Помоги проекту - поделись книгой:
113. Обыкновенный образ жизни Петра Великого
О сем слышал я от барона Ивана Антоновича Черкасова, которой при тайном советнике и кабинетном секретаре Макарове был первым его писарем, следующее.
Петр Великий всегда вставал весьма рано. Зимою вставал он обыкновенно в 4 часа по утру, принимал предложение дел, не много завтракал и в 6 часов выезжал в Адмиралтейство, Сенат и проч. Обеденный стол имел он в 1 часу по полудни, потом в шлафорке своем успокаивался часа с два на своей постели. В 4 часа по полудни приказывал он к себе приносить те дела, которые отдавал поутру на исполнение. Обыкновенный его обед составляло малочисленное и весьма простое кушанье: щи, каша, студень, холодное, жаркое с огурцами или солеными лимонами, солонина, ветчина, лимбургской сыр; пред обедом пивал он по рюмке анисовой водки, а за столом квас и хорошее вино, но лучше всего эрмитаж[128], иногда же рюмку другую венгерского вина. Ежели он после обеда или вечером выезжал, то всегда надлежало иметь с собою несколько холодного кушанья, ибо где бы он ни был, кушал он часто, но понемногу. Он никогда не ужинал, но одна только императрица со своею фамилиею. Рыбу он кушать не мог, ибо она была ему противна, и потому, во время Великого поста, употреблял он в пищу по большой части плоды, пирожное и тому подобное. В первых годах своего государствования не пивал он почти ни какого вина, но по большей части кислые шти, квас, иногда рюмку водки, потом обыкновенными его напитками были красное французское вино, медок, кагор, как однажды его лейб-медик Рескин при случившемся с ним долговременном поносе, посоветовал ему употреблять эрмитажное вино, то нашел он в последствие сей напиток лучше всех других вкусом. Как он некогда в поздних своих годах был в гостях у английского купца Шпелмана и поднесен ему был весьма хороший эрмитаж, спросил он его, много ли у него запасено сего вина, и получив в ответ, что только бутылок с 40 в остатке находится, то просил он, чтоб оное ему уступить, а гостям давать другое красное вино, которое так же хорошо. В собраниях был он весел, говорлив, обходителен и без церемоний. Он любил великую беседу, но не мог терпеть развращенности, или ежели он иногда при дворе своем давал великолепной стол, то сие доставляло ему удовольствие, когда все гости были веселы и пили без лукавства, хотя бы и хмель их несколько посетил. Которой при таком случае лукавил или в питье хотел обмануть, тот не был ему приятен, а ежели его в том уловит, то в наказание принужден был виноватой выпить изрядной бокал. Таковым же образом наказывал он в компании непристойные ссоры и досадные речи. Как он однажды сидел в хорошей компании, и между прочими полухмельными гостями один генерал его упрекнул, что он ему верно служил и, исчисляя заслуги свои, упомянул так же, что и город взял, тогда император ему ответствовал: «За то я тебя щедро наградил и произвел генералом» – а для воспрепятствования дальнейших разговоров, которые бы могли причинять ему досаду, приказал налить ему с ряду три большие бокала, кои он должен был выпить за здравие его величества, всей компании и всех храбрых солдатов, чрез сие вдруг лишил его способности говорить, а другим доставил смех.[129]
114. Кончина Петра Великого
О смерти Петра Великого столь различные известия были рассказываемы, писаны и распространены, что на конец общество, как внутри, так и вне Российского государства, недоумевало и, может быть, еще не знает, которому из сих противоречащих слухов больше верить.
Я сообщу здесь вкратце подлинные обстоятельства, так, как я слышал их от бывшего тогда придворным лекарем господина надворного советника Паулсона, который под смотрением императорского лейб-медика Лоренца Блументроста пользовал государя в последние месяцы его жизни, то есть во время последней его болезни в кровопусканиях, ставлении промывательных и делании припарок, и которой по кончине императора с английским лекарем и оператором Горном вскрывал его тело.
Зимою в 1723 году, получил Петр Великий болезнь в мочевом канале и около отверстия пузыря, которая иногда причиняла ему запор в моче и резь. Однако он никому о том не сказывал и даже не давал того приметить воздержанием от горячих напитков и соблюдением нужной в таких обстоятельствах диеты. Он кушал и пил, работал и веселился по обыкновению так, что никто и не подозревал, что у него была какая-нибудь болезнь. Между тем болезнь усиливалась, и наконец сделалась столь мучительна, что он не мог уж больше скрывать своего состояния. Итак открылся он сперва своему камердинеру, и требовал от него, чтобы он достал лекарства от его болезни, не сказывая никому, что то надобно для него. В исполнение сего приказания, и дабы не разгласить о том при дворе, камердинер не пошел к императорскому лейб-медику или к придворному лекарю, но по несчастью рассказал обстоятельства болезни одному знакомому брабантцу[130], который тайно лечил от некоторых болезней, и которого не знающий камердинер почитал за искуснейшего эскулапа. Он получил от него некоторые лекарства. Государь принимал их и почувствовал некоторое облегчение, но на самом деле не только совершенно не вылечился, но болезнь через несколько времени еще увеличилась и летом в 1724 году открылась еще гораздо сильнее с запором мочи и с нестерпимою болью. В такой крайности царь принужден был сказать лейб-медику Блументросту о своей болезни и о лекарствах, которые он принимал. Г. Блументрост скоро усмотрел опасность и не осмелившись один лечить великого монарха, просил, чтобы призван был на помощь к нему из Москвы доктор Бидло. Между тем употребляемы были все способы к предупреждению воспаления в больных членах и к выпущению мочи. Английский оператор Горн делал операции, но тщетно, ибо по большей части вместо урины выходило несколько крови и гнойной материи. Наконец удалось ему столько отворить отверстие мочевого пузыря, что вышло урины с пивной стакан. Какое ужасное мучение должен был государь при том терпеть, сие можно себе представить потому, что он в продолжение операции одною рукою лекаря Паульсона, а другою аптекаря Дипгольда, которые должны были держать его, так крепко сжал, что у них на теле остались синие пятна.
Несколько недель Блументрост не мог ни на один час отлучиться от двора ни днем, ни ночью. Для составления клистиров и для беспрестанных припарок содержал он при себе аптекаря Дипгольда и лекаря Паулсона.
Монарх должен был четыре месяца по большей части лежать в постели. В сентябре уже оказалось желанное облегчение и надежда совершенного выздоровления. Боль прекратилась, и урина выходила без препятствия. Император не лежал уже в постели, но не выходил еще из комнаты и продолжал умеренное употребление некоторых лекарств только для споспешествования совершенному выздоровлению. Таким образом от времени до времени здоровье его величества укреплялось. Но государь подумал, что он уже совсем выздоровел, не имеет уже ничего опасаться и в состоянии уже выйти из комнаты и пользоваться вольным воздухом. Итак, не сказав ничего своему лейб-медику, и никому иному о своем намерении, приказал он приготовить яхту, которая всегда стояла на Неве перед дворцом.
Приказание его было исполнено, и на первой неделе октября при хорошей осенней погоде, сел он на яхту и отправился в Шлиссельбург, чтобы осмотреть работу Ладожского канала, производимую под смотрением генерала Миниха, бывшего после фельдмаршалом. Уже в самый день отъезда поутру его величество послал объявить лейб-медику Блументросту, что он должен отправиться с ним на яхте и для того взял бы с собой лекарства и нужных ему людей.
Блументрост испугался, услышав сие повеление, немедленно приехал ко двору, но не мог уговорить его величество, чтобы он отменил свое предприятие, которые могло еще иметь вредные следствия, и должен был отправиться с ним в путь, взяв с собою походную аптеку и лекаря Паульсона.
Из Шлиссельбурга отправился государь к Ладожскому каналу, проведенному тогда весьма уже далеко. Там, все осмотрев и дав все повеления, поехал он в старую Ладогу, оттуда в Новгород и к концу Ильменя озера в старую Рузу, дабы осмотреть поправку тамошних соляных варниц и начатой по его повелению канал для удобнейшаго привоза дров к соляным заводам. В сем путешествии провел он почти весь октябрь месяц. Погода между тем была хороша и худа попеременно, и государь часто чувствовал действие не совсем еще прекратившейся своей болезни.
Наконец в первых числах ноября отправился он обратно к Петербургу, прибыл туда 5 числа помянутого месяца, но не останавливаясь там, проехал прямо на Лахту, местечко, находящееся при Финском заливе, неподалеку от Петербурга, в намерении ехать оттуда Систербек, дабы осмотреть тамошнюю кузницу и оружейный завод. Но на Лахте нечаянное приключение расстроило столь благополучно восстановленное и укрепленное здоровье его величества, и он вторично впал в претерпенную незадолго пред тем болезнь.
При весьма бурной погоде в столь позднюю осень и лишь только успел царь пристать к берегу, виден был в заливе едва за версту от Лахты едущий из Кронштадта бот с солдатами и матросами, которой в величайшей опасности боролся с волнами и наконец не подалеку от Лахты попал на мель.
Император послал туда на помощь шлюпку с людьми, которые со всею употребленною силою не могли стащить судно. Он пристально туда смотрел и рассердился на сию медленность, увидя при том нескольких людей, похищенных волнами и полумертвыми из воды вытащенных.
Вдруг решился монарх сам туда ехать и ко спасению людей и судна приложить свои руки. Приплыв шагов за сто от того места и не могши за мелкостью воды подъехать ближе, выскочил он из шлюпки в воду и шел по колено в воде к попавшему на мель боту, пособил его стащить, а больше всех претерпевших людей, которые едва на ногах держаться могли, приказал он отвести в ближайшие крестьянские избы и за ними присматривать. А император сам долженствовал совсем переменить платье. При всем том он сие ни во что вменял, хотя больше половиной части его тело промокло и прозябло. Довольно того, что герой сей насладился удовольствием и приложенным тяжким трудом стащить с мели бот и более 20 человек спасти от опасности живыми; ни мало при том не помышляя, что сие самое спасение повергло его паки потом в такое состояние, в котором дражайшая его жизнь более спасена быть не могла. Император остался ночевать в Лахте, желая на утро отправиться в Систербек. Но во всю почти бессонную ночь чувствовал он жестокие лихорадочные припадки и жестокой рези в животе. И потому поутру рано все было изготовлено к возвратному пути в Петербург. Туда прибыл монарх довольно уже больным, принужден был лечь, и час от часу чувствовал сильнейшие возобновления прежней своей болезни.
В декабре месяце состояние его уже столь сделалось опасным и вожжение во внутренних частях пузыря столь приметным, что со дня на день опасались антонова огня. При жестокой боли почувствовал император приближающуюся свою смерть, с твердостью предался воле Божией, принося часто громкие молитвы, и испустил 1725 года 28 января геройский свой дух.
При вскрытии императорского тела нашли совершенно антонов огонь в частях около пузыря и его столько вспухлым и затверделым, что с трудностью можно было его разрезать анатомическим ножом.[131]
Разговаривая с г. Паульсоном, от которого узнал я сии обстоятельства последней болезни Петра Великого, сказал я ему шутя, что славный Боерграв говорил, что государя можно было вылечить таким лекарством, которое стоило бы не более пяти копеек. «Да, – отвечал он, – мы это знали, и верно бы вылечили Государя если бы он сначала не скрывал так долго своей болезни, и если бы в ноябре не соскочил в воду».
115. Мнение славного Боерграва о болезни и смерти Петра Великого
Как болезнь Петра Великого день ото дня усиливалась, и лейб-медик Блументгост начал сомневаться о возможности излечения, то не хотел он более один лечить Государя, но просил у императрицы позволения не только созвать всех находившихся в Петербурге докторов на обыкновенный в таких случаях совет, но и просить совета у двух славнейших тогда в Европе докторов, а именно у славного Д. Шталя, жившего в Берлине, и у славнейшего еще профессора Германа Боерграва, находившегося в Лейдене.
Немедленно отправлены были два курьера с Блументростовым описанием болезни Петра Великого, один в Берлин к тамошнему императорскому российскому посланнику для Д. Шталя, а другой в Гаагу к императорскому российскому посланнику графу Головкину, для профессора Боерграва. Граф Головкин немедленно отправил курьера к Боерграву в Лейден и получил от него ответ, что на другой день поутру он непременно пришлет к нему письменное свое мнение о болезни государя и о способах к излечению. Однако в ту же ночь прибыл к графу Головкину другой курьер из Петербурга с плачевным известием о кончине его величества.
И так г. посланник на рассвете отправил к Боерграву нарочного с письмом, в котором уведомлял его о сем печальном происшествии. Боерграв, прочитав сие письмо, вскричал с огорчением: «Боже мой! возможно ли, что этого великого мужа, допустили умереть, когда можно было вылечить его таким лекарством, которое стоило бы пяти копеек!»
Потом сей ученый, опытный и великий врач, разговаривал с молодым доктором Каувом, который после назывался Каув-Боергравом, о смешном и жалком обыкновении созывать совсем бесполезный общий докторской совет (consilium medicum) не заблаговременно, но тогда уже, как доктор один совсем лишится надежды вылечить больного. Потом говорил он обстоятельно о болезни Петра Великого, из описания которой усматривал, что она сначала была пренебрежена, и уже поздно принялись лечишь от нее с надлежащим рачением. Он уверял, что вылечил бы совершенно великого Императора, если б заблаговременно уведомили его о сей болезни и потребовали его совета. «Сей великий муж, примолвил он, будучи крепкого и здорового сложения и столь трудолюбив, мог бы, не переменяя обыкновенного своего образа жизни, еще лет 40 прожить, если бы в болезни поступали с ним, как надобно было».[132]
116. Вещи оставшиеся после Петра Великого
В кунсткамере Императорской Академии наук в Санкт-Петербурге находятся многия вещи, оставшиеся после Петра. Великого, которые по кончине сего Героя отданы были туда на сохранение, и всякому позволяется их смотреть. Я думаю, что читателям не будет неприятно, когда я к Анекдотам о Петре Великом приобщу краткое описание сих вещей.
Во-первых, находится при Академии особенный кабинет, стены которого украшены грудными портретами российских царей, императоров, императриц, царевичей и царевн, начиная с царя Иоанна Васильевича до императрицы Елизаветы Петровны. Сии портреты, писанные масляными красками, суть копии с находящихся при Дворе оригиналов.
На плафоне видно писанное водяными красками изображение Петра Великого, на которого
Восковое изображение лица, в котором вставлены довольно живо сделанные стеклянные глаза, весьма похожи, кроме того, что щеки несколько впали или вдавлены, особливо ж с левой стороны; а Государь при жизни имел полное лицо. Сия ошибка чаятельно произошла от того, что неупругое мертвое тело на щеках при снимании формы гипсом было придавлено, а при выливании воску поправить того не догадались, или не умели.
По обеим сторонам помянутого возвышения, хранится в двух нишах платье, ношенное Петром Великим, а именно: полковничий его мундир Преображенского полка, из зеленого не весьма тонкого Голландского сукна, с голубою тафтяною подкладкою, которая вероятно снова была зеленая, но полиняла, и с большими медными позолоченными пуговицами. Притом висит его шляпа без позумента[133], серебряный позолоченный офицерской знак, и шпага с медным эфесом, не позолоченным и обвитым черною проволокою. Тут же стоят два шпонтона[134], из которых один употреблял он в молодых летах, командуя регулярною своею ротою, а другой, третью длиннее первого, командуя уже Преображенским полком.
В другой нише висит лосинный его колет, который носил он на сражениях и при воинских экзерцициях в поле; пара сапогов, канифасный колпак с зелеными лентами; пара серых шерстяных чулков, во многих местах починенных, и пара старых, несколько уже раз починенных башмаков, которые носил он до конца своей жизни.
Подле дверей сего кабинета прибит знак, показывающий расстоянием от полу подлинную меру роста Петра Великого, 3 аршина без двух вершков. В углу сего ж кабинета стояла прежде известная дубина Петра Великого, то есть толстая трость с набалдашником из слоновой кости, которую обыкновенно носил он с собою и часто употреблял для наказания находившиеся при нем служителей за медленность в исполнении его приказаний, за разные шалости и за другие неважные преступления, как о том упомянуто в Анекдоте 88. К сему Анекдоту могу я присовокупить здесь следующее:
Некогда показывал я Академическую библиотеку и кунсткамеру одному из знатных придворных императрицы Елизаветы Петровны, и как я хотел сказать ему об упомянутой трости, что Петр Великий обыкновенно ходил с нею, то он, прервав мою речь, сказал мне: «Не сказывай мне этого; я ее знаю лучше и прежде тебя; в молодых моих летах часто плясала она по моей спине.»
Комната пред вышеописанным кабинетом уставлена точильными станками, на которых государь точил разные вещи.
Также и сих вещей его работы собрано там довольно много. Между прочим находится там большое паникадило о 24 подсвечниках, или еще более. Оно сделано с таким искусством, какого только можно ожидать от искуснейшего мастера. Государь делал его несколько лет в те часы, которые мог он 1 уделять на сию работу от важнейших своих упражнений в гражданских и воинских делах. Сие паникадило назначил он для соборной церкви Петра и Павла, построенной им в Петербургской крепости. Еще можно там видеть изображения главных его сражений и завоеваний во время Шведской войны, вырезанные пунцами на медных досках выпуклою работою. По сим доскам хотел он приказать выточить на своих станках цилиндрические фигуры, из которых намерен. был составить Петров столп (Colonna Petrina) по примеру славного находящегося в Риме Траянова столпа (Colonna Trajana). На сем столпе хотел он поставить свою статую, а внизу на подножии оного вырезать четыре надписи.
В зале натуральных редкостей стоит набитая лошадь, Персидский жеребец, посредственной величины, с зеленым бархатным седлом и чепраком, вышитым золотом, взнузданная, так как победитель ездил на ней по Полтавскому полю. Длинные стремена, едва на полфута от земли висящие, служат доказательством того, что государь был необыкновенно высок ростом. Подле сей лошади стоит большая датская собака, которую Государь отменно любил и даже в походах всегда имел при себе. Там же поставлена в стеклянном ящике верная его Лизетта, о которой упомянуто в 103 Анекдоте. Как она околела, то Петр Великий приказал сделать из неё чучело и поставить в сей стеклянный ящик. – В той же зале в углу стоит полоса железа весом в три пуда, с надписью, показывающей, что оную выковал сам Петр Великий на Олонецком железном заводе 12 октября 1724 года, и следовательно незадолго пред своею кончиною.
Круглая зала, где прежде стоял большой Готторский глобус, сгоревший в 1748 году, вокруг по стенам уставлена такими вещами, которые Государь содержал у себя в особом кабинете и забавлялся в праздное время рассматриванием оных, а именно: разными моделями кораблей, галер, полугалер и всяких других судов. Известно, что основатель Российской морской силы, видевший в Голландии и Англии множество военных и купеческих кораблей разных наций, рассматривавший и сравнивавший различные их расположения и наслышавшись много споров о преимуществах одного перед другим, предпринял избежать ошибок каждого расположения и выбирать изо всех только то, что в каждом за лучшее признаваемо было, и таким образом впоследствии и сам строил и приказывал строить свои корабли.
Между помянутыми моделями находится поднесенная Петру Великому в подарок от Короля Виллиама перезарядная и с крайнею точностью и даже до самых мелких украшений, сделанная модель в то время самого большого английского корабля о 120 пушках, которые все и с корабельными лафетами также сделаны из меди в малом виде по пропорции различной их величины, или калибра. – По сей модели с некоторыми переменами построен был при Петербургском Адмиралтействе самый большой корабль о 131 пушке, названный в честь Петра Великого его именем. Сей корабль и по смерти его долго еще пребывал в хорошем состоянии так что при императрице Анне Иоанновне (в 17ЗЗ году) мог с Российским флотом выйти на рейд перед Данцигом для осаждения сего города.
Множество Астрономических и других употребительных при мореплавании инструментов, из коих многие в футлярах; разные земные и небесные глобусы и сферы; сделанные Г. Ровлеем в Лондоне (в 1714 году) и от английского факторства поднесенное Петру Великому в подарок изображение планет, на котором представлено течение оных около солнца в точном их расстоянии и действительном движении по Коперниковой системе. Множество корабельных компасов; оправленный в медь чрезвычайной величины магнит, поднимающий несколько пуд железа. Посреди сей круглой залы стоит медный глобус 6 футов в поперечнике, присланный от Генеральных Штатов Голландской республики к Царю Алексею Михайловичу, как весьма знатный по тогдашнему времени подарок.
На месте сего глобуса стоял прежде большой Готторпский глобус 11 и ½ футов в поперечнике. Но как он в 1748 году сгорел, и осталось только железное его основание, на котором после славным английским механиком Шкотом в 7 лет снова был отделан, то поставили его уже в особой палате, построенной нарочно для того позади Академического здания, где он и навсегда останется.
Известно, что сей глобус есть самой большой во всем свете[135]; ибо он несколькими футами в поперечнике более Парижского глобуса, находящегося в Королевской Обсерватории. Он сделан был в 1664 году в Готторпе, для Голштинского герцога Фридриха III Адамом Бушем, под смотрением славного Адама Олеария. По взятии Шлезвиг-Голшинской крепости Теннингена в 171З году, Петр Великий со своими союзниками, имея в своей власти Шлезвиг-Голштинские земли и находясь в главном городе Шлезвиге, между прочими достопамятностями осматривал и сей большой глобус, удивлялся оному и изъявил желание иметь его. Как скоро узнал о сем Администратор и опекун малолетнего герцога Карла Фридриха, то просил Государя принять оный, как малый подарок от Голштинского Герцогства. Его величество благодарил Администратора и сказал притом что все Герцогство не могло бы выдумать приятнейшего ему подарка. Государь приказал отвезти сию огромную машину с величайшею бережливостью в Ревель на корабле под надзиранием морского офицера, оттуда ж отправить его в Петербург зимою на сделанных нарочно для того санях. По дороге чрез всю Эстляндию и Ингерманландию расставлено было несколько сот крестьян, которые должны были всю Дорогу выравнивать и расчищать для удобного провоза огромного глобуса на особых санях. В некоторых местах, где дорога шла чрез лес, надлежало вырубать оный, иногда на несколько верст.
Сколь приязненно было великому любителю наук и художеств иметь сей глобус, можно заключишь из того, что, возвратившись в Петербург, немедленно пошел он туда, где оный стоял, приказал построить для него особую палату подле Летнего дворца, и почти всякий день, часто по целому часу, занимался рассматриванием оного.
На сем глобусе снаружи изображен весь земной шар со всеми своими морями, озерами, большими реками, островами, горами, землями и главными городами, с означением долготы и широты. А внутри с величайшего точностью представлены созвездия обеих полукружий золотыми звездочками в различной их величине. Желающие сие видеть входят по лестнице в глобус, где около круглого стола, на который ставится свеча, сделаны удобные места для 10 или 12 человек и рукоятка, которою посредством Архимедова винта весьма легко глобус приводится в движение около своей оси; и так неподвижно сидя можно видеть над собою все звезды движущиеся.
В заключении могу я уверительно сказать о сем величайшем в Свете глобусе, что он по совершенной отделке будет гораздо в лучшем и совершеннейшем состоянии, нежели прежде. Ибо в то время, как он в первый раз был делан, География многих стран земного шара была весьма еще неизвестна, да и самые известные тогда земли, моря и острова означены были несовершенно; а потому Академия наук при возобновлении Готторпского глобуса поручила Адъюнкту Г. Трусскоту тщательно означить на нем все доныне сделанные в Географии поправки и новые сведения, даже и самые новейшие открытия на Юге и Северо-Востоке. Жаль только, что сие производимо было весьма медлительно; ибо с 1766 года, когда уже более трети на глобусе было означено, сия работа была оставлена, и до 1776 года совсем за нее не принимались.
В кабинете золотых и других драгоценных вещей, где находится большое собрание древних греческих и римских золотых и серебреных монет, также собрание новых монет всех европейских областей и полной кабинет российских монет и медалей, сохраняются многие драгоценные вещи, оставшиеся после Петра Великого, а именно: японские, китайские и индийские кинжалы с золотыми эфесами; множество золотых чаш, щитов, нарукавьев, цепей, конских сбруй, и проч., найденных в разрытых по царскому повелению курганах, или могилах, древних владельцев и других знатных татар в Сибири, предположительно Чингисханова колена и Золотой орды; золотая табакерка с портретом любовницы польского короля Августа, подаренная сим королем Петру Великому в Польше.
Там же сохраняется желтоватый овальной камень с бурыми полосами, длиною от 4 до 5 дюймов и дюйма в два толщиною, на котором находятся следующие выпуклые слова:
Серебряной стакан, полученной Петром Великим при спуске самим им, или по его указанию и чертежу, построенного корабля, от Адмиралтейской Коллегии в подарок, и в нем столько же рублей, сколько на корабле было пушек. Такой подарок и ныне еще всякий корабельный мастер обыкновенно получает на императорских верфях, когда построенный им корабль спущен бывает со стапеля.
Другой такой же стакан, полученный его величеством при спуске другого корабля о 65 пушках, от императрицы его супруги, вместо рублей с 65 французскими медалями, вырезанными Дасьером и представляющими французских королей.
Драгоценной золотой кубок, снаружи покрытый синею финифтью и украшенный многими фигурами из дорогих камней, отчасти ж новой работы. Сказывают, что некогда датский король в Копенгагене пил из сего кубка за здоровье Петра Великого и потом поднес оный императрице в подарок для памяти.
В том же кабинете, где помянутые редкости сохраняются, поставлен у стены пулпет[136] орехового дерева, который всегда стоял в императорском кабинете, и на котором его величество обыкновенно писал и читал. По сему пулпету можно судишь о чрезвычайном росте Государя, ибо доска, на которую руки кладутся, вышиною от полу на 5 английских футов. Между многими особами, посещавшими при мне сей кабинет, редко находились такие, которые едва могли достать рукою до верху оного.
На лакированном подносе серебреной ключ Персидского пограничного города Дербента, обвернутой в персидской цветной штоф, так как оной поднесен был императору в знак сдачи города в 1722 году, когда Государь со своим войском осаждал сей город и принудил сдаться,
Против шкафа, в котором хранятся, как сей, так и многие другие ключи взятых городов, на столике лежат два большие портфеля, в которых находится более двух сот листов с удивительными изображениями цветов, плодов, раковин, бабочек и других насекомых, писанными на пергаменте славною госпожою Мериан, и с собственною её подписью, Петр Великий купил сии весьма живо писанные изображения у наследников помянутой славной художницы за дорогую цену, хранил их в своем пулпете и забавлялся иногда рассматриванием оных. Во время второго пребывания своего в Голландии, в 1717 году, Государь принял в свою службу дочь госпожи Мериан, которая также упражнялась в живописи, и мужа её, Господина Кселя, искусного швейцарского живописца, и отправил их в Петербург на российском корабле. По смерти Петра Великого оба они приняты были в новоучрежденную Академию наук на прежнее жалованье, и умерли уже при императрице Елизавете Петровне в глубокой старости.
В Географическом департаменте при Академии можно видеть собственноручный, весьма чисто сделанной чертеж Петра Великого, по которому приказал он заложить Кронштадтскую гавань и укрепить болверками, так как она и поныне находится. Там же хранится чертеж, представляющий Петербургские окрестности, так как Государь нашел их завладев сею страною. Они были дики, покрыты лесом и болотисты; только Петр Великий мог иметь столько отваги, чтобы решиться совсем преобразить сию страну, заложить там город и сделать то, что сей великий дух в немногие годы действительно произвел. Всё строение в сей пространной стране, на левом берегу Невы, где ныне находится императорская главная аптека, состояло в небольшой деревеньке и доме одного ингерманландского или шведского дворянина, который ушел оттуда, как скоро начались военные беспокойства. На правом берегу реки против того места стоял рыбачий шалаш, на месте которого Петр Великий в 170З году приказал построить для себя в несколько дней небольшой деревянный домик с двумя комнатами, сенями и кухнею, на 9 саженях в длину и на 3 в ширину. Сей домик и поныне еще стоит, так как Государь в нем жил. А дабы сохранишь оный в память великого завоевателя и к удивлению потомков, императрица приказала окружить его каменными столбами, поддерживающими над ним черепичную кровлю. При речке Охте, на Выборгской стороне, где ныне Охтинская слобода, находилась прежде прекрасная мыза, в которой жил тогдашний шведский губернатор Карельи.
Собственноручных писем Петра Великого осталось еще весьма много. Сей великий дух как основательно и порядочно мыслил, так и писал всегда кратко и связно. В особенном кабинете при Дворе, между многими другими бумагами, писанными собственною рукою Государя, находился журнал, который сам он вел во время Шведской войны. По соизволению её императорского величества Екатерины II, великой покровительницы наук, в 177З году сей журнал был напечатан в двух томах в четвертку, под смотрением действительного камергера и герольдмейстера князя Щербатова, вскоре ж потом был издан в Берлине французский, а в Риге и Лейпциге немецкий переводы оного. Помянутый теперь знаменитый российской историк князь Щербатов издал также много писем Петра Великого, находящихся в помянутом кабинете. У некоторых знатных российских фамилий хранится также много собственноручных Петра Великого писем, и я могу похвалиться, что видал немалое собрание сих драгоценных рукописей у графских фамилий Шереметевых, Чернышевых и Апраксиных. В 1774 году императорский обер-камергер граф Шереметев, к великому удовольствию российской публики и любителей истории вообще, издал 288 таких писем, писанных Петром Великим к своему фельдмаршалу графу Борису Петровичу Шереметеву.
Между собственноручными Петра Великого письмами, хранящимися у графской фамилии Апраксиных, видел я и имел удовольствие читать одно весьма достопамятное письмо, а именно то, которое великий победитель 27 июня 1719 года, под Полтавою, в девятом часу вечера, после славного сражения, отправил из лагеря с курьером к любимому своему министру и генерал-адмиралу Федору Матвеевичу Апраксину. Государь уведомляет его в оном о великой победе, одержанной над королем Карлом, и совершенном поражении шведской армии, и заключает письмо следующими достойными примечания словами: «Ныне уже совершенно камень во основание Санкт-Петербурга положен с помощью Божиею». Как сие письмо в описании жизни Петра Великого и ни в какой иной книге не было еще напечатано, то я за нужное почел упомянуть о нем здесь и поместить его при сем собрании анекдотов.
Но несравненно важнее и достойнее внимания есть удивительные дела Петра Великого в Государстве, или то что сей преобразователь своих областей и истинный распространитель империи по кончине своей оставил своим преемникам и отечеству. Известия об оных не могут быть Анекдотами; ибо всеобщая слава давно уже возвестила всему миру о делах Петра Великого и навеки утвердила память его в потомстве.
И так хотя известия сии не принадлежат к Анекдотам, да и самое кратчайшее повествование оных не могло бы помещено быть в сей книге; однако ж удивление мое не может удержаться, чтоб не приобщить здесь один только реестр великих деяний Петра Великого. Я упомяну только о том, чего не нашёл он при вступлении на отеческий престол, но что сам великим своим умом, неутомимыми трудами, проницательным благоразумием, непоколебимою бодростью и все препятствия преодолевавшей храбростью для Государства приобрел и основал. А именно: почшение и страх со стороны персов, турков, татар и прочих соседственных народов; уважение ото всех европейских дворов и дружественные союзы с некоторыми из иных; регулярная, по лучшему немецкому образцу учреждённая, обученная и искусная армия, состоявшая более нежели из 200.000 человек; совершенный инженерной и артиллерийский корпус; три полка гвардии, состоявшие из 10 или 12 000 человек; сильный флот; весьма изрядно учрежденное Адмиралтейство и многие гавани на Балтийском, Каспийском, Белом и Черном морях. Завоеванные Герцогства: Лифляндское, Эстляндское и Ингерманландское, многие около оных лежащие острова, провинция Карелия в Финляндии, со всеми находящимися в сил землях городами и морскими гаванями; по всей Европе и по некоторой части Азии распространенная выгодная торговля; канал и шлюзы при Вышнем Волочке и Ладожской канал, посредством которых производится судоходство с Каспийского моря по Волге и по другим впадающим в нее рекам до Санкт-Петербурга и в Балтийское море; хотя нё совершенный, но отважно начатый канал при Царицыне, посредством которого река Дон имела бы сообщение с Волгою, следовательно и Черное море с Каспийским и Балтийским морями и на месте лесов и болот построенные города и крепости Санкт-Петербург и Кронштадт, с великолепными увеселительными замками и садами – Петергофом, Стрельною и Ораниенбаумом; построенный в честь Святому Герою Александру Невскому монастырь; множество кирпичных заводов от оного до самого Ладожского озера по обеим сторонам Невы; литейные дворы, оружейные заводы, якорные кузницы, парусинные, суконные, шелковые и всякие другие мануфактуры; новой Арсенал в Москве; корабельные верфи в Санкт-Петербурге, Архангельске, Воронеже и в иных местах; благоучрежденный сухопутный морской госпиталь в Петербурге для больных и дряхлых солдат и матросов, и Генеральной госпиталь в Москве; дом для найденышей и множество богаделен для бедных и престарелых людей; два монетные двора в Москве и Петербурге; новые рудокопные и плавильные заводы в Сибири и других Российских провинциях; многие церкви, построенные по новой архитектуре, с колокольною игрою на колокольнях; Морская Академия в Петербурге и Математическая школа в Москве; публичная библиотека с беспримерным собранием натуральных редкостей и кунсткамерою; Святейший Правительствующий Синод; Правительствующий Сенат и новое основание и учреждение всех зависяших от него Государственных Коллегий; издание Духовного Генерального и Адмиралтейского Регламентов, Воинского и Морсклго уставов или артикулов; купеческая биржа; пространные магазины и пакгаузы; бесчисленные поправления бывших прежде в худом состоянии учреждений о управлении земель; – одним словом, Государство совсем преобразованное и со всех сторон в безопасность приведенное, несколько миллионов наличных денег, не оставив ни малых долгов после. продолжительной и тягостной войны, и знатное умножение государственных доходов: наконец пример преславного правления самым величайшим на земном шаре Государством. Без сомнения сие последнее наследство, оставшееся после Петра Великого, имел ввиду верный его помощник и сотрудник в истреблении суеверия и невежества, Феофан, архиепископ Новгородский, когда изобретал аллегорическое изображение для медали на кончину императора. На сей медали представлен Петр Великий, возносимый вечностью на небеса и взывающий смотрящей на него со слезами России следующие слова, означенные в надписи:
117. Письмо Петра Великого отправленное с поля сражения под Полтавой 27 июня 1709 года ввечеру в 9 часу с курьером в Петербург к адмиралу Федору Матвеевичу Апраксину
Господин адмирал!
Объявляю вам о зело превеликой и нечаемой виктории, которую Господь Бог нам чрез неописанную храбрость наших солдат даровать изволил с малою войск наших кровию, таковым образом:
Сего дня на самой утренней заре неприятель нашу конницу со всею армиею и конною и пешею атаковал, которая хотя зло и по достоинству держалась, однако ж принуждена была уступить с великим убытком неприятелю; потом неприятель стал во фрунт против нашего лагеря, против которого тотчас всю пехоту мы из траншамента вывели и пред очи неприятелю поставили, а конницу на обоих флангах, что неприятель увидел, тотчас подошел атаковать нас, против которого навстречу пошли и тако оного встретили, что тотчас с поля сбили, знамен, пушек множество взяли, тако ж генерал-фельдмаршал господин Рейншельд купно с четырьмя генералами, а именно Шлюпембахом, Штакельберхом, Гамохтоном и Розеном, тако ж первый министр граф Пипер с секретарями, Гемерликом и Цидергемом, в полон взяты, при которых несколько шысячь офицеров и рядовых взято, о чем подробно вскоре писать будем, а ныне за скоростию не возможно, и единым словом сказать, вся неприятельская армия Фаэтонов[137] конец восприяла, а о короле нам неизвестно еще, с нами ль или со отцы нашими обретается, а за разбитым неприятелем посланы господа генерал-поручики князь Голицын и Боур с конницею. И с сею в нас неслыханною новиною вас, поздравляю, и прошу господ вышних и нижних морского и сухого пути поздравить.
Питер
Из лагеря от Полтавы
в 27 день июня 1709 года
Р. S. Ныне уже совершенно камень во основание Санкт-Петербурга положен с помощью Божиею.
118. Предсказание о рождении и славе Петра Великого
В заключение помещу здесь весьма достопамятный Анекдот о рождении и предсказанном величестве Петра Великого. По порядку надлежало бы мне поместить сей Анекдот прежде всех других, если б я хотел начать сие собрание чудною повестью. Теперь же сообщаю его, как верное извлечение из одной Российской рукописи, с которой много находится списков.
Сия рукопись содержит в себе весьма обстоятельные известия об общем правлении Царевичей Феодора, Иоанна и Петра Алексеевичей и сестры их Царевны Софии Алексевны, о Стрелецком бунте и проч. Кажется, что она писана не вскоре по рождении Петра Великого, но гораздо позже, а может быть уже и по смерти его. Однако сочинитель оной ссылается на письменное свидетельство самого предсказателя, найденное между оставшимися после него бумагами, также и между бумагами Святого Димитрия Ростовского. Пусть кто хочет верит или сомневается об истине сего Анекдота; я не буду ни утверждать, ни оспаривать его вероятности. Читателю нет в том нужды, пренебрегаю ли я предсказаниями новейших времен, или согласно с бывшим при Академии Наук профессором Г. Вольфгангом Крафтом[138] по собственным его опытам и частым повествованиям, думаю, что предсказания искусных и опытных астрологов во всем можно верить. Но что рассказываемое в сем анекдоте происшествие по крайней мере не все вымышлено и в то время при Дворе было известно, сему доказательством и подтверждением служит письмо находившегося тогда в Москве голландского посланника, ученого и славного Г. Николая Гейнсия, писанное в Утрехте к столь же славному профессору Гревию. Я имею у себя в оригинале ответ Г. Гревия на сие письмо, писанный 9 апреля 167З года, и приобщу оный в конце сего Анекдота,
О зачатии и рождении императора и великого самодержца всея России Петра I
Во время благополучного царствования Царя и великого князя Алексия Михайловича жили в Москве два духовные мужа, одаренные от Бога великим разумом и отменными знаниями и в звездочетстве искусные. Один из них назывался Симеон Полоцкий, который писал известные книги: «Духовное Обетование» и «Духовная Вечеря», и был учителем царевича Феодора Алексеевича, а другой Димитрий Ростовский, писавший между прочими сочинениями и жития Святых Отцов. Они всякую ночь наблюдали течение звезд и выводили из того многие предвещания, касавшиеся до России и до других Государств.
В 1671 году 28 августа, царь и великий князь Алексей Михайлович сочетался браком с царицею Наталиею Кирилловною, и тогда ж её величество зачала великого императора Петра I. В ту же ночь явилась недалеко от Марса весьма светлая звезда. Помянутые искусные в астрологии наблюдатели признали сию звезду добрым предзнаменованием, описали её влияние купно с прочими звездами, и нарекли зачатому во чреве матернем царевичу имя Петр.
На другой день, 29 августа, поутру Полоцкий пошел к Царю Алексею Михайловичу, поздравил его с сыном, зачавшимся в минувшую ночь во чреве супруги его, царицы Наталии Кириловны, и который родится в следующем году 30 мая. «Сей царевич, говорил он, взойдет на престол твой; никто из его современников с ним не сравнится, и. он приобретет величайшую похвалу, Слава его непрестанно будет возрастать; он будет великим и удивления достойным победителем; многие падут от меча его. Он победит враждующих соседей, соделает множество славных дел, каких никто еще из предков его произвести не мог, и учинится страшным. Он будет посещать многие ближние и отдаленные земли. Но собственные его подданные будут делать ему много препятствий в его благополучии. Он прекратит многие неустройства и возмущения, и при жизни его произведено будет много великих дел на море и на сухом пути. Он истребит злых, будет любить прилежных, утвердит веру, и еще много славного произведет, как то не обманчивое предсказание созвездия показывает. В сем созвездии, яко бы в зеркале, видел я все теперь сказанное и письменно вашему величеству подношу. В подтверждение истины сказанного им, в самом деле подписался он под сим предвещанием. и поднес оное царю.
Царь Алексей Михайлович приняв сию бумагу и прочитав ее, приказал еще прочитать вслух и позвать царицу Наталью Кирилловну. Как царица вошла, то государь с веселым видом встал со своего места, поцеловал ее, и представил ей Полоцкого, который поздравив ее, говорил ей то же, что и царю. Сверх того примолвил: «При разрешении от бремени три дни будешь ты терпеть великое страдание и болезнь; но ваше величество и новорожденный царевич останетесь живы, здравы и Богом хранимы.» Потом Полоцкий пойдя из царского дворца домой, увидел за собою четверых урядников. Он спросил их, почто они за ним идут? Урядники отвечали, что они приставлены для его услуг и для почести ему. Они находились при нем до 1 ноября; а в сей день позван он был к царю. Государь расспрашивал его обстоятельно об его науке. Полоцкий доносил его величеству подробно, что течение звезд, по воле Божией, показывает много настоящих и будущих приключений. Его величество оставил его у себя обедать, позволил ему свободный к себе доступ и уведомил царицу о помянутом разговоре.
Полоцкий, придя домой, не нашел уже бывших при нем четверых приставов. В 1672 году 28 мая, царица мучилась уже родами, как Полоцкий пришел во дворец. Он прошел прямо в ту комнату, где был Государь, и найдя его в печали, выслал всех из комнаты, увещевал его полагаться на Бога и не ослабевать в молитве; притом же объявил, что Царица еще двое суток будет страдать.
Он остался у государя и проводил время в слезах и молитве. Наконец царица пришла в такое состояние, что должна уже была приобщишься Святых Тайн, но Полоцкий утешал царя и всех прочих находившихся между страхом и надеждою, и уверял, что Царица останется жива и чрез пять часов разрешится от бремени. По прошествии четвертого часа Полоцкий пал на колени и молил Бога, чтобы Царица еще час не разрешилась. Государь разгневавшись на него, сказал ему: «О чем ты молишься! Царица и так уже почти мертва!» Он же отвечал: «Великий Государь! если царевич родится в первой половине часа, то жизнь его продлится около пятидесяти лет; если же он в другой половине часа родится, то проживет лет семьдесят. В продолжение сего разговора родился царевич Петр Алексеевич. Государь позван был к царице, и потом, возвратившись из её спальни, объявил Полоцкому, что царица разрешилась от бремени царевичем. Сие произошло в 1672 году 30 мая, и новорожденному Царевичу при крещении дано было преднареченное от Полоцкого имя Петр, и тезоименитство его праздновалось 29 июня, в день апостолов Петра и Павла.
Здесь следует достойное примечания место из латинского письма, писанного профессором Гревием из Утрехта к Г. Николаю Гейнсию, бывшему тогда в Москве, и Русский перевод оного:
Qua tempore, quo Princeps Juventutis Rutlieniae Petrus Mpscovia in lucem editus, accedisse et ex cursu stellarum obseruata fuisse, seribis, Astrologi nostri et quotquot vaticinis inhiant, ac futurorum praedictis student, tanquam omina memoratu digna diligenter notarunt, hoc addico, eadem nativitatis die Regem Galliarura Rhenum, Turcamm vero Imperartorem Tyram cum exercitu trajecisse; ilium inde IV Provincias soederati Belgii, hunc vero Podoliam et Caminiecum debellasse. Eoque magis ominatores nostri, qui, ex certo siderum positu et rebus alibi eodem tempore gestis fata hominibus pandere et prsedicere praesumunt, hariolantur, neonatum puerum, inclutum ac hostibus. infestum evasurmn. Verum haec omnia fortuita esse arbitror, eisque parum, prout tu ipse facere videris, tribuere soleo. Sit modo suo tempore Petrus bonus Pastor ποιμην λαών; ut tandem Scythicam, barbariem, qua septentrionaleS maxime et pellitae gentes infuscantur, LL. salutaribus latis devincere possitvale.
«Случившееся и по течению звезд примеченное, как вы пишете, в то время, когда родился в Москве Царевич Петр, астрологи наши и прочие занимающиеся предвещанием будущего, со вниманием заметили, как достопамятное предзнаменование. Также говорят они, что в самой сей день король французский перешел через Рейн, а турецкий султан чрез Днестр, и первый завоевал четыре провинции соединенных Нидерландов, а другой – Подолию и Каменец. Из сего еще более предвещатели наши, предсказывающие судьбу человеческую по некоторому положению звезд и по приключениям в то же время в иных местах произошедших, заключают, что новорожденный Царевич будет некогда склонным к войне, славным и для неприятелей своих страшным героем. Но я думаю, что все сие произошло только случайно и мало верю таким предзнаменованиям, в чем, кажется, и вы со мною. согласны. Дай Боже, только чтоб Петр в свое время был добрый пастырь своего народа, и чтоб он наконец полезными законами укротил и исправил Скифское варварство, какому северные и звериными кожами одевающиеся народы особливо еще подвержены.»
119. Анекдот о сих анекдотах
Частыми ободрениями от её величества императрицы Елизаветы Петровны, достойнейшей дочери Петра Великого, и патриотическим старанием ее камергера Ивана Ивановича Шувалова произведено было то, что наконец начали почерпать Российскую историю из собственных источников. Из кабинета Петра Великого, из собственных его писем и из других, находящихся в Библиотеке при Академии наук манускриптов собрано было великое количество материалов для описания жизни и дел российского героя. По частым требованиям упомянутого господина камергера, и я должен был приобщить к сему собранию мою долю, то есть анекдотов двадцать, ибо тогда не было еще более из них переведено на французский язык, да мне и не хотелось более отдать.[139] «Из сего богатого и почти слишком изобильного собрания дорогих материалов, славный сочинитель истории короля шведского Карла XII, Вольтер, должен был составить верное и великолепное описание жизни и деяний Петра Великого.
Не пощажено было иждивения, дабы побудить сего славного писателя написать сие сочинение со всевозможным тщанием. Ея императорское величество послала к нему наперед драгоценные подарки, как то: собрание золотых российских медалей, множество дорогих мехов, соболей, черных лисиц, и проч. которые одни в самой России стоили несколько тысяч рублей.
Но как удивился двор, когда вместо ожидаемой от столь славного писателя полной и обстоятельной истории российского монарха вышел в свет один только скелет истории, под названием: Histoire de Pierre le Grand, Empereur de ta Russie, par Voltaire; в котором корыстолюбивый сочинитель не поместил и половины присланных к нему материалов, удержав прочие у себя, и сверх того включил еще собственные свои неосновательные предположения и мнения совсем прошивные сообщенным ему подлинным известиям и обстоятельствам. По справедливости досадовали на такое несовершенство сей книги и думали что Г. Волтер удержал у себя многие из доставленных ему важных материалов с таким же намерением, какое он не однажды уже оказывал при других своих книгах, а именно: чтоб помещать их в новых изданиях и чрез то более получить прибыли.
Господин Шувалов весьма учтивым письмом уведомил его о получении вышедшего наконец в свет сочинения, и притом предложил ему следующие вопросы о главных недостатках, примеченных в оном: 1) для чего из множества присланных к нему материалов некоторые совсем в его сочинении не употреблены, другие же сообщены в превратном и подлинным известиям совсем в прошивном смысле; 2) для чего в сочинении не помещен ни один из сообщенных ему достопамятных Анекдотов и 3) для чего он без нужды портил имена знатных особ и вместо них писал их так, что по французскому выговору почти совсем невозможно их узнать, например: ШЕРЕМЕТУ вместо ШЕРЕМЕТЕВ, ЧЕРНЫШУ вместо ЧЕРНЫШЕВ, и проч.? Сей последний вопрос предложен был от г. советника и суб-библиотекаря Тауберта, который сам собирал много материалов для истории Петра Великого из русских книг и рукописей.
Вольтер писал в ответ на первый вопрос, что он не привык слепо переписывать то, что ему было дано; но и сам имея надежные известия, хотел сообщать и собственные свои мысли. На второй вопрос отвечал он, что знает всю цену сообщенных ему анекдотов, но в истории Петра Великого не касался еще до частных обстоятельств, следовательно и не мог употребить анекдотов; касательно же третьего вопроса, писал он по Вольтерски: «Ce que regarde l'estropemênt de homs propre, il me semble que c,est, un Allamand, qui me fait ce reproche. Je lui souhaite plus d,Esprit et moins de Consonans, то есть: Что касается до порчи собственных имен, то мне кажется у что сие. возражение сделано немцем. Я желаю ему более ума и менее согласных букв.» Таким образом отвечал он на помянутые вопросы.
120. Петра Великого изречение, когда он однажды получил жалованье
Весьма редкой пример, чтобы какой-либо Монарх упражнялся в таких делах, в коих одним только подданным думать прилично; или бы ожидал указов и произведения в чины от тех, коими они обладают! Дело не слыханное! но Петру Великому, были таковые упражнения милее всех прочих, и ему несравненно было приятнее, когда говорили ему: господин контр, или вице-адмирал, нежели ваше царское величество. Он хотел сим показать народу своему, что воинские достоинства в благоучрежденном Государстве получаются единственно заслугами, и что сии заслуги гораздо более имеют права к возвышению на достоинства, нежели род и счастие. Так ревностно соблюдал великий государь сей порядок, что наряду с прочими служащими производимо было и ему по чину жалованье. Некогда Монарх, получая такое жалованье, сказал окружавшим Его: «Понеже деньги сии заслужил я, как и другие офицеры, служубою Отечеству: то и могу я их употреблять, куда мне заблагорассудится; напротив того деньги, с народов собираемые, оставляются для государственной пользы и для охранения того же самого народа, ибо я обязан буду некогда отдать в них отчет Богу».
121. Петра Великого милость к пленному шведскому контр-адмиралу Эришильду
Однажды князь Меншиков угощал сего государя великолепным обеденным столом. Монарх посадил с собою и пленного шведского контр-адмирала, и по окончании стола говорил всем с ним присутствовавшим: «Вы видите здесь (указывая на сего пленного господина) верного и храброго слугу своего государя; он заслуживает и мое к себе уважение и милость. «Хотя он и немало побил храбрых моих солдат, но сие ему прощено, я останусь навсегда к нему благосклонен». Пленник, поблагодарив его величество за таковую милость, ответствовал: «Правда, что я государю моему служил верно, но не сделал я однако более ничего, как сколько должность моя от меня требовала. Я не защищал себя от смерти, хотя и избегнул оной. Всё, что утешает меня в моем несчастье, есть то, что я вашим величеством, как от великим офицером, побежден, и нахожусь в вашей милости». Он тогда же признался всем присутствовавшим, что россияне в сражении с ним бились как львы, и что ежели бы он сам не был очевидным свидетелем их искусства, то никогда бы не поверил, чтобы царь из подданных своих мог сделать таких храбрых и искусных морских солдат.
122. Петр Великий не любит пышности
В 1717 году Петр Великий приехал во Францию; во всех местах его путешествия воздавали ему почести должные его особе; но сей церемониал был ему в тягость. Он совсем не хотел останавливаться в боне, где епископ этого города приготовлялся сделать большой праздник и как уведомили его что царь российский проехал мимо, то епископ весьма негодовал. «Я солдат, – отвечал Монарх: – и как найду хлеб и пиво, так и доволен».
123. Петра Великого благодарность к тем, кои исполняют верно возложенные на них должности
Государь несколько недомогая, осматривал в Систербеке изготовляемое оружие, и оттуда проехал на Ладожской канал, работа, при которой находилось 25 тысяч солдат, происходила по желанию его величество весьма был доволен командиром оной генерал-поручиком фон-Минихом, Монарх по возвращении своем в Санкт-Петербург благодарил его признательнейшим письмом. Сие удовольствие свое изъяснил и императрице, своей супруге, такими словами: «Работа Минихова сделала меня здоровым, и я надеюсь со временем вместе с ним ехать водою из Петербурга и в Головинском саду при реке Яузе в Москве стать.» А на другой день будучи в Сенате, изъяснился так: «В Минихе нашел такого человека, которой скоро приведет к окончанию Ладожского канала. Я еще не имел ни одного чужестранца в своей службе, который бы, так как этот, умел предпринимать и совершать великие дела; помогайте ему во всем, чего он ни пожелает».
124. Петра Великого присутствие духа
Присутствие духа его было столь же беспримерно, как и великодушие его: сия отличительная черта украшает образ его паче других. Присутствие духа не оставляло его никогда в злосчастнейших приключениях. Он ни мало не терял бодрости. Что может быть несчастнее, как первое его сражение с Карлом XII под Нарвою. Армия его разбита, полководцы его взяты в плен, вся артиллерия его достается неприятелю; меди в России не было для вылития на место потерянной; весь народ был поражен страхом, и в ужасе своем воображал, что торжествующий неприятель разрушит их Отечество. Но монарх при печальном сем известии ни мало не смутился, но сказал хладнокровно: «Шведы победою своею научат нас победить их самих».
125. Петра Великого великодушие
Великодушие его превосходило границы. Известно, что на жизнь его многие были заговоры злодеев, ханжей и суеверов. Одной из таковых злодейских шаек начальник, Кикин, комнатный его служитель, взялся застрелить спящего, и с сим проклятым намерением вошел к нему в спальню, вынул заряженный пулею пистолет, приложился и спустил курок, но оный осекся, злодей пришел в страх и вышел вон: однако же через несколько времени опять то же сделал; но и вторично не имел успеха в сем адском предприятии. Изверг сей почел это чудом, и такое почувствовал угрызение совести и раскаяние, что решился разбудишь царя. Такая необыкновенная смелость привела Государя в изумление; он с поспешностью встал и спросил с торопливостью: Что случилось? Но Кикин стал на колени и начал говорить: «Бог послал меня сказать тебе, что промысл Его святой содержит тебя в отменном своем покровительстве, и что никакая сила вражья, ни внутренняя, ни внешняя, погубить тебя не может. Вот пистолет, которым два раза намеревался я застрелить тебя, и который два раза осекался; теперь Всемилостивейший Государь (продолжал он), жизнь моя находится в твоей власти: поступай со мной по своей воле». Монарх спокойно выслушав, и ничего не ответствуя, прошел несколько раз по комнате, и потом к стоящему на коленях обратясь, сказал: «Послов ни секут, ни рубят; Бог тебя простит».
126. Петр Великий печется о здравии подданных своих более, нежели о своем собственном
Поделиться книгой: