Помоги проекту - поделись книгой:
И пажи послушно побежали на улицу ловить «первого попавшегося неуча». Дело это, разумеется, нетрудное. Неучей можно было бы найти сколько угодно не только на улицах Дюлафехервара, но и среди советников князя.
Немного погодя в вестибюле дворца послышался сильный шум, будто там завязалась драка.
— Пойди-ка, Михай Бало, посмотри, что там происходит.
Адъютант вышел за дверь и вскоре возвратился с докладом.
— Пажи пытаются затащить сюда какого-то молодого бродягу, ваша светлость, а он наотрез отказывается войти один, без своей собаки. Лягается, дерется, вырывается.
— Так пусть войдет с собакой!
И гофмейстер Михай Бало вновь вышел, чтобы утихомирить расшумевшегося скандалиста. Вскоре Пажи втащили в залу молодого паренька в истрепанной одежде: он был в разорванном студенческом плаще и запыленных башмаках, из которых наружу выглядывали пальцы, хотя одна подметка была крепко-накрепко прикручена шнурком. Что ж поделаешь, и сапожники не шьют вечных башмаков!
— Где вы подцепили этого малого? — спросил красный как рак Габор Лазар, самый пьяный из всех присутствовавших.
— У ворот встретили. Он как раз проходил мимо, когда мы выбежали на улицу. А ведь приказано было: «первого встречного».
Апафи одобрительно кивнул тяжелеющей головой. Глаза его глядели уже сонно, устало.
— Как звать? — спросил он, тяжело отдуваясь.
— Ласло Вереш.
— Кто таков?
— Странник.
— Тощее ремесло! — заметил Бельди.
— Господа, что вам угодно от меня? Я ни в чем не провинился. Я буду жаловаться. Отпустите меня. — И юноша поднял сжатые в кулаки руки, окидывая гневным взором трех княжеских пажей, насильно затащивших его во дворец.
— Несчастный, — шепнул ему один из них, маленький Пал Корниш. — Да знаешь ли ты, перед кем стоишь?
— Ну и что? Да по мне, будь он хоть сам Понтий Пилат.
— Если бы так! Но ведь это — его высочество Михай Апафи, сам великий князь Трансильвании!
Побелел нищий студент как полотно, даже ноги в коленях задрожали. Еще бы! Предстать перед самим князем! Лаци окинул взором большой сводчатый зал, серебряные кубки на столе, пажей в бархатных, расшитых золотом одеждах, потом заметил вдруг портрет на стене, на котором был изображен худощавый мужчина, сидящий за столом, точь-в-точь вот этот, что сидит сейчас во главе стола. Только тот, на портрете, в зеленом бархатном ментике и держит в руках украшенный драгоценными камнями скипетр…
Семинарист как стоял, так и рухнул на колени.
— Встань, сын мой, — приказал князь. — Не бойся ничего: ни один волос не упадет с твоей головы. Налейте ему стакан вина, пусть придет в себя.
Ласковое слово и вино действительно возвратили Лаци смелость.
— Никто здесь не замышляет против тебя ничего дурного, — князь пригласил тебя, сынок, сюда в качестве арбитра.
— Меня? — пролепетал смущенно юноша. — Да разве я осмелюсь?
— Если князь приказывает, надо подчиняться.
Ласло Вереш покорно склонил голову. А белый пес преспокойно улегся перед ним на полу и ободряюще поглядывал своими умными глазами с желтыми надглазьями.
— Изложите ему, господа, существо диспута, — подхватил нить разговора Апафи.
После этого Салициус вкратце пересказал пареньку доводы спорщиков бояр. Пользуясь моментом, Бельди насмешливо шепнул на ухо сидевшему рядом с ним Инцеди:
— Могли бы мы и поумнее заполнить время вместо таких вот чудачеств.
— Хорошо еще, — с улыбкой отвечал тот, — что мы — небольшое государство. Будь мы большим государством, сидели бы сейчас за столом иностранные послы и смеялись бы над нами.
— Может быть, вы и правы, — заметил ученый Бетлен, — только я не считаю это дело смешным. Скорее его высочество выказывает тонкий ум, спрашивая после ученого — мнение человека невежественного. Поверьте мне, господа, есть в этом и своя мудрость и задор.
Бельди презрительно скривил рот.
— Не столько мудрость, сколько дурость.
— А я уверяю вас, что вы ошибаетесь. Вот известны вам, например, жизнь и приключения справедливого халифа Гарун-аль-Рашида? Среди них можно встретить много подобных случаев. А это был великий государь.
— Давно это было, шурин, — заметил Бельди. — Если вообще когда-нибудь было.
— Спокойствие, господа! — раздался голос Апафи. — Выслушаем теперь мнение этого юноши: как же обстоят дела на том свете?
Глава VIII.Вестник с того света
Студент все еще в нерешительности стоял перед всеми этими важными господами.
— Может быть, ты не понял вопроса? — переспросил Апафи.
— Нет, я понял вас, всемилостивейший князь!
— Ну, тогда начинай. Корниш, поднеси-ка ему еще вина для просветления мозгов.
Одетый в бархат паж наполнил и протянул бокал оборванному нищему. Ласло колебался лишь мгновение, в следующий миг ему уже пришли на ум рассказы дядюшки Добоша о загробном мире. Сказка-сказочка, плетись, калачом оборотись!
— Ваше величество, — осмелев, начал Ласло, а его собака весело завиляла хвостом. — Жили-были в двух соседних венгерских селах два попа. Один — католический, а другой — протестантский. Однако это не мешало им быть хорошими друзьями, потому что были они оба заядлыми охотниками. Если религия и разделяла их, зато охота объединяла.
Впрочем, вся-то их дружба в том только и состояла, что они вечно спорили. И самой любимой темой их споров был как раз вопрос, о котором господа дискутировали сегодня за обедом у вашего княжеского величества. Без конца допытывались они друг у друга, что же есть на том свете. И всяк доказывал свое. Оба они обладали богатой фантазией, поэтому каждый по-своему обставил загробный мир. Кальвинист священник утверждал примерно то же самое, что и вы, сударь (он кивнул на Боера), а католический патер говорил, вот как тот господин помоложе. Иной раз эти слуги господни так входили в раж, что в доказательство правоты своей кулаками по столу начинали стучать… Пятнадцать лет кряду длилось это страстное состязание умов, но, разумеется, оно не привело ни к какому результату. Однажды патер зарезал свинью и устроил по этому поводу пир. Среди гостей был и его друг-кальвинист, с которым они, разумеется, и на сей раз затеяли диспут о потустороннем мире. Однако хозяин вскоре заметил, что гости, уже наизусть знавшие все их аргументы, начинают скучать. Поэтому он решил прервать спор и предложил:
— Canis mater![28]Хватит нам с тобой спорить. Когда-нибудь ужо и я узнаю, как там дела обстоят. Вот только угожу на тот свет!
— Поклянись, — воскликнул взволнованно протестантский священник, — что если ты умрешь раньше меня, то придешь и расскажешь мне, кто из нас был прав.
— Коли и ты мне, Мишка (так звали кальвиниста), то же самое пообещаешь, я согласен.
— Клянусь моим священническим обетом, что я явлюсь к тебе после смерти.
— И я клянусь. Вот тебе моя рука. Приду и скажу тебе всю правду.
Гости улыбались, глядя, с какой серьезностью дают друг другу такое необычное обещание спорщики, и говорили:
— Эх, святые отцы, до смерти пока далеко. Поживем еще немножко на этом свете! Выпьем да повеселимся!
И гости веселились часов этак до десяти вечера. А затем навеселе, со смехом и гомоном, разошлись пешком, или — смотря кто где жил — разъехались, кто на телегах, кто в санях, по домам.
Кальвинистский поп уезжал последним. Уже усаживаясь в сани, он крикнул хозяину:
— Не забыл обещания?
— Нет, не забыл!
Патер проводил взглядом своего последнего гостя, выезжавшего за ворота, вернулся с крыльца в дом, сотворил вечернюю молитву, да и отошел ко сну.
Не успел он и часа проспать, слышит: кто-то стучит в окно. У святого отца руки-ноги захолодели. Между тем его и прежде нередко будили в ночь-полночь. Над дверью у него висели на гвозде ключи от кладбищенской калитки. В этот миг гвоздь сам по себе выпал вдруг из стены, а ключи, таинственно зазвенев, покатились прямо к окну.
— Кто там? — вскочил патер с кровати и сунул ноги в ночные туфли.
— Это я, Мишка! — послышался за окном знакомый голос.
Святой отец подошел к окну, отодвинул занавеску. За окном стоял кальвинистский поп.
— Вернулся? Что случилось-то?
— Умер я, — отвечал гость глухим, плачущим голосом, — и вот пришел тебе сказать, что на том свете все иначе: не так, как ты говорил, и не так, как я думал. Аминь!
Патер уже и рот раскрыл, чтобы сказать: «Не болтай чепуху, Мишка!» — но слова эти замерли у него на устах: стоявший под окном человек исчез вдруг, как дух бесплотный. Ни снег не захрустел у него под ногами, ни следов на снегу не было видно. Между тем на небе сияла полная луна. Петухи пропели полночь. Патер, не попадая зубом на зуб, залез под пуховое одеяло, а к утру у него началась лихорадка. Еще хуже ему стало, когда поутру экономка пришла с известием:
— Святой отец, беда стряслась…
— Что такое?
— Кальвинистский-то священник, как вчера вечером от вас домой поехали, в горах вместе с санями в пропасть сорвались. И он и кучер — оба насмерть убились, ой, как страшно померли…
— Так вот я думаю, ваше княжеское величество, — закончил свой рассказ студент, — что ежели правду сказал вестник с того света, так ни один из спорящих господ не прав.
— Твоя правда, — воскликнул Апафи. — История очень хороша и поучительна. Я доволен!
Понравился рассказ и прочим важным господам.
— Умный малый, — заметил со смехом Криштоф Боер. — Победил нас. Я сдаюсь.
— Одним словом, не видать вам, господа, сабли.
— Да, в самом деле! Кто же получит княжеский подарок?
— Бог мой! Да кто же еще, как не юноша? — воскликнул князь.
— Как видно, не столько сказка понравилась Апафи, — иронизировал вполголоса Бельди, — сколько титул «ваше величество», которым молодой человек пощекотал его слух.
— Нет, не скажи, сказка была хороша и к месту, — возразил его сосед Инцеди.
— Вот-вот, — вмешался в их разговор придворный шут. — Мальчишка сказал то же самое, что и ученый. Ученого высмеяли, а невежду похвалили. Таков уж свет!
— Будьте свидетелями, господа! — поднял голос Апафи. — Я пообещал саблю тому из спорщиков, кто окажется прав. Ни один из вас не был прав, как доказал этот юноша. А поскольку его правда, пусть и сабля его будет. Бери, парень!
— Ваше величество, — скромно заметил студент, — как же посмею я повязать такую саблю на эти вот тряпки?
Апафи рассмеялся. В самом деле, на парня жалко было смотреть. Князь подозвал своего секретаря.
— Возьмите его с собой и оденьте как следует.
Словом, когда студент вернулся в зал, узнать его было нелегко: на нем был красивый серый доломан, зеленые шаровары, на ногах — сафьяновые сапоги, в руке — серая барашковая папаха с синим околышем. Комендант дворца собрал этот костюм из одеяний княжеской свиты разных времен. Новое платье было к лицу юноше.
— Ну, а теперь держи и саблю, — сказал ему княжеский паж Корниш.
— Все равно и теперь я не смогу носить вашу саблю, ваше величество.
— Это почему же? — спросил Апафи, заметно сердясь.
— Да потому, что сабля положена только дворянам. А я — простолюдин.
В зале поднялся невообразимый хохот, и сам князь смеялся до слез.
— Ей-богу, в жизни не доводилось мне иметь дело с таким хитрецом. Ты, наверное, армянин? Нет, ты уж лучше не отрицай, уж пусть я умру в уверенности, что ты армянин. Этот, господа, не растеряется! А где господин Налаци? Поди-ка, сударь, в канцелярию и, так уж и быть, выпиши ему дворянскую грамоту. Художник сейчас на половине княгинюшки, расписывает какой-то буфет. Позовите и его, я велю намалевать для парня дворянский герб.
Художника и в самом деле разыскали у княгини. Звали его Габор Габча. Это был долговязый малый с такой плутовской рожей, что из него наверняка получился бы мастер по подделке бумажных денег, будь в то время бумажные деньги уже в ходу.
— Звать изволили, ваша милость?
— Над чем работаешь?
— Цветы амаранта рисовал для ее высочества.
— Прервись на часок…
— Не смею, потому как великая княгиня…
— Княгиня, княгиня… Государственные дела прежде всего. Герб будешь сейчас рисовать.
— И что же мне изобразить на этом самом гербе?
— По зеленому полю фигуру усталого путника.
— Великий князь, усталость нарисовать невозможно.
— Невозможно? Гм! И в самом деле — невозможно. Просто человек получится. А усталый — нет. Ну, хорошо, тогда пусть выполняет эту задачу не герб, а фамилия… Как тебя зовут, юноша?
Поделиться книгой: