Помоги проекту - поделись книгой:
Петр Великий вообще любил скорое исполнение правосудия и не мог терпеть продолжительных тяжеб. То же наблюдал он и в рассуждении собственных своих придворных служителей. За шалости и другие легкие проступки наказывал он без замедления своею палкою, или корабельным канатом, так что наказанный и чрез несколько часов мог еще чувствовать действие столь скорого правосудия. Когда ж случалось ему наказать таким образом невинного, и наказанный при случае в том объяснялся, то Государь отвечал ему: ну, как же быть! напомни мне об этом когда ты в другой раз заслужишь наказание, тогда я тебя прощу. – Примером сему может служить приключение с маленьким Арапом, который служил при Государе пажем. Петр Великий находился на Финском заливе: между Петербургом и Кронштадтом на яхте, и по причине чрезвычайной тишины принужден был простоять на одном месте целый день. После обеда лег он, по своему обыкновению, в каюте спать. Некоторые из бывших с ним офицеров играли и шумели на палубе столь громко что Государь проснулся. Услышав, что он встает, разбежались они и спрятались, где кто успел, зная, что Государь побил бы их, если б они ему попались. Государь вышел из каюты на палубу с канатом, и не найдя там никого, кроме маленького Арапа, который ничего не опасаясь, сидел на лестнице, схватил его за волосы и побил канатом, говоря: когда я сплю, так ты сиди смирно и не мешай мне спать. Пошом сошел обратно в каюту и опять заснул. Бедный мальчик потерпевший без вины такие побои, горько плакал. Бывший тогда инженерным капитаном барон Лубрас, лейб-хирург Лесток и двое русских офицеров, которые шумели и заслуживали наказание, вышли потихоньку на палубу и уговаривали мальчика, чтоб он не плакал, если не хочет быть еще бит; однако ж он не переставал плакать и грозил им, что скажет государю, кто шумел и заслуживал побои. Через час потом государь встал и вышел из каюты на палубу с веселым видом, и найдя там упомянутых офицеров сидящих тихо и играющих в карты, а мальчика плачущего, спросил у него, о чем он плачет? Мальчик отвечал: «О том, что ты меня больно побил напрасно. Я сидел на лестнице и с места не трогался, а шумели и мешали тебе почивать Лесток и Лубрас». «Хорошо, – сказал Государь: – если ты теперь невинно вытерпел побои, так они тебе вперед зачтутся, когда ты будешь виноват». Через несколько дней маленькой Арап сделал некоторый проступок, которым так рассердил Государя, что он схватил его за волосы и хотел бить. Мальчик упал на колени и закричал: «Помилуй, Государь! Бот ради, помилуй! Ваше величество приказали мне напомнить, что вы недавно напрасно меня побили и обещали зачесть эти побои при случае». «Правда, – сказал Государь, перестав гневаться: я это помню. Встань; я теперь прощаю тебя; ты наперед уже был побит».[79]
66. Старание Петра Великого иметь хороших живописцев из своих подданных.
Петр Великий во время пребывания своего в Амстердаме, зайдя некогда к Секретарю своему Никитину, чтобы нечто ему приказать, не застал его дома, а нашел только сына его, мальчика лет 14, который, увидев Государя, спрятал в карман лист бумаги. Государь спросил у него, какую бумагу хотел он от него спрятать? Мальчик вынул ее из кармана и показал на ней Государю худой рисунок, который он для упражнения и для забавы снимал с Голландского эстампа. Петр Великий, приметив в сем мальчике отменную склонность к рисованию, спросил у него, хочет ли он рисовать и учиться живописи? Мальчик отвечал, что имеет великую к тому охоту, если б только кто-нибудь его учил. «Хорошо, – сказал Государь, я тебе учителя доставлю; и чрез несколько дней потом в самом деле отдал его на 6 лет к одному из лучших живописцев в Амстердаме учиться. Всякой год должен он был присылать к его величеству опыты своей работы, из которых можно было видеть успехи его в живописи. Сей ученик со временем сделался искусным историческим живописцем. В некоторых Петербургских церквах и поныне еще находится несколько прекрасных картин его работы; особливо ж между оными достойно внимания изображение Распятия Христова, которое императрица Елизавета Петровна пожаловала своему обер-егермейстеру графу Разумовскому в домовую его церковь, в так называемом Аничковском дворце, где оно и и поныне еще находится между прочими картинами.
По возвращении со второго своего путешествия, Петр Великий выбрал несколько молодых людей из русских и отправил их отчасти в Голландию, отчасти ж в Италию учиться живописи и архитектуре. Между первыми находились четверо, которые по возвращении отличались от прочих в исторической живописи и принесли честь своему отечеству, а именно: Матвеев, Александр Захаров, Иван Меркурьев и Васильевской, а из других Земцов и Еропкин. Первые писали прекрасные картины в прекрасном вкусе, которые находятся в разных церквах в Петербурге и в Москве; другие же построили несколько церквей и других публичных зданий самой лучшей итальянской архитектуры.[80]
67. Способ Петра Великого пользоваться встречающимися ему мыслями
Дабы никакая полезная мысль, встречавшаяся Петру Великому, когда он занимался каким нибудь иным и важнейшим делом, не пришла в забвение и не осталась тщетно, для сего употреблял он два особенные способа. Он либо записывал в немногих, словах, что ему вдруг приходило на ум о каком-нибудь деле, в записной своей книжке, которую всегда носил с собою; либо употреблял вместо сей книжки поля или пустое место на первой бумаге, какая ему попадалась, как-то на челобитной, на проекте, на доношении, и проч. Притом всегда означал день, в который записывал такие замечания. Таких бумаг, как я слышал, и поныне еще осталось весьма много. Для примера упомяну здесь об одной из них, которую видел я за несколько лет пред сим и с которой имею список, а именно, первый проект учреждения Санкт-Петербургской Академии наук, поданный 22 января 1724 года, Государь, прочитывая оный, на поле против того пункта, в котором требуется, чтобы всякому профессору или академику даны были два студента или адъюнкта, написал следующие слова: «Также должно каждому из них дать двух таких людей для научения, дабы они после могли других россиян обучать; а притом всякому из них точно назначить, к какой науке он особенно прилежать должен.» – Против пункта 6 позволении Академии давать Академические градусы или достоинства по своему благорассуждению и по заслугам, написал он на поле: «Позволяется». Ниже сего против пункта, в котором требуется, чтоб определен был в Академии Куратор, который старался бы о порядочной выдаче жалованья академикам и о других потребностях, дабы сами академики не имели нужды заниматься такими заботами и хлопотами, Государь написал: «Должно определить к ним Директора с двумя асессорами и приставить комиссара к денежной казне.» – А потом: «При выдаче жалованья начинать с главного члена». К последнему пункту, в котором предлагается, что на все расходы потребно не менее 20000 рублей, Государь собственноручно приписал: «Годовой доход Академии должен состоять из 24912 рублей, который получать из таможен городов Нарвы, Дерпта, Пернау и Аренсбург.» Под сим последним пунктом Академических предложений находятся следующие слова, написанные императорскою рукою: «Послать к Румянцову в Украйну указ, чтобы он на тамошних быков выменивал овец и баранов, и что бы послал от себя людей учиться ходить за овцами, стричь их и шерсть выделывать».
Наконец на последнем пустом листе упоминаемого Академического проекта, находится записка о разных делах, которую Государь для памяти писал собственною рукою, а именно: «23 Января (в дополнение к 16). Должно сыскать для меня хороших инженерных офицеров и артиллеристов, особливо ж из тех, которые служили в последнюю войну в Брабанте. Надлежит потребовать от Коллегии рапортов об успехах молодых дворян в ученье. Помнится мне, что уже дано повеление посылать их в чужие края. Но должно уведомить меня, действительно ли они посланы, сколько их и куда посланы, чему должны они там учиться, и сколько времени им на то потребно.»
«Коллегии должны прислать о том рапорт в Сенат, дабы нам можно было видеть, прилежно ли или не прилежно они учатся, и много ли успели в тех науках, которым должны учиться. Надлежит обо всем том написать указ, объяснить в нем все подробно, и чтоб он был готов к тому времени, как я приеду в Сенат.» «Прежде всего тот, кому сие приказано, должен выбрать удобное место, куда бы можно было посылать молодых людей учиться экономии. Для перевода книг, переводчикам должно знать те науки, о которых те книги писаны, особливо ж касательно до художеств, потому что переводчику невозможно хорошо перевести, если он не знает тех художеств, о которых он что-нибудь переводить должен. О сем заблаговременно надобно постараться, и для того, кто знает языки, а не знает художеств, тому должно учиться художествамн; а кто знает художества, но языков не знает, тот должен языкам учиться.»
«Для сего должно выбирать русских, или таких иностранцев, которые здесь родились, либо по крайней мере таких, которые выехали в Россию в самых молодых летах и знают наш язык, так как и свой собственный. Ибо гораздо легче переводить с иностранного языка на свой собственный, нежели с природного своего языка на иностранный.»
«Науки должны быть следующие: Математика, или по крайней мере что касается до сферических треугольников, Механика, Анатомия, Хирургия, Ботаника, Архитектура воинская и гражданская, Гидравлика, и другие сим подобные. Надобно выписать из Голландии мастеров, которые умели бы делать поташ из старых бочек. Надобно сыскать бухгалтера, который учил бы и других своему знанию.»
«Касательно до тех, которые против указа подают челобитны, и проч.»
68. Петр Великий не терпит пышности в штате
Петр Великий иногда не любил пышности, когда ж нужно было показать великолепие, то поручал сие князю Меншикову. Для собственных своих услуг при дворе имел он одного только камердинера; впрочем же везде употреблял своих денщиков, которых было четверо или шестеро и всегда по двое при нем бывали. Он никогда не ездил в карете или в коляске, но всегда в одноколке, в которой по нужде могли сидеть двое. Во, время его царствования находились в придворной конюшне только две четвероместные кареты для императрицы и императорской фамилии, да еще у князя Меншикова две старинные парадные кареты. Куда только мог Государь ехать водою, он всегда ездил на своем буере, на шлюпке, либо на двух или четырехвесельной верейке. При жизни его не было построено мостов ни чрез один из всех рукавов Невы, составляющих разные Петербургские острова; ибо он и сам любил ездишь по воде, и подданных своих хотел к тому приучить.
Помянутые денщики отправляли у него все те службы, для которых другие государи содержат столь многих особых людей различных чинов, как-то: адъютантов, камергеров, камер-юнкеров, ордонансов, курьеров, гоффурьеров и проч. Они занимали даже и место гайдуков, ибо обыкновенно стояли назади у одноколки, когда Государь куда нибудь выезжал. Денщик при разных случаях отправлял все сии должности. Государь обыкновенно выбирал себе в денщики молодых дворян хорошей фамилии, которые либо записаны уже были в гвардию, либо и без того казались ему способными к такой службе. Чрез десять лет, либо прежде, а иногда и позже определял он своего денщика в военную или гражданскую службу, смотря по его способности. Между тем, будучи денщиком, должен он был сносить все, что сей неутомимый Монарх сам сносил; иногда ж надлежало ему служить Государю вместо подушки; ибо когда Петр Великий в путешествии ложился спать на соломе, или по обыкновению своему отдыхал после обеда, то обыкновенно клал голову на спину своему денщику. В сем случае надлежало денщику иметь отменное терпение, лежать тихо и не делать ни малейшего движения, дабы не помешать Государю спать, или не разбудить его; ибо сколь весел и ласков вставал Государь после спокойного сна, столь же невесел и сердит бывал он, когда препятствовали ему спать, или будили его не во время.[81]
69. Хирургические операции Петра Великого
По врожденному любопытству и по особой склонности к наукам, Петр Великий любил присутствовать при анатомических операциях, которые он первый ввел в употребление в России. Любовь его к сей науке столь далеко простиралась, что он приказывал уведомлять его, если в госпитале или где-нибудь в другом месте надлежало анатомировать тело, или делать какую нибудь хирургическую операцию, и когда только время позволяло, редко пропускал такой случай, чтоб не присутствовать при оном, и часто даже сам помогал операторам. Со временем приобрел он в этом столько навыку, что весьма искусно умел анатомировать тело, пускать кровь, вырывать зубы и другие хирургические операции делать, и делал оные с великою охотою, когда имел удобный случай. Для сего носил он всегда в кармане, кроме математических инструментов, и лекарскую готовальню, в которой находились два ланцета и шнепер для кровопускания, анатомический ножик, пеликан и клещи для вырывания зубов, лопатка, ножницы, катетер и другие для лекарей потребные инструменты.
Некогда узнал он, что жена знакомого ему Голландского купца Господина Боршта страдала водяною болезнью, но не хотела согласиться дать выпустить себе воду, что оставалось единственным средством к спасению её жизни. Государь посетил ее и в присутствии лекаря уговорил согласиться на сию операцию, которую тотчас и отправил сам с надлежащим искусством. На другой день Госпожа Боршт действительно почувствовала облегчение; но через несколько дней потом умерла; ибо, по мнению лекаря, операция откладываема была слишком долго. Его Величество присутствовал при её погребении.
В другой раз сей знаменитый оператор весьма искусно вырвал зуб у жены своего камердинера Полубоярова, который досадуя на её распутство, хотел ей отомстить. Сие случилось таким образом: Государь застав в передней камердинера своего сидящего в глубокой задумчивости, спросил у него, что с ним сделалось и о чем он так задумался? Ничего, отвечал камердинер: но мне жаль бедной жены моей; она беспрестанно страждет от зубной боли, а не хочет согласиться, чтоб вырвали у нее больной зуб. «Я тотчас ее к тому уговорю, сказал государь, и скоро вылечу.» Его Величество немедленно пошел с мужем к его жене, у которой ни один зуб не болел. Она должна была сесть и дать осмотреть свои зубы, хотя и утверждала, что у нее все зубы здоровы. Но камердинер сказал Государю, это-то и несчастие, что она всегда упрямится, когда хотят ей помочь, и говорит, будто совсем не чувствует боли; а как скоро лекарь уйдет, то опять начинает стонать и жаловаться. «Хорошо, – ответил Государь: – она не станет уже более стонать; подержи только ей голову и руки». Потом Его Величество несмотря на её слезы, удачно вырвал своими клещами тот зуб, который казался ему больным.
Через несколько дней потом государь узнал от служительницы своей супруги, что и в самом деле зубы у сей женщины никогда не болели, и что муж её сказал это по злобе. Он позвал к себе камердинера, заставил его признаться в злобном поступке и заплатил ему за оный справедливым наказанием.[82]
70. Петр Великий забавляется простотою голландских корабельщиков
При погребении жены купца Боршта, о которой упомянуто было в предыдущем анекдоте, присутствовал Петр Великий вместе по большей части с Петербургскими купцами и голландскими корабельщиками. Возвратившись с похорон, по обычаю, все провожавшие тело покойной угощаемы были ужином. За столом, когда уже все гости изрядно подпили, одному молодому голландскому корабельщику досталось по порядку пить за здоровье государя. Он держа бокал с крышкою, старался выдумать пристойное приветствие; потом надумав, налил бокал, встал, отдал крышку сидевшему подле него отцу своему, старому корабельщику, оборотился к Его Величеству и сказал громким голосом: «Да здравсшвуеш Государь мой, Великий Петр, и с супругою своею госпожою императрицею». Отцу его показалось это слишком грубо и нескладно.
Он встал с досадой, взял у своего сына бокал и сказал ему: «Как ты глуп! Можно ли так говорить? Подай мне бокал; я выпью за здоровье государя: ты не умеешь». – Потом оборотившись к Императору, поклонился и произнёс с важным политическим видом следующее приветствие: «Да здравствует его величество, государь мой император Петр, и с превосходительною госпожою императрицею!» Все тут бывшие едва могли удержаться от смеху; но Петр Великий доволен был сим приветствием и сказал ему с благосклонным видом: «Изрядно сказано; благодарствую!»[83]
71. Мнение Петра Великого об утайке пошлинных товаров
В 1719 году сочинен был в Петербурге новый пошлинный устав, в котором между прочим включено было, чтобы за ложное показание груза на каком нибудь корабле или за утайку какого-нибудь пошлинного товара описывать весь груз того корабля на Государя. Петр Великий вычеркнул сию статью и сказал: «Для нас ещё рано это заводить. Наша коммерция и без того как Siecke Bruyt (больная девица), которой не должно пугать, или строгостью приводишь в уныние, но ободрять ласкою. Пусть кто хочет утаивает товары; он своею утайкою больше подвергнется опасности, нежели моя казна. Можно описывать в казну только те утаенные товары, которые будут найдены. Кто меня девять раз обманет, а в десятый раз будет пойман, тот заплатит мне вдруг столько, сколько он в девять раз утаил и у меня украл».[84]
72. Изустное повеление Петра Великого не употреблять в его государстве никаких иностранных законов
Император Петр Великий обещавший в заключенном со Швециею в Нейштадте мирном договоре оставишь новых своих подданных, лифляндцев, эстляндцев и финляндцев при прежних их гражданских законах и судишь их по оным, учредил в Петербурге для завоеванных провинций особую Юстиц-Коллегию и определил в оной Вице-Президентом Лифляндского уроженца Зигмунда Волла, сына бывшего Нарвского бургомистра, учившегося юриспруденции в немецких университетах и в Стокгольме. Некогда разговаривал он с ним обстоятельно о производстве дел в упомянутой Коллегии и сказал ему: «Что, он почитает шведские законы довольно хорошими и думает, что сочиненные по оным лифляндские дворянские и земские установления, по которым сии провинции уже столько лет были управляемы, и впредь достаточны будут для решения всяких дел, могущих случишься в новоучрежденной Юстиц-Коллегии. И для того надлежит ему только строго наблюдать, чтобы все дела в сей Коллегии производимы были по одним шведским, а не по римским, или каким-либо другим законам; ибо, по его мнению, вмешивая в судопроизводство разные иностранные права, весьма удобно можно продолжать только тяжбы и способствовать нарушению правосудия».[85]
73. Ревность Петра Великого к правде
Трудно найти в истории другого такого Монарха, который бы имел столько благородной простоты во нравах, чистосердечия в обхождении со всеми людьми, твердости в словах и правдивости в делах, одним словом, который бы во всех своих действиях столько был беспорочен, как Петр Великий. Все, что он сказывал, основывалось на истине, а что он обещал, на твердом намерении исполнить обещанное. Простота и правда были правилами всех его поступков. Каков он сам был, таковыми быть желал и всем тем, с которыми имел дело. Он всегда досадовал на так называемые политические хитрости и обыкновенно говорил о них по-голландски: dat benen niet met all Klugheden, maar Betriigeryen (т. е. что в них нет ни мало благоразумия, но только обманы). Кто однажды его обманул, тому он никогда уже более не верил: и для того не хотел имет дела с некоторым государем, который отрекся исполнить данное обещание, отговариваясь разными вымышленными причинами; Петр Великий не хотел после принимать новых его предложений и называл его трусом, на которого не можно было положиться. От подданных своих и служителей еще более требовал он совершенной правдивости в словах и поступках. Сему правдолюбивому Монарху не было ненавистнее лжи. Он прощал самые важные проступки, заслуживавшие гнев его и наказание, когда только виноватый откровенно признавался во всех обстоятельствах, доведших его до проступка. Понеже всякой мог приходить к Государю и доносишь ему о своей нужде, или жаловаться на сделанную ему обиду, то Государь обыкновенно у всякого челобитчика спрашивал, смотря на него быстро: «Твердо ли он уверен в истине своих слов и в справедливости своей жалобы? Потом выслушивал его терпеливо и приказывал ему в назначенный день и час явиться в Сенать, в Адмиралтейство, или в какую-нибудь Коллегию, до которой дело касалось, исследовал оное снова и решал.
Если кто из придворных его служителей, либо других окружавших его людей, уличен бывал в неправде, то лишался всей его доверенности и впоследствии трудно уже ему было приобрести оную. В таком случае не можно было ничем иным оправдаться, как доказать, что неправда сказана по незнанию и без всякого умысла. Однако ж и тогда Государь говорил ему с важным видом: «Если впредь захочешь что-нибудь мне сказать, то сперва самому тебе должно твердо в том увериться.» Если кто-нибудь в присутствии его отзывался худо о другом человеке, то Государь сперва слушал то со вниманием, но после вступив в разговор, обыкновенно спрашивал: «Рассматривал ли ты его также и с хорошей стороны? Скажи же мне теперь, что ты в нем доброго приметил?»[86]
74. Мнение Петра Великого о Карле XII при разных случаях
Известно, что Карл XII, проиграв сражение и лишившись всего своего войска под Полтавой, с небольшою свитою убежал в Турецкую область, отдался под покровительство Оттоманской Порты, принят был довольно дружелюбно, и недалеко от Бендер в местечке Варнице даны ему были: для житья каменные палаты, также изобильно снабжали его всем нужным для него самого и для его свиты.
Турки не могли думать, чтобы несчастный шведский монарх прожил там долго, но думали, что он пробудет у них столько времени, сколько ему нужно было, дабы успокоиться после понесенных им тяжких трудов и залечить рану, которую имел он на ноге. Однако прошло уже несколько лет, а Карл ХII не показывал и виду, что он хочет выехать из Турецкой области. Между тем Оттоманская Порта предпринимала усилия возобновишь с Петром Великим перемирие на 30 лет, что и совершилось в 1712 году, почему и не можно уже ей было держать в Турецкой области столь близко от Российского впадения непримиримого Петру Великому неприятеля, который ни о чем ином не помышлял, как об отмщении своему победителю, и не только надеялся, но и неотступно требовал от Порты сильной армии на вспоможение ему против Российского Монарха. Наконец стало ей в тягость, и она не хотела уже более терпеть сего беспокойного гостя в своих областях.
В течении четырех лет, которые шведский монарх прожил близ Бендер, Петр Великий посредством своих распоряжений, получал справедливые, порядочные и обстоятельные известия о намерениях Карла XII и о поступках Порты. Часто говаривал он о несчастном брате своем Карле, удивлялся непонятному его упрямству, жалел о несчастном его состоянии, в какое вверг он сам себя неусмиримою своею гордостью и своенравием, и о том, что он не умеет сносить несчастия и благоразумным поведением, сообразным худым его обстоятельствам, избавишься от оных. Проницательный Государь, предусматривавший из настоящего положения обстоятельств будущие следствия, говорил иногда, что он опасается, чтоб бедный брат его Карл не получил от Турок тем худшего отказа, чем долее он у них живет.
В 171З году, в один день, как Государь. сидел за столом с некоторыми знатными особами, прибыл курьер с известием, что Бендерский Сераскир по повелению Порты просил Короля, чтоб он без дальнейшего отсрочивания в несколько дней выехал из Турецкой области, и что притом Порта определила выдашь ему знатную сумму денег на проезд; но король пришел от того в чрезвычайную ярость, дошел до крайности и приказал стрелять по янычарам, которые присланы были вывести его насильно из дому и проводить за границу: наконец вытащен будучи из зажженного дома и в беспамятстве отнесен в Сераскирскую палатку, топтал Сераскира на софе ногами, изорвал его кафтан своими шпорами. Петр Великий ужаснулся, читая сие известие, рассказал своим гостям, что случилось с Карлом XII в Варнице, как неистово поступал он с благодетелями своими турками, которых покровительством пользовался более четырех лет, и вздернув сказал: «Теперь вижу я, что Бог его совсем оставил, когда он с последними своими друзьями так неистово поступает и нападает на них».[87]
75. Петр Великий плачет о смерти Карла XII
Сей великий монарх, являвший всегда истинное почтение и любовь к Карлу XII, во время Нейштатскаго мира (1721) иногда говаривал: «Я предлагал с моей стороны любезному моему брату Карлу два мира: первый был мир необходимый, а другой был великодушный мир, которые он мне оба отказал. Теперь же в третий раз должен со мною заключить принужденный или постыдный мир».
Когда же великодушный наш император получил известие о смерти Карла XII, воспоследовавшей в 1718 году при Фридрихсгаме, потекли из очей его слезы, а как он приметил, что оныя по лицу его катятся, то отворотился от окружавших его и отер их платком, потом сказал смущенным голосом: «Ах, брат Карл, сколько я о тебе сожалею!»[88]
76. Нравоучительное украшение в саду
Шведский садовник Шредер, отделывая прекрасный сад при Летнем дворце, между прочим вделал две куртины, или небольшие парки, окруженные высокими шпалерами, с местами для сиденья. Государь часто приходил смотреть его работу, и увидев сии парки, тотчас вздумал сделать в сем увеселительном месте что-нибудь поучительное. Он приказал позвать садовника и сказал ему: «Я очень доволен твоею работою и изрядными переменными украшениями. Однако не погневайся, что я прикажу тебе боковые куртины переделать. Я желал бы, чтоб люди, которые будут гулять здесь в саду, находили в нем что-нибудь поучительное. Как же бы нам это сделать?»
«Я не знаю, как это иначе сделать, отвечал садовник, разве ваше величество прикажете разложить по местам книги, прикрыв их от дождя, чтобы гуляющие, садясь, могли их читать». Государь смеялся сему предложению и сказал: «Ты почти угадал; однако читать книги в публичном саду не ловко. Моя выдумка лучше. Я думаю поместить здесь изображение Эзоповых басен. И так сделай мне план, как бы лучше их здесь расставить». К совершенному удовольствию государя, через несколько дней потом садовник подал ему новый план той части парка в таком расположении, в каком оный находился до 1777 года[89]. Он состоял из четырех куртин со шпалерами, как в лабиринте; у которых в каждом углу сделан был фонтан, представляющий какую-нибудь Эзопову басню, в небольшом бассейне, обложенном мохом и окаменелыми раковинами, которые доставляемы были из озера Ильменя».
Все изображенные там животные сделаны были по большей части в натуральной величине из свинца и позолочены; из каждого бил фонтан по его положению. Таких фонтанов сделано было более шестидесяти, пря входе же была поставлена свинцовая вызолоченная статуя горбатого Эзопа в натуральную величину.
Государь думая, что весьма немногие из прогуливающихся в саду будут знать содержание сих изображений, а еще менее разуметь их значение, приказал подле каждого фоншана поставить столб с белою жестью, на которой четким русским письмом написана была каждая басня с толкованием.
Сие место было после любимым государевым местом в новом саду, и он часто похаживал там один по целому часу.[90]
77. Мнение Петра Великого о карточной игре
Поелику Петр Великий никакой карточной игры не знал, как только голландской
78. Присутствие Петра Великого при заложении госпиталей
Российский монарх, достигнув наконец (в 1716 году) до произведения в действо давно уже принятого намерения учредить в Петербурге общий госпиталь для больных и престарелых матросов и солдат, приказал в назначенный день заложишь для сего строение с церковью посреди и с двумя анатомическими театрами по сторонам, при Неве, в том месте, где Невка от неё отделяется. Сие произведено было с великолепною церемониею, при которой сам он присутствовал со всеми бывшими тогда в Петербурге морскими и полевыми офицерами, министрами и знатными гражданскими чиновниками. Место освящено было знатным духовенством и изо всех пушек от крепости и с находящихся на Неве кораблей и галер производилась пальба. При чтении обыкновенных молитв, равно как и всегда при богослужении, государь оказывал благоговение и внимание, а по окончании оных сказал громко: «3десь многим храбрым людям подана будет помощь и. утешение, чего прежде они не имели. Дай Боже, чтоб никогда многим не было в том нужды». Потом отец отечества повелел написать указ, чтобы при сих госпиталях всегда содержались искуснейшие доктора и лекаря, и чтобы больные опасными болезнями привозимы были туда из полковых и корабельных больниц. Всякому лекарю дано было по нескольку подлекарей, которые должны были ему помогать и учиться у него. Кроме того надлежало им иметь при себе несколько учеников из молодых россиян, которые должны были учиться латинскому языку, анатомии, физиологии, хирургическим операциям, знанию медицинских материалов и употреблению оных, и сперва по способности производимы были в подлекари, а потом и в лекари. Главное начальство над морским госпиталем поручено было Адмиралтейской Коллегии, а над сухопутным, главному Кригс-Коммисариату, частное ж смотрение особо Генералам их команды.[92]
79. Петр Великий исправляет обувь чухонских мужиков.
Великий российский монарх при самых важнейших делах и упражнениях удостаивал внимания своего и самые маловажными кажущиеся вещи, которые могли каким-нибудь образом быть полезны для народа, Между многими другими опытами служит сему примером исправление обуви чухонских[93] крестьян, которые делали свои лапти гораздо хуже русских, и когда Государь спросил у них о причине того, отвечали, что лучше делать не умеют. Его величество приказал прислать в Петербург из Новгородской или Казанской губерний, откуда всякой год вывозилось великое множество лаптей в другие провинции на продажу, несколько лучших лапотников, и отправил их в Выборг к тамошнему Губернатору. Оттуда сии лапотники разосланы были по финляндским селам, и под смотрением сельских священников должны были учить тамошних мужиков плести лапти. Пасторы должны были всякий месяц рапортовать Выборгскому губернатору об успехах ученья и получали от него небольшую сумму денег, из которой выдавали каждому учителю по рублю на неделю. Таким образом финляндские крестьяне в несколько месяцев научились плести хорошие и прочные лапти, и исполнилось намерение попечительного государя, чтоб новые его подданные предохраняли себя от разных. болезней которые прежде обыкновенно бывали между ними от худой обуви.
80. Ревность Петра Великого к существенности религии
При всем рассеянии, в какое великий монарх приводим был столь многими и непрерывными воинскими и гражданскими делами, редко пропускал он случай присутствовать при публичном богослужении. Сколько удален он был от суеверия и предрассудков, столь же ревностен был к существенности христианской религии и к наблюдению заповедей Божиих. При всяком случае старался он и подданных своих приводить в такое расположение. Он не мог терпеть публичной работы в воскресные дни. В самой крайней нужде едва позволял он в воскресенье работать при строении кораблей, или какую-нибудь другую публичную работу производить, и то уже по окончании Божией службы. Весьма часто говаривал он: «Кто забывает Бога и заповедей его не хранит, тот при всей своей работе не будет иметь успеха и мало пользы получит».[94]
81. Петр Великий посещает немецкую церковь
Петр Великий, терпя в своем. государстве разные исповедания веры, любопытен был знать их существенность, основные правила и наружные церковные обряды. Он не имел отвращения от лютеранской и реформатской религий, и при всяком случае отзывался о них лучше, нежели о чрезмерной власти римско-католической церкви. Известно, что он как в путешествиях своих, так и в Москве посещал несколько раз Лютеранские и Реформатские церкви, выслушивал проповеди и смотрел церковные обряды. Некогда захотел он присутствовать в Лютеранской церкви во время причащения, и на сей конец в Москве приказал осведомиться, когда будет первое Причащение у так называемой Новой Обедни. Узнав, что оно будет в следующее воскресенье, приехал в сию церковь почти в половине проповеди, при входе дал знак, чтоб никто не вставал и не делал ни малого шуму, и сел подле алтаря в открытом месте. По окончании проповеди, когда начали петь причастную песнь, он приказал подашь себе книгу и указать в ней сию песнь. Во время причащения подошел он к алтарю, и став подле бывших тогда пасторов Рейхмута и Ролоффа, смотрел на все с великим вниманием. Он дождался, пока все обряды кончились и все люди вышли из церкви, а потом пошел с упомянутыми пасторами в алтарь, хвалил проповедь и сказал, что он к сожалению своему не смог ещё довести до того, чтобы в русских церквах сказываны были проповеди так часто, как бы он желал. Притом расспрашивал их о значении некоторых обрядов при Лютеранском причащении, и наконец изъявив свое удовольствие и уверив их в своей милости и покровительстве к ним самим и к их церкви, возвратился во дворец.[95]
82. Попечение Петра Великого о наблюдении благоговения в церквах
Из предыдущих анекдотов можно видеть, что Петр Великий удален был от ложной набожности и суеверий, однако ж не только сам оказывал великое усердие и благоговение при богослужении, но и от других того же требовал. Особливо не мог терпеть, чтобы во время службы в церкви разговаривали. Для отвращения сей непристойности определил он в придворной церкви, также в Троицкой и в некоторых других церквах, которые иногда посещал, надзирателей, которые должны были наблюдать, чтобы в церкви не было никаких пустых разговоров. Также приказал при вход в церковь привесить на цепи ящик, в который знатные люди, разговаривавшие во время богослужения, должны были класть по рублю для нищих. Простолюдины, впавшие в сию вину, наказываемы были палками по выходе из церкви,
В монастыре Св. Александра Невского видел я остаток сего учреждения, а именно: привешенный на цепи ящик и прикрепленный также цепью к стене железный ошейник, который Государь приказывал накладывать на шею всякому замеченному несколько раз в пустословии или в другой непристойности во время богослужения, какого бы он ни был состояния.[96]
83. Бережливость Петра Великого на деньги и щедрость в награждении деревнями
Политика и опыт заблаговременно научили и уверили великого монарха; что без денег не можно произвести в действо никакого важного предприятия. И так узнав цену денег, как строгий домостроитель, содержал он всегда в наличности знатные суммы. Для пристойного содержания императорского дома и двора определена была достаточная ежегодная сумма, и расходы никогда оной не превышали. Притом изгнано было всякое тщетное великолепие и расточение, и пресечены были случаи к расхищению. Для содержания армии, флотов, государственных служителей, для заведения новых фабрик, мануфактур, строений, и прочего, государственные доходы распределены были так, что не только никогда не было недостатка, но еще всегда довольно оставалось. И так не должно удивляться, что при таком благоразумном учреждении можно было назвать Государя более бережливым, нежели щедрым в рассуждении наличных денег. Он никогда не дарил деньгами людей, отличившихся какими-нибудь полезными предложениями; или иными заслугами, и которых сам он признавал достойными особенного награждения (ибо слепая привязанность и чужие предстательства не имели над ним силы); но жаловал их деревнями в завоеванных провинциях т. е. в Лифляндии, Эстляндии, Ингерманландии и Финляндии которые ныне в десять раз более приносят доходу, нежели чего бы стоил тогда его подарок. Вместо того, чтоб подарить кому-нибудь 1000 рублей, дарил он лучше 10 гаков земли[97], которые тогда хотя и были опустошены войною и моровою язвою, но ныне стоят от 20 до 30 000 рублей. Таким образом награждал он за заслуги без убытка своей казны и притом получал еще ту выгоду, что подаренные земли снова были заселяемы и рачительным прилежанием новых владельцев приводимы в состояние приносить государству новые доходы.
Многие получали по тогдашним обстоятельствам небольшое число гаков населенной земли и также немного годных к работе крестьян, но сверх того еще вдвое или втрое больше пустой земли, нежели сколько они могли обрабатывать. В последствии же, когда малолетные вырастали, пустые земли были заселяемы, и прилежанием владельца поместье становилось вдвое более против того, каково оно ему было пожаловано. Таким образом земли приводимы были в прежнее состояние и становились выгодными поместьями, которых податями казна обогащалась.
В рассуждении такой экономии благоразумного и бережливого Монарха не удивительно, что он в продолжение двадцатилетней Шведской и последовавшей потом Персидской войны никогда не имел недостатка в деньгах, и что он при заведении регулярного войска, сильного флота, новых городов, крепостей, гаваней, адмиралтейств, каналов и столь многих фабрик и мануфактур не только не вошел в долги, но еще по кончине его осталось несколько миллионов наличных денег.[98]
84. Вознаграждение служителям, самому государю немного стоившее
Петр Великий, желая доставить любимому своему повару, или до тогдашнему названию обер-кухмистру, Фелтену, небольшой прибыток, часто поутру приказывал ему приготовить у себя обед, и в тот день приводил к нему обедать человек 8, 10 или 12 из своих генералов, морских офицеров, либо министров, просиживал с ними часов до 4 пополудни, а расходясь к все гости должны были платить хозяину по червонцу.
Сей же обер-кухмистр просил Государя в восприемники к своему сыну. Государь пришел к нему в назначенное время, и по окончании крещения, поцеловал родильницу и положил ей червонец под подушку, отцу ж пожаловал для новорожденного сына деревеньку в Ингерманландии[99] за 60 верст от Петербурт, состоящую из 6 дворов и называемую Иотннисдорф.[100]
85. Вспыльчивость Петра Великого
При столь многих геройских добродетелях и великих свойствах, какие имел Петр Великий, не был он свободен и от человеческих слабостей и также подвержен был своим погрешностям, как и все прочие люди. Сие известно было мудрому монарху; он сам признавался в своих погрешностях, и будучи в веселом расположении, обыкновенно говаривал: «Я знаю, что и я подвержен погрешностям и часто ошибаюсь, и не буду на того сердиться, кто захочет меня в таких случаях остеречь и показывать мне мои ошибки, как то Катинька моя делает.
Особливо примечено было в Государе, что он хотя впрочем был справедлив, но весьма вспыльчив и в первом жару делал иногда то, в чем после одумавшись сам раскаивался. В доказательство сего можно бы привести разные весьма известные случаи; но здесь довольно будет и одного из них.
Петр Великий учился токарному искусству и всегда имел к нему отменную охоту. Долговременным упражнением в оном успел он столько, что умел делать разные вещи весьма искусно. Между многими вещами его работы, показываемые в Петербурге в Академической Кунсткамере, отменное внимание заслуживает большое паникадило с 50 подсвечниками, сделанное из слоновой кости в виде сияющей звезды, которое Государь делал для Соборной церкви в Петербургской крепости. Его величество во дворце своем всегда имел особую комнату, где стояли разные мшанки для всякой токарной работы. В сей комнате работал и токарной мастер Андрей Нартов, искусный механик, бывший после при императрице Анне Иоанновне советником. При нем был и ученик, которого государь весьма любил за его проворство и отменную способность, и когда его величество приходил в колпаке в мастерскую свою комнату, то сев за работу приказывал ему снимать с себя колпак. Некогда государь, по обыкновению своему придя туда, сел за работу и мальчик тотчас подбежал снять с него колпак, как это всегда делал; но на сей раз был настолько неосторожен что вместе с колпаком захватил несколько волосьев и подернув их причинил Государю чувствительную боль. Государь разгневавшись вскочил со своего места, выхватил свой кортик и разрубил бы ему голову, если б мальчик испугавшись не убежал и не скрылся, так что никто уже не мог его найти.
Его Величество вышел из комнаты в великом гневе и приказал искать сего мальчика; но тщетно. На другой день, как уже гнев его миновал, государь пришел в токарню, говорил шутя о сем приключении и сказал: «Проклятый мальчишка, больно подернул меня за волосы; однако он верно не нарочно это сделал, и мне приятно, что он ушел отсюда, пока я не успел ещё вынуть кортик». Узнав, что мальчик не явился еще в токарню, приказал он Нартову искать его у родственников его и сказать ему, чтоб он явился обратно и только бы впредь осторожнее снимал с государя колпак а государь прощает ему проступок его и более на него уже не гневается. Но так как не могли сыскать испугавшегося мальчика в тех местах, где он обыкновенно бывал, государь же не хотел его лишиться, то его величество приказал чрез полицию оповестить во всем городе, чтобы знающие, где он находится, объявили о нем и уверили его императорским словом, что он уже прощен и не должен ничего опасаться, если немедленно явится к своей команде. Но бедный мальчик не узнал о сей повестке, ибо он бежав от страха, две ночи сряду был тогда далеко от Петербурга в небольшой деревеньке при Ладожском озере, откуда он, переменив свое имя, по случаю прошел в Вологду, сказался там сиротою и будто отец его, едучи из Сибири, на дороге умер. Один тамошний стекольщик из сожаления принял его к себе; он научился его ремеслу и десять лет из благодарности оказывал ему полезные услуги. По кончине уже Петра Великого открыл он своему хозяину подлинное свое имя и рассказал ему свое приключение. Стекольщик узнав, что его подмастерье зависит от Придворной конторы, не хотел его долее у себя держать, но советовал возвратиться в Петербург и явиться к прежнему своему мастеру Нартову, что он и исполнил. Нартов тотчас узнал его и представил в Придворную контору, где он признан будучи искусным стекольщиком, принят был в её ведомство. Он отправлял долго свое ремесло при дворе, где я сам видал его и слышал, как он рассказывал о своем приключении.[101]
86. Великодушие Петра Великого и справедливое прощение сенатору князю Долгорукову в преступлении, сделанном им из патриотической ревности.
Следующее приключение служит свидетельством великих свойств Петра Великого. При величайшей вероятности явного оскорбления императорского его величества умел он удержать свой гнев и обстоятельно исследовать причину произошедшего. Если ж находил, что преступление сделано было из патриотической ревности и имело предметом очевидную пользу государства, то прощал и благодарил преступника, вместо того, чтобы казнить его.
Его величество при начатии Ладожского канала определил, чтобы помещики Новогородской и Петербургской губерний посылали туда на работу своих крестьян, и сам подписал в Правительствующем Сенате указ, которым сие было повелено.
Князь Яков Федорович Долгоруков[102], один из первых сенаторов, к которому Государь по благоразумию его и опытности имел великую доверенность, занят будучи другими делами, не присутствовал в тот день в Сенате и потому не знал, что без него было определено.
На другой день, когда надлежало приступить к исполнению указа, он по обыкновению прибыл в Сенат и прежде всего спросил, что вчера без него в Сенате было сделано. Ему подали подписанный всеми Сенаторами протокол, в котором записано было царское повеление о том, чтобы посылали на работу при Ладожском канале крестьян Новгородской и Петербургской губерний. Он оспаривал сие и утверждал, что сие распоряжение не может быть произведено в действие, и что должно о том представить Государю; ибо такое учреждение послужило бы к совершенному разорению помянутых губерний, которые и без того уже более других были истощены.
Он продолжал ревностно оспаривать сие по его мнению не довольно обдуманное учреждение. Дабы уверить его, что он поздно уже оное оспаривает, и что дела переменить уже не возможно, подали ему подписанное самим государем определение. Но Долгоруков в ревности своей, к изумлению всего Сената, разорвал сие определение. Все Сенаторы ужаснулись, встали со своих мест и спрашивали его, знает ли он, что сделал и что ему будет за столь дерзновенный поступок? «Я знаю, что я сделал, – сказал он, – и буду за это ответствовать пред Богом, пред Государем и пред всем отечеством».
В это самое время Петр Великий вошел в Сенат; удивился шуму и беспокойству Сенаторов и спрашивал у них: что значит сей необычайный шум, и что между ними произошло? Генерал-прокурор с трепетом и страхом подал Его Величеству изорванное князем Долгоруковым определение. Петр Великий сперва разгневался на сей поступок и с жаром спросил у князя Долгорукова, что побудило его сделать такое неслыханное преступление против власти его величества? «Ревность к твоей чести и к благосостоянию твоих подданных, – ответствовал Долгоруков. – Не гневайся на меня, Петр Алексеевич, – продолжал он: – я надеюсь от твоего благоразумия, что ты не намерен разорять свое Государство так, как Карл XII свое разоряет. Ты поспешил дать это повеление и не рассудил в каком состоянии обе губернии находятся. В нынешнюю войну претерпели они вреда больше всех других русских провинций, множество народа в них вымерло, и они теперь почти совсем безлюдны. Для чего не взять тебе на работу при этом канале, необходимо нужном для твоего города Петербурга, работников из других провинций, из каждой понемногу? Они могут выставить людей гораздо больше здешних двух опустошеных провинций, и не потерпят от того такого вреда и тягости, как Новгородская и Петербургская губернии. Кроме того, есть у тебя довольно пленных шведов которых можешь ты вместо собственных своих подданных употребить к такой тяжкой работе». Государь выслушал сие предложение с терпеливостью, и подумав несколько, обратился к прочим Сенаторам и сказал им: «Теперь пусть это дело так останется; я еще подумаю и дам Сенату решительное мое повеление». Впоследствии Пётр Великий нашел другие способы к произведению работы при Ладожском канале, и тщательно посоветовавшись с верным своим князем Долгоруковым, вскоре потом отрядил туда несколько тысяч военнопленных шведов.[103]
87. Признательность Петра Первого за пользу, приносимую чтением
Между тем когда Петр час от часу более воспламенялся страстью к мореплаванию в Голландии трудились над изданием относящегося к России сочинения. Николай Витсен тогдашний бургомистр Амстердамский; гражданин отличный по уму до сердцу, посвятил дарования свои и иждивение на службу отечеству и на пользу наук. В молодых летах своих он много путешествовал, находясь в свите Голландского посланника Бореля, при дворе царя Алексея Михайловича, объехал лучшие области Русского Государства. Тут собрал он много для подробного описания Северной и Восточной России, сведений которые впоследствии дополнил важными издержками и трудами: сей подвиг дотоле никем не предпринимаемый служит для него лучшею похвалою. Двадцать лет трудился Витсен над сим сочинением, многократно посылал людей на свой счет для проверки течения рек и для собрания некоторых нужных подробностей; наконец в 1687 году издал он ландкарту Северной части Европы и Азии, от Новой земли до Китая, которую и посвятил обоим царям Иоанну и Петру. За сие драгоценное приношение, юные Государи прислали Витсену самое лестное благодарное письмо, которое в точности содержания и почерка, напечатано в первом издании сочинения его, изданного в 1692 году и украшенного множеством чертежей и рисунков, представляющих виды земель, городов и изображения одежд, народных обычаев и разных естественных редкостей, описанных в оном стран. Сочинение сие возбудило еще более любопытство Петра и оба Государя почтили сочинителя самым лестным отзывом; в 1691 году отправлен был от Российского Правительства в Пекин к китайскому императору голландец Эверт Небрандсон Идес, в качестве чрезвычайного посла с многочисленною свитою. Идес совершил сие путешествие сухим путем в три года; подробное описание оного издано Витсеном с отличным великолепием. В коем поверены и исправлены многие статьи Витсеновых записок. С сего времени Петр вел постоянную переписку с Витсеном, и делал ему много важных поручений. Он часто говаривал, что превосходное сочинение сего ученого голландца было первым поводом к тому, что он возымел желание узнать обстоятельно внутреннее положение, удобства и взаимные сообщения обширных его владений.
88. Пребывание Петра Первого в Париже
Приезд российского государя в Париж обратил на него общее внимание. Ничто не укрылось от проницательности Петра Первого. Он все замечал и обо всем судил здраво и основательно. Хотя он быстро все обозревал; но обширные его сведения обнаруживались при каждом полезном предмете. В продолжение одного дня осмотрел он обсерваторию, шпалерную гобеленовую фабрику, врачебный сад и комнату чертежей, два дня посвятил он знакомству с лучшими художниками и ремесленниками; в доме инвалидном пробыл несколько часов. Войдя в столовую, где обедали отставные воины, он отведал их пищу, выпил за здоровье основателя сего здания, и трепля по плечу старых служивых, называл их товарищами.
Из всех великолепных памятников царствования Людовика XIV более всего поразил Петра Версаль, куда ездил он два раза. Он был также в Сен-Сире, где жила госпожа Ментон. Отдернув в спальне её занавесы окон и постели, взглянув на вдову Людовика XIV, не промолвил ни слова: она напоминала ему блестящее царствование, сперва удивлявшее Европу, и потом сокрывшееся в грозовых тучах.
На другой день приезда Царя в Париж, посетил его Регент. Он обошелся с ним учтиво, но холодно, Петр знал, что Регент занимался более своими забавами, нежели делами государственными. Князь Куракин служил им переводчиком. Царь разговаривал с ним около часа, но ни слова не упомянул о состоянии Франции.
29 Апръля молодой Король, посетив Петра, в первый еще раз показался народу. Царь встретил его у кареты взял на руки и несколько раз поцеловал. Все удивлялись, с какою нежностью, с каким сердечным излиянием говорил он с Отроком-Королем, и при том не уничижая величия своего сана.
30 Апреля Царь навестил Короля, который также встретил его у кареты. Свидание это сопровождалось тою же нежностью и вежливостью, как и накануне. Маршал Вилеруа, с свойственным ему тщеславием, разложил перед царем драгоценные королевские каменья. Взглянув на оные мельком, Петр отвечал: «Я не знаток в брильянтах». Напротив того с крайним вниманием рассматривал он порядок и заведения Королевского Двора.
Три вещи особенно понравились Царю в Париже: во-первых, карта России, поднесенная ему королем; вовторых портрет Екатерины, виденный им у герцога д’Антиона, у которого обедал; наконец медаль, выбитая при нем с его изображением и с надписью: «Паря, усиливаюсь».
3 Июня Петр осматривал Сорбоннскую Академию. Сорбоннские учители предлагали о соединении веры, Государь отвечал: «Дело сие немаловажно и скоро учинить сего нельзя; притом же. я более привык к воинским делам, нежели к богословским прениям. Пишите о сем к Российским Архиереям, они вам будут отвечать». Архиереи благоразумным ответом поддержали честь сана своего и православного исповедания.
Накануне отъезда своего царь был у короля. При сем свидании все придворные обряды отложены были в сторону; ум и сердце только действовали. На другой день король посетил царя в Лесдигеровом замке, где он жил. С сердечною чувствительностью Людовик прощался с Петром. Петр, почти прослезясь, сказал: жалею о короле; жалею о Франции: она погибнет от роскоши. Некоторые рассказывают, будто бы при первом свидании с Людовиком, государь, приподняв отрока Людовика, воскликнул: «Я держу на руках целую Францию». Дальновидный Петр не взялся бы поддержать Францию, обессиленную роскошью и развратом.
Среди блестящего Парижа Петр ходил в простом сером сюртуке с золотыми пуговицами и с Андреевскою звездою; небольшой и ненапудренный парик прикрывал его голову. Не надевая никогда шляпы, он не употреблял ни перчаток ни манжет. Любя непринужденность, желая все осмотреть внимательно, он садился в наемную карету и ездил по городу и окрестностям. В одежде и во всех его поступках изъявлялась простота; но каждый, взглянув на него, узнавал царя и повелителя. Парижские жители смотрели на него с почтением и удивлением.
Французский двор, из личного свидания с Петром Первым, удостоверясь в превосходных его качествах, вскоре по отъезде его из Парижа вступил с ним в союз. Условия оного заключены были в Амстердаме 4 авгусша 1717 года. Торговые связи установились между Франциею и Россиею, и король французский вступил в посредники к примирению Карла с Петром; такое же постановление заключено было и с королем прусским; барон Герц, любимый Карлом, но ненавидимый народом, также вызвался быть миротворцем. Князь Куракин именем Государевым отвечал, что согласен приступишь к общему Северному примирению.
89. Политическая твердость духа Петра Первого
Между тем, когда 1720 года, по особенному приглашению английского короля Георга Первого многие из областей Европейских приступили к переговорам и союзу, один Петр Великий, говорит сочинитель Английской истории[104],не преклонил главы, не колеблясь в подвиге своем, он продолжал войну и заключил мир без посредничества и посредников. Торжественно жаловался он на герцога Ганноверского и на короля Английского, утверждая, что Георг Первый и в том и другом звании не исполнил своих обязанностей.
По препоручению Петра Первого посланник его в Лондоне предъявлял: что особенные сношения, в которые Король Великобританский вступил с шведскою королевою Ульрикою; что переговоры его с королями Польским, Датским и Прусским, чтобы отвлечь их от союза, всё это и многие другие обстоятельства, возбуждают справедливое негодование в Российском Государе. Наконец, в заключение донесения было сказано: «Вы, Ваше Величество, зная основательно всё то, что прилично величию престола, можете судить сколь предосудительны были поступки Ваших Министров, ошивавшихся нагло угрожать. А потому Российский Государь требует решительного ответа, чтобы и он со своей стороны мог принять решительные меры.[105]
90. Человеколюбивое беспристрастие Петра Первого
В то время, когда историк наш, Василий Никитич Татищев был губернатором в Астрахани, то есть 1722 году Н…. Д…. учинил на него донос во взятках; дело поступило в верховный суд; внимательный и осторожный Петр Первый, не изъявляя ни какого гнева, предварительно потребовал от Татищева ответа. Татищев препроводил объяснение свое в следующих словах:
5.) Дела в канцеляриях должны решаться по реестру порядком. Случается, что несколько дел весьма ненужных впереди, а последнему челобитчику по регистру так настоятельная нужда, что если решение замедлится двумя днями, то он может утратить несколько тысяч. Астрахань город торговый. Купцов чужеземных в нем бывает немало. А потому от обыкновенного порядка канцелярского может воспоследовать большой вред.
6.) Если я вижу, что мой труд втуне не будет, то я не только после обеда, и ночью потружуся, но оставя игры, карты, собаки, беседы и все другие увеселения и несмотря на реестр, нужнейшее прежде ненужного решу, чем себе и просителям принесу пользу. За взятую же мзду от Бога к Вашему Величеству по правде судим быть не могу.»
Получив сие чистосердечное объяснение, Государь отвечал:
Поделиться книгой: