Королевская кровь 5

   Маленькая богиня останется в тусклом высоком дворце до конца темного сезона. Будет проходить по длинным залам из узорчатого темного льда с окнами, выходящими в пугающую бесконечность Вселенной — звезды здесь сияли так близко, что, казалось, можно было потрогать их, а Луна и вовсе была рядом — хочешь, сходи, погуляй по серебристому песку с голубоватым отливом, полюбуйся, как откликается небесной красавице родная стихия, поднимаясь горбом над океанами и бесконечно двигаясь вокруг Туры.

   Но богиня не оставит дворец, упорно выполняя роль жены при тени мужа. Будет любоваться занавесями из северного сияния, играть с ночными духами, вечно алчущими тепла, наводить в замке уют, растить среди льдов и мрака вечнозеленые сады и ложиться спать на то самое ложе, с которого ушел он на последнюю битву с Красным. И раз за разом прокручивать в голове уже случившееся и грядущее. И спрашивать себя - все ли она успела сделать к этому моменту? Все ли нити выплести, все ли судьбы столкнуть, расплачиваясь пребыванием в страдающих человеческих телах? Не ошиблась ли где? Не оступилась ли?

   Теперь все, или почти все, зависело от тех, к появлению которых она так долго шла. И если они ее подведут - времени ткать новый узор не останется.

   Этой ночью в заснеженную долину меж трех дымящихся вулканов, расположенную на границе Блакории, Бермонта и Рудлога, прибыли шесть человек. Неподалеку остывали доставившие их сюда длинные снегоходы, а люди, укутанные в теплую одежду, развели высокий костер — один из них был магом, и снег, и отсутствие топлива не стали для него преградой, - и стояли вокруг, выжидая.

   Старший из них, чуть сутуловатый, грузный, почти не двигался. Глаза его были закрыты, и он изредка поводил головой из стороны в сторону, словно прислушиваясь.

   - Может ведь и не появиться сегодня? Или вдруг Брин не почует? - тихо спросил соседа один из собравшихся, самый молодой. Прошло уже семь часов с момента, когда они прибыли сюда, мороз все крепчал, да звезды медленно кружились в черном холодном небе. И все.

   - Должен появиться, Дуглас, - не открывая глаз, проговорил старший, тот самый Брин. Говорил он терпеливо, словно повторял это уже много раз. - Связь сегодня крепче, чем когда-либо, и мы в самом геоактивном месте континента. Я почувствую истончение пространства, усиление связи с Черным. Ждите.

   И они продолжали ждать. Топтались вокруг созданного костра, чтобы согреться, вглядывались в тревожные, красные лица друг друга, подсвеченные пламенем, негромко переговаривались. Вот и небо уже посерело, затем и солнце взошло, и совершило свой низкий путь по небу, и начал подходить к вечеру понедельник, и спускаться в долину сумерки, когда сутулый чародей вдруг повел носом и сорвавшимся голосом сказал:

   - Есть! Справа, километрах в двух, начинается прорыв. Пошли!

   Они не пошли — побежали за ним к вездеходам. Взревели аппараты, вызвав недовольное ворчание рыхлого снега на нижних склонах вулканов, и понеслись за указывающим путь Брином, а впереди, освещая путь, летел большой «светлячок», подогревая воздух и создавая тонкий коридор с туманными стенками.

   Долетели за несколько минут — и спешились, наблюдая, как в серых сумерках раннего зимнего вечера оформляется и растет над толстым слоем снега крупный, в два человеческих роста, переливающийся шар перехода, заполненный клубящейся дымкой.

   Было тихо. Только тяжелое дыхание приближающихся к пузырю людей да скрип подошв по плотному снегу нарушали эту тишину. Они подошли почти вплотную, когда шар чуть вытянулся, дрогнул и раскрылся огромным цветком, в котором продолжал стеной клубиться туман.

   - Кровь, - торопливо потребовал старший, доставая из кармана маленький мешочек. Вытряхнул из него на ладонь камень, Лунный глаз, бывший недавно в коронационной подвеске королей Бермонта. Теперь, когда с него сняли серебро, выглядел он совсем непритязательно. Брин взял у одного из сообщников флакон с кровью Полины Рудлог, снял с него стазис — она оказалась еще теплой - и вылил на камень. В это же время самый молодой из них, Дуглас, морщась, резал себе запястье. И когда кровь потекла широкой лентой, щедро окропил ей Лунный глаз.

   Кровь впиталась в камень мгновенно, практически полностью, он нагрелся, стал тяжелее, и собравшиеся отчетливо увидели исходящее от него темно-фиолетовое, почти багровое пульсирующее свечение. Такое иногда вспыхивает в небесах отголосками далеких страшных гроз. На лицах людей царил страх вперемешку с восхищением.

    А пожилой Темный уже входил в зев открывшегося перехода. Встав вплотную к стене живого тумана, потрогал перегородку — она была упругой, пальцы не пропускала - и камнем, мокрым от крови, торопливо начал чертить на ней знак смерти, пустой шестиугольник. Линии вспыхивали призрачно-мертвенными всполохами, тянулись за рукой рисующего. Когда он закончил, знак продолжал светиться. И в центр его чародей приложил тяжелый горячий камень.

   Знак налился чернотой, загудел — люди замерли в ожидании — но он полыхнул раз, другой и медленно истаял. И вслед за ним стал таять и пространственный «цветок», закрывая переход в нижний мир.

   Старший повернулся к соратникам и мрачно качнул головой.

   - Не вышло.

   В наступившей отчаянной тишине вдруг захрипел и повалился на снег тот самый Дуглас, покатился, хватаясь за голову.

   - Держите его! - крикнул старший. - Руки к земле прижмите!!!!!

   На бедолагу накинулись, растянули его по снегу — он выгибался с нечеловеческой силой, глаза его светились зеленью, и вокруг тела, пульсируя, уплотнялась темная дымка. Главный торопливо расстегнул куртку, вынул из внутреннего кармана флакон — его он носил с собой постоянно, на всякий случай — и, разжав зубы воющему Темному, вылил ему в рот содержимое склянки. И нажал на кадык, чтобы не выплюнул, проглотил.

   Тот подергался еще с минуту, но движения его становились вялыми, спокойными, и наконец он погрузился в сон без сна, потеряв сознание.

   - У нас есть четыре часа, чтобы доставить его на территорию храма Триединого, - резко сообщил старший. - Кто-то еще не может справиться? Орин? Пробивает тех, кто сильнее, как ты?

   - Я продержусь, - сказал тот, тяжело дыша. Их товарищи уже заводили вездеходы, двое тащили беспамятного Дугласа к транспорту. - Все же… ослабела грань, да?

   - Я надеялся, что лопнет, - мрачно ответил сутулый. - Но сам видишь. Либо красная кровь четвертой принцессы оказалась недостаточно сильна, либо живую ее надо… в таком случае варианта два. Старшая Рудлог или третья. Королева под такой охраной, что не сдюжим.

   - Либо нужно ослаблять королей, - настойчиво произнес Орин. - Как и говорил Людвиг Рибер. Если бы Бермонт уступил корону слабейшему, то сил того бы не хватило, чтобы держать землю так, как Бермонт. А теперь что?

   - А теперь у нас нет выбора, - хмурясь, проговорил старший. - Приходится признавать, что и Рибер, и Соболевский были правы. Нужно убирать держателей тронов. Тогда переход не будет встречать сопротивления. И нужно пробовать повторить ритуал с более сильной кровью. До конца сезона есть еще время.

   - А если дело в камне? - неуверенно спросил третий. - Если он потерял силу?

   - Будем надеяться, не потерял, - хмуро сказал старший. - Ибо взять в жены кого-то из Рудлог куда труднее, чем получить их кровь. Ближе всех был Фабиус. Но и ему не повезло. Знали бы мы тогда, что подвеска и есть искомый камень! Семь лет в Рудлоге не было королевы, и не было драконов, которые добавили миру устойчивости. Но что теперь говорить.

   Они погрузились на снегоходы и уехали, оставив за собой истоптанный снег и пятна крови на нем же.

   Вечер понедельника, 22 декабря

   Макс Тротт, аккуратно обрезающий зеленые крошечные шишки с прибывшей партии хвойного лапчатника, со стороны напоминал безумного садовника. В наушниках у него грохотал тяжелый рок, а выстроившиеся вокруг него горшки с маленькими елочками в стерильной лаборатории смотрелись диковато.

   Его вдруг затрясло — и он метнулся к шкафчику с репеллентом, но не успел, рухнул на пол. Внутри взорвался ослепительный дикий голод, разрядами сбежавший по рукам — и он сквозь зеленоватый туман, застилающий глаза, отчетливо увидел, как растения на столе и на полу скукоживаются, мгновенно увядают и скручиваются, как сгоревшая бумага. Тело изгибалось, отказываясь подчиняться — инляндец, пытаясь справиться с заполняющей разум жадной силой, приложился затылком о пол. Боль отрезвила, позволила перехватить контроль, и Макс, тяжело дыша, на четвереньках дополз до шкафчика, распахнул дверцы, роняя содержимое, дотянулся до импликанта, набрал в него репеллент и проявитель. Рванул с плеч рубашку и трясущимися руками выбил защищающие знаки на обоих предплечьях.

   Он еще долго сидел, прислонившись спиной к шкафу и приходя в себя. И только почувствовав, что отпустило, осторожно вышел в гостиную, сел на диван и зажал раскалывающуюся голову ладонями.

   Тело было мокрым от напряжения и страха. Под пальцами было влажно. Наверное, разбил голову. Но сил не было даже посмотреть.

   В шкафу, прямо рядом с репеллентом, он хранил яд, который мог убить его мгновенно. И, кажется, время пришло.

   Потому что если бы это произошло, когда рядом были бы студенты — это означало бы смерть для них. А если бы рядом был Мартин? Или Алекс? Они бы, возможно, отбились. А вот Виктория — нет.

   Он сидел, уставившись на дверь лаборатории, и собирался с духом. Когда-то ему казалось, что он легко сможет оградить мир от себя.

   Сейчас же он понял, что отчаянно, до крика хочет жить. Учиться у Четери. Встречаться с друзьями. Заниматься делами. Открывать новое и быть на две головы выше остальных ученых в этой области. Учить увальней-студентов. Читать раздражающие лекции для глупых и бесперспективных первокурсников. И первокурсниц.

   Он встал и, пошатываясь, пошел в лабораторию. Оглядел дело рук своих, поморщился. Открыл шкафчик и вбил на себя еще два знака — поверх недавних. Затем залечил разбитую голову, выпил, наверное, литра два молока и отправился к тому единственному, кто мог поставить ему мозги на место.

   Четери был занят — решал какие-то городские дела, и Макс тихо присел на мозаичную лавку и терпеливо ждал, пока тот освободится. Выглянувшая во двор Светлана удивленно помахала ему рукой и знаками показала, что очень занята, и убежала.

   Но через пару минут во двор вышла служанка с молоком, ароматным травяным чаем и скромными закусками. Выставила это все на столик перед ним, на плохом рудложском спросила, нужно ли господину еще что-то, и когда он покачал головой, с сожалением удалилась.

   Здесь было хорошо, и страх отступал перед щебетом поющих птиц и плеском фонтана, перед темным и теплым южным вечером, гомоном людей за воротами, перед обилием цветочных запахов и порхающими туда-сюда огромными бабочками. Перед вкусной пищей, наконец — Макс сам не заметил, как кусочек за кусочком съел огромную лепешку с медом, уничтожил теплое ароматное мясо в травах и лениво, чувствуя уже сытость, доел сочную ореховую баклаву.

   Прошедшая паника в конце этого пиршества в одиночку показалась постыдной. И он хотел уже уйти, чтобы не беспокоить Чета по пустякам, когда тот показался во дворе. Подошел, внимательно осмотрел, покачал головой.

   - Что привело тебя сюда так рано, Макс? Я собирался звать тебя через несколько часов.

   Тротт молчал — стыдно признаваться в слабости. Но под серьезным взглядом зеленых глаз все же начал говорить.

   - Помнишь, ты обещал убить меня, если я сойду с ума, Четери?

   - Я не забываю такого, - спокойно отозвался дракон, подцепляя уцелевший кусочек баклавы и отправляя его в рот. - Пришел за смертью?

   - А если я скажу, что да? - Макс искоса взглянул на учителя.

   - Скажу, что ты сидишь рядом и говоришь со мной, и так же разумен, как накануне, ученик, - Чет усмехнулся. - Говори.

   - Сегодня я не справился с собой, - четко выговаривая слова и глядя в глаза дракону, сказал Макс. - Выпил жизнь из растений. Если бы рядом был человек, я бы убил человека. А испив одного, не остановился бы. Я чувствую, что-то происходит, Мастер. Мне все чаще приходится использовать репеллент, и я боюсь, что однажды его не хватит. И я погружусь в безумие.

   Четери молча смотрел на льющийся фонтан.

   - Я знаю, что такое безумие, - наконец, проговорил он. - Это случается, если у тебя нет якорей в этом мире. И если воля твоя слаба. Повторю, ученик. Ты сидишь рядом, говоришь со мной, ты спокоен, в твоей ауре лишь шлейф старого страха. Тебе ли с твоей силой контроля волноваться? Просто прими, что для тебя нет невозможного. Ты всегда сможешь остановить себя. Сегодня ты получил урок, получил знание, которым воспользуешься в следующий раз, как только почувствуешь признаки надвигающегося приступа. Помни об этом. И не сомневайся — сомнения — причина поражений. А сейчас, - он вскочил, покрутил плечами, - раз ты пришел, снимай рубашку. Сейчас я выгоню из тебя сомнения вместе с потом и кровью.

   Не только профессору Тротту было плохо в этот вечер. Алина Рудлог, готовящаяся к зачету, почувствовала слабость. Заслезились глаза, заныл живот — но она упорно повторила все по вопросам, еще ухитрилась выцепить Зигфрида и пройтись с ним по основным моментам курса, несмотря на то, что ее так подташнивало, что пришлось даже отказаться от ужина.

   «Точно перезанималась, - грустно думала она, - или отхожу от напряжения последних дней. Или завтрашнего… боюсь».

   Спать она пошла, шатаясь от слабости, и заснула мгновенно, даже не открыв книжку, чтобы почитать перед сном.

   А ближе к утру принцесса проснулась от ноющей боли внизу живота. Мышцы крутило так, что она повернулась на бок, засунула руки между ног и застонала.

   И через некоторое время почувствовала, что между бедер у нее горячо и влажно.

   Алина, кое-как разогнувшись, нацепила очки, включила ночник и уставилась на свои пальцы.

   На них была кровь.

   Она лихорадочно стянула с себя пижамные штаны, стала осматриваться — где могла пораниться? Было очень страшно. И только через несколько минут принцесса сообразила, в чем дело. Пометалась по комнате, накинула халат и понеслась мимо неспящих гвардейцев в Маринину комнату.

   В гостиной сестры на нее лениво тявкнул Бобби, и Алинка тихо прошла в спальню. Сестра спала, прижав кулачки к шее, и очень стыдно было ее будить, но надо же было что-то делать!

   - Мариш, - отчаянно прошептала Алинка, - Марин! Проснись!

   - А? - Марина открыла глаза, недоуменно уставилась на Алинку. - Ребенок, ты чего? Кошмар приснился? Забирайся ко мне под бок, только дай доспать, умоляю.

   - Да нет! - волнуясь, выпалила Алина. - Марина, мне помощь нужна! У меня это, к-кажется, цикл начался!

   - Ну поздравляю, - сонно сказала та и села, включила ночник. Волосы ее торчали во все стороны, и одета она была в коротенькую маечку и шортики. - Теперь ты совсем большая. Ликбез нужен? Ну, почему все это происходит и какие процессы запускает в организме?

   - Я об этом в пять лет прочитала, - проворчала Алина.

   - Ну тогда чего ты паникуешь? Регулы - это не страшно, Алиш.

   Она зевнула и потянулась.

   - О, у тебя новая татуировка? - заинтересованно спросила Алинка. Марина смущенно прикрылась рукой.

   - Потом покажу. Еще воспалена немного. Ты чего разбудила-то меня? Я, конечно, польщена, что первой узнала о такой новости…

   Алина покраснела.

   - Мне бы чего-то, Марин… я ведь не разбираюсь и нет у меня!

   Маринка некоторое время, что-то соображая, смотрела на нее. Потом взгляд ее просветлел и она потрясла головой.

   - Сестра у тебя — дураха, - сказала она с чувством. - Пойдем, проведу инструктаж. Живот болит?

   - Болит, - буркнула Алина.

   Марина наклонилась, порылась в тумбочке.

   - Вот тебе обезболивающее. Пошли в ванную, девушка. Буду тебя учить страшным женским премудростям. А потом, - она взглянула на часы, - постараемся все-таки поспать. Еще два часа точно есть. А ты привыкай быть взрослой, ребенок, - она хмыкнула и потрепала Алинку по голове. - Хотя какой ты теперь ребенок, раз ты уже своих детей иметь можешь.

   После всех треволнений пятая принцесса не пошла к себе. Рястянулась рядом с сестрой, укуталась в теплое одеяло — боль в животе отпустила, и заснула она почти мгновенно.

   И снилось ей, что рядом — солнце, и она, маленькая, голодная и холодная, протягивает к нему руки, чтобы вобрать этот свет, согреться - и лучи мягко впитываются в кожу, делая принцессу легкой и счастливой. От света этого щекотно в животе и радостно на душе. Она пьет и пьет его — и внутри, откуда-то из древних глубин подсознания поднимается понимание, что нельзя больше. Хватит. И еще мамин голос «Алина, нельзя жадничать! Ты же принцесса Рудлог!»

   И она пристыженно отходит от солнышка. Внутри ее теперь тоже горячо и тепло, и она смотрит на свой живот и понимает, что в ней есть свое солнце. И она всегда может согреться им.

   Алина недовольно повернулась к сестре спиной, накрылась головой и засопела. Ее голод лениво ворчал, затихая, и, кажется, тоже задремал где-то внутри. Больше она его не ощущала.

   С утра пятая принцесса подскочила бодрой, как воробушек весной. Рядом потягивалась Марина. Сонно улыбнулась сестре.

   - Полегчало?

   - Ага, - Алинка включила свет, потянулась к очкам, надела их — и вокруг все странно поплыло. Сняла, с возмущением оглядела линзы, потерла их рукавом. Снова надела.

   Марина врубила радио — сразу ударило по ушам ритмами, понеслась бойкая музыка – и, подтанцовывая, подошла к зеркалу расчесаться. Открыла большие золотые часы — Алина в ступоре четко увидела и мелкие камешки в них, и стрелки, показывающие половину седьмого. Марина хмыкнула и нарочито небрежно швырнула их в ящик стола. И только потом заметила, что младшая сестра застыла у выключателя с очками в руках, и губы у нее дрожат.

   - Алиш, ты чего? - испуганно спросила третья принцесса. Подошла, заглянула в глаза, уверенно взяла за руку, отсчитывая пульс. - Болит что-то? Помощь нужна? Ты только в обморок не падай!

   - Марин, - слабо и жалобно сказала Алинка, - я вижу без очков. Я честное слово все вижу!

   Она дернулась в сторону, подбежала к окну и уставилась в парк.

   - Далеко вижу, хоть и темно! - возбужденно крикнула она и повернулась, поднесла к лицу руку. - И близко!!! Марина!!!

   И расплакалась. Эмоции захлестывали неожиданно ярко, и хотелось и плакать, и смеяться одновременно.

   - Чудесный ты ребенок, - чуть ворчливо и радостно проговорила старшая сестра. Алинка всхлипывала и вертелась вокруг себя — рассматривала все вокруг. - А рыдать-то зачем? Это же счастье! Хотя понятно, гормоны. Добро пожаловать в трудный женский мир неустойчивой психики, Алиш.

   Алинка улыбнулась сквозь слезы, махнула рукой:

   - Ну чего ты ворчишь?

   - Это я от радости, - старшая сестричка подошла к младшей, обняла ее. - Интересно, это на тебя начало цикла подействовало? Не припомню, чтобы у кого-то из семьи такое бывало. Эх… мне бы подобный подарочек в компенсацию за страдания. Проснулась в тринадцать, а у меня не только сыпь на лице, но и грудь выросла за ночь. Или хотя бы ноги.