. Всё равно ведь он сейчас притворяется. Словно наш разведчик в немецком тылу.
Выбравшись из-под уютного одеяла, он встал коленками на холодный пол и пробормотал глупые слова присяги.
– Ну вот и отлично, – одобрил Санька. – Можешь пока ложиться. Я разрешаю. Мы с тобой ещё после кое-о-чём поговорим.
Но только он закутался в натянул одеяло – раздался горн. Пришлось снова вылезать и бежать на холод. А что тут такого? Физрук Жора не признавал плохой погоды. Зарядка – дело святое.
Вот и сейчас он стоял на трибуне футбольного поля с жёлтым рупором-матюгальником в рыжей волосатой руке. Стоял и ждал, когда стекутся отряды на зарядку, то и дело поглядывая на секундомер. Пять минут пройдёт – и всё. Зарядка начинается. Кто не успел, тот опоздал. Того уже к своему отряду не пускают, те в специальном месте занимаются, как говорит Жора, на «штрафной площадке». Потом, когда зарядка кончится, он будет их гонять.
…Жора стоял, сжимая матюгальник в мокрой волосатой руке. Огромный, толстый, с мохнатым животом, голый по пояс. Очень уж он смахивал на медведя. Казалось, стоит ему кого-нибудь слегка задеть – и у того череп сплющится. Да что там казалось – так оно и было. В прошлом году заявились на территорию деревенские парни, взрослые уже, поддатые. Начали борзеть, вырубаться на вожатых. Начальница к ним вышла, Валентина Николаевна, так они её матом обложили и спасибо что не врезали. Вот тогда-то и послали за Жорой. Тот спал в своей крохотной комнатушке за эстрадой. Спросонья он лишь ругнулся, но потом всё же до него дошло, что пора вставать. Сбросив одеяло, встрёпанный и злой, он вышел навстречу парням.
И весь лагерь глядел на то, как летели через забор здоровенные, накачанные мужики. Жора ими как апельсинами жонглировал. После, говорят, эти деревенские на него в суд подавали. Кому-то он руку сломал, кому-то ногу… А может, и череп сплющил. Всё может быть. Но Валентина Николаевна запросто доказала суду, что это была всего лишь необходимая самооборона, а также спасение детских жизней от разъярённых бандитов. И выписала Жоре премию, одиннадцать рублей. «За особые заслуги в деле спортивного воспитания подрастающего поколения.» Во всяком случае, Миша именно так рассказывал Свете. (А Серёга всё слышал.)
…Жора уставился на секундомер, словно обнаружил в столь знакомом ему приборе нечто таинственное. И вот, лишь стрелка коснулась последней отметки, он щёлкнул пальцами.
– Всё, голуби, начали. Основная стойка – ноги на ширине плеч, руки на поясе…
И пошло, и поехало! Серёга понимал, что Жора даёт хорошую нагрузку. Осенью в городе Дмитрий Иванович, тренер, пощупает Серёгины мускулы. Усмехнётся в густые усы и скажет: «Я вижу, ты времени даром не терял. Опять в лагере?» Серёга кивнёт. «Ну что ж, передай моё почтение этому вашему Жоре…» Серёга давно уже Дмитрию Ивановичу про Жору рассказал. И вообще про лагерь.
…Наконец, процедура кончилась. Ребята прокричали традиционное: «Здоровье в порядке – спасибо зарядке!» и помчались по корпусам. А Жора остался с опоздавшими.
…В корпусе народ толпился в туалете. По двое, по трое лезли с зубными щётками на один умывальник, отпихивали друг друга, плескали водой, брызгались. Бабка Райка орала из коридора:
– А ну, прекратили фулюганство! Опять весь пол залили, паршивцы! А кому подтирать, спрашивается? Бабе Рае! Ну, дождётесь вы у меня… Запру туалет – забегаете тогда! Я вон вас сейчас тряпкой!
В палате были уже почти все. Санька, который на зарядку не ходил, успел одеться и сидел теперь на тумбочке, уплетая печенье «Юбилейное». Кровать его оставалась незастеленной, из-за чего бабка Райка, время от времени просовывая в дверь голову, грозно вопила.
– А вот и Серый, – сказал Санька. – Ну что, раб мой, застели-ка мне постель. И получше, чтоб на пятёрку. Кстати, сегодня за чистоту в палате отвечаешь ты. И завтра тоже. И вообще. А то я смотрю, что-то устали пацаны шваброй махать. Ладно, стели. А потом выйдешь на крыльцо, поговорим.
Едва Санька вышел из палаты, Лёха тронул его за плечо.
– Не переживай, Серый, – шепнул он. – Как-нибудь выкрутимся. Не может быть, чтобы выхода не нашлось. И вообще, я всегда с тобой дружить буду, что бы этот Санька с тобой не сделал. Ты мне веришь?
Серёга взглянул ему в глаза. Странные были у него глаза – огромные, серые, и глядя в них, почему-то становилось хорошо, и даже хмурое небо после его глаз уже не казалось таким мрачным.
– Конечно, верю, – ответил он. – Мы теперь всегда дружить будем. И в лагере, и в городе. А Санька… Ты мне поверь – скоро он у нас соплями умоется.
– Ладно, – ответил Лёха. Давай-ка, пока ты постели стелишь, я пол подмету. – И выскользнув за дверь, он тут же вернулся с веником.
Некоторое время он молчал. Потом вдруг осторожно спросил:
– А там, в Доме, и вправду ничего такого не было?
– Нет, – усмехнулся Серёга, – не было. Мусор там на полу, гнилушки… Брёвна… И никакой нечистой силы. Только вот снилась какая-то дрянь.
– А ты не вспоминай, – посоветовал Лёха. – Забудь об этом. Главное – ты целый вернулся, а всё остальное ерунда.
Застелив постели, свою и Санькину, Серёга вышел на крыльцо. Дождик всё ещё моросил, в тучах не было и просвета. Наверное, после завтрака стоит вытащить из чемодана джинсы и свитер. А впрочем, и так ладно. Дмитрий Иванович говорил, что закаляться нужно всегда. И летом, и зимой, в любую погоду. Нечего себя баловать.
Санька уже ждал его, сидя на ступеньках. Вертел в пальцах длинный стебелёк, перекидывая его то так, то этак.
– Ну что, застелил? – хмуро спросил он. – Впрочем, верю. Ты же у нас честный. Ну как, Серый, приятно тебе? А это ж ещё цветочки. И ты сам виноват. Я же тебе говорил – не борзей, а ты борзел. Я тебе предлагал назад всё переиграть – а ты не хотел. Вот и попался.
– Мне с тобой говорить не о чем, – бросил Серёга. – Жульё ты. Стырил ведь книжку из Дома.
– А ты видел, как я тырил? – завёлся Санька. – Доказательства у тебя есть? Вот так-то. Молчал бы уж. Кстати, ещё хоть раз про книгу пикнешь – накажу. Но между прочим, – проговорил Санька чуть тише, – между прочим, у тебя есть ещё выход. Ты ведь давал мне присягу?
– Ну, давал. И что дальше?
– Значит, должен мне во всём подчиняться. Любое приказание выполнять. Так вот. Я тебе приказываю пойти сейчас к Петракову, во второй отряд, и сказать, будто сдрейфил и в Ведьмин Дом не ходил. И всё. И я тебя моментально отпускаю из рабства. На глазах у всей палаты. Ну что, годится?
– Как же я к Петракову пойду, если это враньё? Я ведь и вправду всю ночь там отсидел, как и договаривались.
Серёга понимал, что соглашаться нельзя. И даже не потому, что врать противно. Всё куда проще. Петраков моментально обо всём разболтает, и весь лагерь узнает. И тогда у Саньки будет полное законное право не отпускать его из рабства. Тогда уже бесполезно кричать, что книжки в Доме не было, что Санька её заныкал. Как же, ответят. Сам же признался, что в Дом не ходил. И получится – Санька всухую выиграет, а у них с Лёхой не останется уже никакого шанса.
Правда, он же собирался втереться к Саньке в доверие, чтобы насчёт Лёхи выяснить. Значит, надо Саньку слушаться. Но лучше уж послушаться его в чём-нибудь ещё. А врать про свою трусость слишком уж противно. Ничего, перетопчется Санька. И вообще, интересно посмотреть, как он Петракову индейцев отдавать будет.
– Отсидел, не отсидел – меня не колышет, – нетерпеливо перебил Санька, не замечая Серёгиных мыслей. – Пойдём к Петракову и скажем. Прямо сейчас.
…Но идти им не пришлось. Петраков явился сам, с двумя друзьями. Высокий, плечистый, с длинными засаленными волосами. Он их не мыл принципиально… Вся троица подошла к крыльцу, на котором сидели Серёга с Санькой.
– Ну, Санёк, – привет, – процедил Петраков ломающимся баском и протянул ладонь. – Чуешь, за чем пришли?
Голос у него был хриплый и назойливо-весёлый. Курит, наверное, подумал Серёга. И как это Дуска его не засекла ещё?
– Чую, – малость побледнев, отозвался Санька. Он встал и осторожно пожал широченную Петраковскую лапу.
– Этот, что ли, Полосухин? – осведомился Петраков, указывая на Серёгу. Санька кивнул.
– Ну и как? – поинтересовался Петраков.
– Сдрейфил он! – тут же зачастил Санька. – Сдрейфил и в тот дом не ходил. До полуночи у забора проторчал, а потом его комары заели, и он в корпус вернулся. Думал, мы все спим, никто не заметит.
– Завянь, Санек, – бросил Петраков. – Завянь и отсохни. У нас ведь какой базар был – не тебя спрашиваем, а его. Тебя, парень, Сергеем звать, что ли, – повернулся он к Серёге.
– Ну, Сергеем, – ответит тот, приглядываясь к Петракову.
Поделиться книгой: