Помоги проекту - поделись книгой:
— Ну что ты? Покраснел как рак, надулся! Тебя же никто и не оскорбил!
— Как же никто? Разве я не вижу по лицу и по глазам господина Вереша, что он не верит моему рассказу о зайце? А тот, кто мне не верит, изволь померяться со мной на шпагах.
— Вы меня имеете в виду? — пролепетал удивленный Лаци.
— Да, именно тебя, — подтвердил Налаци. — Теперь ты должен под честное слово дворянина заявить: веришь ты истории Ковашоци с зайцем или нет?
Лаци понял, что его новые приятели попросту дурачатся и хотят разыграть его, и отвечал уклончиво:
— Если вы все верите, отчего же и мне не верить?
— Он еще и трус, — обращаясь к Петки, шепнул Ковашоци, который и разыграл-то всю комедию, чтобы и с этой стороны прощупать новоиспеченного дворянина.
— По-видимому, и глуп тоже, — отозвался Петки. — Но по этой части я его сам испытаю… Мир, мир! — воскликнул он уже во весь голос. — Раз Ласло Вереш верит в историю с зайцем, друзья, подайте друг другу руки и помиритесь! Однако теперь уже твой черед, наш новый друг, рассказывать про свои охотничьи приключения…
— Правильно, послушаем Вереша. Мы уже каждый по одному анекдоту рассказали.
— Не доводилось мне на охоте-то бывать.
— Подумаешь, какая трудность для такого молодца, как ты! Ведь и на том свете ты тоже не бывал, а вишь, сумел же описать князю, что там есть и чего нету.
— Ну, а ежели не было у тебя охотничьих приключений, поведай нам про что-нибудь другое. С каждым человеком случается в жизни какое-нибудь происшествие.
— Бог с вами, — согласился в конце концов Ласло Вереш. — Расскажу я вам о своем приключении с медведем.
— Давай! Послушаем. Только прежде выпьем.
Приятели чокнулись, и Лаци начал в наступившей тишине:
— Перейдя через Королевский перевал из Венгрии в Трансильванию, я почти год прожил среди углежогов, в лесах. Однажды бродил я по лесной чаще, как вдруг слышу шум. Смотрю, — а из густых кустов глядит на меня пара горящих глаз. «Медведь!» — понял я и перепугался до смерти. Ведь у меня не было с собой никакого оружия, даже ножа складного. Я стоял в центре поляны. А медведь вышел из кустов и прямо ко мне. Опомнился я и — наутек. На мое счастье, поляну пересекала глубокая расселина. А поперек нее лежало поваленное бурей дерево. «Ну, теперь я спасен!» — воскликнул я. Ведь мне нужно было только перебежать на другую сторону да столкнуть бревно в пропасть, и медведь уже не сможет до меня добраться. Так и случилось. Медведь добежал до расселины, остановился на краю, зубами ляскает, но до меня дотянуться не может. Я же, перейдя расселину по стволу дерева, думал, что уже спасся от опасности, как вдруг вижу, что на этом берегу пропасти меня уже другой медведь поджидает. Представьте себе, господа, мое положение!..
— Ну, а дальше-то, дальше что случилось? — нетерпеливо потребовали слушатели и умолкли затаив дыхание.
— Что же мне оставалось еще делать: положился на бога!
— Да, но медведи-то что с тобой сделали?
— Как что? Поймали и съели…
Такого оборота дела приятели явно не ожидали. Габор Петки первым вскочил и, обнимая Лаци, закричал:
— Ты великолепен, парень! Посмеялся ты над нами! И поделом нам! Зачем приставали к тебе! Признаемся: Ковашоци хотел храбрость твою испытать, а я — ум. Но ты одним ударом и то и другое доказал. Не побоялся нас высмеять и сделал это с умом!
И все они по очереди пожали Лаци руку, после чего беседа протекала совсем в ином тоне. Лаци почувствовал, что авторитет его сразу вырос и что теперь он действительно приобрел себе друзей.
Глубоко за полночь пропировали они все вместе, пока Иштван Веер не предложил наконец:
— Время позднее, пора платить, да и «посошок на дорожку» выпить.
Ковашоци начал было шептаться с Петки, что не стоит, мол, больше беднягу Вереша в смущение вводить, и предложил честь честью заплатить за вино. Однако Вереш сам напомнил об условии:
— Меня и самого уже ко сну клонит. Действительно пора и на покой. Давайте проверим, кому платить! Да и по домам!
Ах, так? «Проверим»? Это замечание задело за живое Ковашоци. Неужели новичок не чувствует, кому в таком случае платить придется? Что ж, проверим!
— Эй, почтенный хозяин, Гергей Надь, подсчитайте-ка нам! Так у кого же, хлопцы, сегодня меньше всего денег? — и Ковашоци горделиво затряс кошелем, вынув его из кармана. — Здесь сто двадцать золотых.
— У меня тоже около сотни, — выложив содержимое карманов на стол, заявил Петки.
— Ну, я вижу, не мне платить, — с улыбкой заметил Ласло Вереш.
— Как так? — удивились остальные. — Почему ты решил?
— Да потому, что у меня при себе гораздо больше денег!
С этими словами Лаци высыпал на стол золото и драгоценности, находившиеся в одном только кармане доломана. При виде такого богатства все его сотрапезники рты пооткрывали.
— Так это же уйма денег! — воскликнул пораженный Иштван Веер.
— Кто не пропивает, у того бывает, — ответил шуткой Лаци.
Его приятели сидели остолбенев, пока наконец Фаркаш Налаци не выдавил из себя:
— Признайся, подшутил ты нынче над нашим князем?
— Чем?
— Да своим потрепанным платьем!
Лаци только засмеялся в ответ. А когда они гурьбой вывалили из трактира, он спросил своих новых приятелей:
— У кого из вас мог бы я сегодня переночевать?
Разумеется, все наперебой начали приглашать его — каждый к себе, — но Лаци принял предложение Петки.
— Как рано ты обычно встаешь? — спросил тот.
— Рано. Завтра мне уже нужно дальше двигаться.
— Куда же ты теперь путь держишь?
— Брата своего старшего разыскиваю.
— Где он у тебя?
— Не знаю. Но я должен найти его во что бы то ни стало.
А утром по городу пошли занятные слухи, часть которых, между прочим, соответствовала истине. Многие из тех, кто в это утро встал пораньше, сделали на улице, по которой ночью бежал Ласло Вереш, богатые находки. Ребятишки, например, отыскали в земле маленькие сверкающие камешки, и сразу же пронесся слух, что это — восточные жемчуга и самоцветы. Слух дошел и до княгини, и ее высочество, уступая любопытству, велела прислать ей в замок несколько таких находок, которые и в самом деле оказались дивной красоты смарагдами и жемчугами. Княгиня велела прислать ей также и подобранные на улице золотые монеты, но люди, нашедшие их, по-видимому, предпочли об этом умолчать.
Как с ума свихнувшись, носился Альберт Сана, дюлафехерварский ювелир, по всем улицам города, опрашивая ребятишек, где они нашли сокровища? А при княжеском дворе и у Михая Телеки целый день только и было разговоров, что о странном случае, разгадку которому так никому и не удавалось придумать. Наконец, уже за полдень, подметая распивочный зал в «Золотом медведе», слуги увидели на полу настоящую жемчужину. Госпожа Надь схватила ее и, примчавшись во дворец, заявила, что ей известно, из чьего кармана это выпало: вчера вечером в их трактире пировал с другими господами некий юноша с белой собакой; из его продырявившегося кармана и выпало наземь несколько вот таких безделушек, но юноша не очень-то спешил их подобрать.
Теперь нужно было решить новую загадку: кто же мог быть сей юноша?
В таком маленьком городишке, как Дюлафехервар, ничто не остается подолгу втайне. Ночные гуляки всему городу растрезвонили историю со вчерашним незнакомцем; что он заночевал у Петки, а утром купил у него же хорошего скакуна и умчался в сторону Коложвара[31]. Богатства у него несметные. Карманы битком набиты бриллиантами, из которых каждый величиной с кулак. А юноша этот не кто иной как Ласло Вереш, тот самый оборванный, грязный нищий, которому князь накануне пожаловал дворянство. Ну, а остальное не трудно было приплести. Никакой он, разумеется, не бродячий студент. Откуда у студента могут взяться такие сокровища? Разве что украл у кого-нибудь? Так где же? У кого со вчерашнего дня пропали драгоценности? Впрочем, у кого здесь вообще могли быть такие сокровища! Ведь золотом из одного своего кармана парень мог со всеми потрохами купить самого богатого из всех трансильванских владык!
Слух, все больше разрастаясь, передавался из уст в уста, пока наконец люди не пришли к выводу, что был это не иначе как переодетый принц.
Но зачем он был здесь?
Э-э, чего же еще ищут переодетые принцы, как не невесту?
Ну, а коли невесту, то ею могла быть не кто иная, как красавица дочь всемогущего Михая Телеки.
Семейство Телеки организовало самое настоящее следствие и вскоре дозналось, что его высочество принц вчера действительно пытался проникнуть к Телеки. Однако стража не пропустила его во дворец. Вот уж когда досталось на орехи бедному дяде Иштоку. Его тотчас же забили в колодки, а по всем дорогам разослали лазутчиков, чтобы разузнать, где же теперь находится таинственный принц.
Глава X.Агнеш Нессельрот
А Лаци направился в Вену, в надежде, что там, где-нибудь при императорском дворе, он скорее всего встретит Пишту. Ведь если ему самому выпала удача, то наверняка и брат его тоже достиг желаемого.
Путешествовать ему было легко: денег у него было в избытке, на перекладных лошадей хватало. И повсюду, где он ни проезжал, его принимали за знатного барина.
Добравшись до Коложвара, Лаци узнал, что император Леопольд в скором времени сам пожалует в Буду. Из Вены он уже отбыл. Что ни говорите, визит императора — редкостное событие для Венгрии. С тех пор как бедняга Лайош II[32] нашел свою кончину в струях речки Челе, опустел королевский замок в Буде, затихли два города на берегах Дуная.
Осиротел венгерский народ, а вернее, еще худшая выпала ему доля: вместо отца появился отчим в Вене.
Итак, Лаци направился прямиком в Пешт. А здесь уже ждали прибытия императорского двора и готовились встретить его с помпой: по всему городу понастроили триумфальные арки, а на стенах домов и монастырей развевались флаги.
Однако в самом Пеште, нашей нынешней красавице столице, при виде которой начинает радостно биться сердце каждого венгра, в то время было не слишком-то много достопримечательностей.
В период правления Леопольда весь Пешт состоял из нынешнего Внутреннего города. Он окружен был стенами и бастионами, в которых было только трое ворот — Вацские, что в конце нынешней Вацской улицы, Хатванские — там, где в наши дни кончается Хатванская улица, и Кечкеметские — в районе нынешней площади Кальвина.
Многоэтажных домов тогда в Пеште было очень мало. Самым большим и красивым зданием был монастырь ордена пиаристов, другие же многочисленные монастыри едва ли заслуживают упоминания. Нынешнего здания губернской управы тогда не было еще и в помине, а там, где теперь стоят казармы Кароя, был пустырь; весенней порой там разливалась большая лужа, в которой квакали в свое удовольствие лягушки. Приходская церковь стояла к тому времени уже на ее нынешнем месте и горделиво именовалась «Кафедральным собором», а наивные жители Пешта были твердо убеждены, что это красивейшее сооружение в целом мире.
Венгры не любили Леопольда, и если Пешт встречал его с такой помпой, то это объясняется только страстным желанием бургомистра Тамаша Нессельрота отличиться.
Бургомистр был дурным, тщеславным человеком, ненавистным всем горожанам, и, когда в городской ратуше (она стояла на том же месте, что и нынешнее здание магистрата) обсуждался вопрос, как лучше встретить императора, чтобы и высокого гостя удивить, и продемонстрировать радость народа, истратив при этом как можно меньше денег (весь годовой бюджет города равнялся тогда лишь 13340 ренским форинтам), выступил один смелый венгр и дал такой совет:
— Для достижения этих целей я предложил бы повесить его благородие, господина бургомистра, на Вацских воротах, через которые будет въезжать его величество. Так мы убьем сразу трех зайцев: император будет очень удивлен, народ будет радоваться, и обойдется это нам недорого.
Поднялся хохот, а Нессельрот, покраснев как вареный рак, вылетел из зала заседаний.
Однако что для человека, томимого жаждой власти, презрение и насмешки своих сограждан? Ведь он ничего не видит и не слышит; он постоянно купается в лучах воображаемого солнца.
Поэтому Нессельрот устроил такую встречу его величеству, какой ни Пешт, ни Буда не видели со времен торжественного въезда короля Матяша. Ну уж если и после этого приема не последует дождь наград и орденов, стоит ли тогда вообще жить на белом свете?!
И дождь, разумеется, пролился бы. Имя Нессельрота, вне всякого сомнения, значилось в маленькой памятной книжечке его величества, поскольку император остался всем доволен. Однако злодейка судьба, работавшая, как видно, уже тогда на дело революции, была против исполнения столь горячего желания Нессельрота и совершеннейшую преданность бургомистра обратила в невообразимо грубую выходку против императора.
Вы спросите: возможно ли это? Представьте себе, да. Причем орудием судьбы был сам же Нессельрот, Ему было доверено собирать прошения, которые жители города со всех сторон протягивали проезжавшему по улицам королю. И надо же было декоратору в этот самый момент вручить господину Нессельроту счет за установление триумфальных арок и прочих украшений, на общую сумму в две тысячи форинтов, а потерявшему голову бургомистру положить этот счет вместе с прочими прошениями! Разумеется, он сделал это бессознательно, потому что узнал о случившемся лишь две недели спустя, когда вместо ожидаемого ордена придворная канцелярия выслала ему две тысячи форинтов с примечанием, что на сей раз его величество соблаговолил оплатить предъявленный счет, но рекомендует местным властям при последующих визитах императора в Пешт никаких церемоний по этому поводу не устраивать.
Но для нашей истории все это имеет второстепенное значение. Куда важнее для нас то обстоятельство, что у господина бургомистра имелась драгоценность краше всех орденов мира: его дочь.
Агнеш Нессельрот считалась тогда первой девушкой Пешта, превосходившей других и красотой лица, и стройностью стана, и нравственностью. Синие глаза ее выражали смирение и нежность, а всякое движение было полно прелести и обаяния. Но будь она и в десять раз красивее и лучше, хроника все равно умолчала бы о ней, если бы она в день приезда императора не угодила именно на ту из трибун, которая под тяжестью зрителей, собравшихся поглазеть на блистательную процессию, обрушилась, а сидевшие на подмостках гости попадали на острые булыжники мостовой, — кто навзничь, а кто и вниз головой.
Агнеш пришлось бы, по-видимому, разделить общую участь, если бы в последний момент, буквально на лету, перепуганную насмерть девушку не подхватил бы некий красивый молодой человек. Сама Агнеш помнила только, как затрещали и повалились слабые подмостки. А что было дальше, она уже не знала, ибо, вскрикнув, потеряла сознание.
Безжизненная, лежала она в объятиях юноши и не очнулась ни от всеобщего крика, как шквал пронесшегося над морем голов: «Едет! Едет!» — ни от громоподобного: «Виват!» — катившегося над толпой вслед кортежу, ни от цокота копыт четырех сотен лошадей военного кавалерийского эскорта. Глаза девушки так и не открылись.
Ее спаситель, сняв с плеч свой черный ментик, постелил его на землю и попробовал уложить на него девушку. Однако суетящаяся и толкающаяся толпа чуть не растоптала бесчувственную красавицу, и молодому человеку пришлось вновь взять ее на руки И отнести до ближайшего домика, где со своими четырьмя дочерьми ютился бедняк портной.
Янош Бабо, хозяин домика, слыл за великого народного трибуна и ненавистника всякой власти. С такими настроениями он вполне подошел бы и для благородного цеха сапожников.
На счастье, портной Бабо, вместо того чтобы пойти глазеть на приезд императора, остался сидеть дома да сочинять стихи. Видывал он господ и поважнее! Хотя бы Имре Тёкёли. Даже дочерям своим он не позволил пойти посмотреть на церемонию.
И хорошо сделал. По крайней мере девицы сразу же занялись Агнеш: стали брызгать на нее водой, прикладывать мешочки с горячим овсом, пока бедняжка не открыла наконец своих дивных, выразительных глаз.
— Где я? — слабым голосом спросила она.
— Здесь, у добрых людей, — отвечал юноша, стоявший рядом, усталый и взволнованный, в ожидании, когда девушка придет в себя. — Не пугайтесь, ничего страшного не случилось.
— Как я попала сюда? — смущенно и беспокойно спросила она, окидывая взглядом незнакомое помещение.
— Ваша трибуна, барышня, обрушилась. А я рядом, внизу стоял! Я вас и подхватил. Только и всего.
— О господи! Моя тетушка! — испуганно воскликнула девушка. — Тетушка Францка! О боже, теперь я припоминаю. Что же стало с моей бедной тетушкой?
— Не знаю, но думаю, что если не ребра, то нос-то себе она наверняка переломила! Сидели-то вы высоко, — весело отвечал спаситель Агнеш.
Девочка (она и в самом деле была еще только расцветавшим бутоном) разрыдалась, запричитала:
— О моя милая, дорогая тетушка Францка!
— Будьте довольны, барышня, — заметила одна из дочерей портного, хлопотавшая вокруг Агнеш, — что вы сами-то хоть спаслись!
Агнеш же, будто именно от своей тетушки получившая это замечание, спохватилась и чинно протянула ручку своему спасителю.
— Простите, пожалуйста, что в волнении за судьбу моей тетушки я совсем запамятовала о вас, сударь. Спасибо вам за все, что вы сделали для меня; я не забуду этого никогда, а мой папочка постарается отблагодарить вас. О, если бы вы заодно спасли и мою тетушку!
— Я видел только вас, барышня.
— Но ведь она, бедненькая, рядом со мной сидела, — наивно возразила Агнеш.
— Там много народу сидело. Но я, признаюсь, поступил, как путник, который, увидев среди миллионов трав на лугу один тюльпан, протягивает руку именно к нему.
Агнеш только теперь осмотрела своего покровителя с ног до головы и тут же покраснела до корней волос, скромно потупив глаза.
Это было несомненным признаком того, что она нашла юношу слишком красивым для такого рода слов. В устах человека старого они прозвучали бы всего лишь вежливым комплиментом. Произнесенные красивым молодым человеком, они свидетельствовали о явном намерении поухаживать. Такие вещи непозволительно говорить ей, Агнеш Нессельрот, да еще вот так сразу. И девушка строго взглянула на своего рыцаря.
— Что? Вам снова стало хуже? — с совершенно естественным беспокойством спросил тот.
Поделиться книгой: