Пустыня в цвету

Когда отец рассказал ему всю историю, у Майкла сразу побагровели уши и вытянулось лицо.

– Ты ведь его знаешь лучше нас, – сказал в завершение сэр Лоренс. – Что ты об этом думаешь?

– Как мне ни грустно, но я не удивлюсь, если это правда. И для него в таком поступке, пожалуй, нет ничего противоестественного. Однако никто этого не поймет. Чудовищная история, папа, тем более что в нее замешана Динни!

– Прежде чем терзаться, давай-ка выясним, правда ли все это. Ты можешь у него спросить?

– Когда-то мог, и без труда.

Сэр Лоренс кивнул:

– Знаю, но ведь все это было так давно…

На лице Майкла мелькнула улыбка.

– А я так и не мог решить, знаешь ты об этой истории или нет, хоть и подозревал, что знаешь. Я почти не видел Уилфрида с тех пор, как он уехал на Восток. И все же я бы решился… – Он помолчал, потом добавил: – Если это правда, он, несомненно, рассказал Динни. Не мог же он скрыть такую вещь, собираясь на ней жениться!

Сэр Лоренс пожал плечами:

– Если он трус, почему бы ему не струсить и тут?

– Уилфрид один из самых сложных, противоречивых и непонятных людей на всем белом свете. Нельзя судить его по законам, которые управляют другими людьми. Но если он и рассказал Динни, она ни за что нам этого не скажет.

Отец и сын молча поглядели друг на друга.

– Имей в виду, – продолжал Майкл, – в нем есть нечто героическое. Только проявляется оно не там, где надо. Потому-то он и поэт.

Сэр Лоренс стал пощипывать бровь – обычный признак того, что он принял какое-то решение.

– Ничего не попишешь – надо действовать, люди все равно поднимут шум. Меня не очень волнует, что будет с Дезертом.

– А меня очень, – сказал Майкл.

– Я думаю о Динни.

– И я тоже. Но ты и тут имей в виду, папа: Динни сама будет решать свою судьбу; не надейся, что нам удастся ее отговорить.

– Это одна из самых неприятных историй, с какими мне приходилось сталкиваться, – задумчиво произнес сэр Лоренс. – Ну так как же, мальчик, кто с ним поговорит: ты или я?

– Придется, видно, мне, – вздохнул Майкл.

– А он скажет тебе правду?

– Да. Оставайся ужинать.

Сэр Лоренс покачал головой.

– Не решаюсь смотреть в глаза Флер, раз мы это от нее скрываем. Разумеется, пока ты с ним не поговоришь, никто не должен ничего знать, даже она.

– Понятно. Динни еще у вас?

– Уехала в Кондафорд.

– А что скажут ее родные? – И Майкл тихонько свистнул.

Ее родные! Мысль о них не оставляла его во время ужина, за которым Флер обсуждала будущность Кита. Ей хотелось, чтобы сын учился в Харроу, потому что Майкл и его отец учились в Винчестере. Мальчика записали в обе школы, и теперь надо было решить, куда он пойдет.

– Все родные твоей матери кончали Харроу, – говорила Флер. – Винчестер, по-моему, уж слишком кичливая и чинная школа. О ее выпускниках никогда даже газеты не сплетничают. Если бы ты не кончил Винчестера, ты бы давно стал любимчиком прессы.

– А ты хочешь, чтобы о Ките сплетничали в газетах?

– Ну да, по-хорошему, как о дяде Хилери. Ты ведь знаешь, что я предпочитаю твою родню по материнской линии, – Черрелов, хотя твой отец тоже очень милый.

– А я как раз думал о том, что Черрелы слишком упрямы и прямолинейны. Военная косточка.

– Это верно, но у каждого из них есть свои чудачества, и к тому же у них вид настоящих джентльменов.

– Мне кажется, ты хочешь послать Кита в Харроу только потому, что эта школа славится игрой в крикет.

Флер гордо вскинула голову.

– А если даже и так? Я послала бы его в Итон, только это уж слишком претенциозно; к тому же я терпеть не могу их бледно-голубую форму.

– Конечно, я пристрастен к моей школе, поэтому решай сама. Во всяком случае, школа, которая воспитала такого человека, как дядя Адриан, мне тоже подходит.

– Дядю Адриана не могла бы воспитать никакая школа, – сказала Флер. – Он пришел к нам прямо из палеолита. Но Черрелы – самая древняя ветвь в роду у Кита, и я хочу вывести в нем их породу, как сказал бы Джек Маскем. Кстати, я встретила его на свадьбе Клер, и он приглашал нас приехать к нему в Ройстон поглядеть его конный завод. Мне было бы интересно туда съездить. Джек выглядит как реклама охотничьего костюма; всегда очень элегантная обувь, при этом – удивительное умение сохранять непроницаемый вид.

Майкл кивнул.

– Джек – монета такой превосходной чеканки, что она почти перестала быть монетой.

– Напрасно ты так думаешь. Металла там еще сколько угодно.

– «Соль нации»… Никак не могу решить: в похвалу это говорится или в осуждение. Черрелы – лучшие представители своей касты, они не так чопорны, как Джек; но и глядя на них, я всегда чувствую, как много есть еще на свете такого, что им не снилось и во сне.

– Ну, дорогой, ведь не всякий может похвастаться христианским всепрощением!

Майкл бросил на нее пристальный взгляд. Но потом подавил желание сказать колкость и спокойно продолжал:

– Да, мне трудно сказать, где предел терпимости и сострадания.

– Вот тут мы куда умнее вас, мужчин. Мы ждем, чтобы предел обозначился сам собой; и полагаемся на свою выдержку. А бедняжки мужчины на это не способны. К счастью, в тебе есть что-то женственное. Поцелуй меня. Осторожно, Кокер иногда бросается. Значит, решено: Кит поступает в Харроу.

– Если к тому времени еще будут существовать такие школы, как Харроу.

– Не говори глупостей. Наши школы – вещь куда более вечная, чем любое созвездие. Вспомни, как они процветали во время войны.

– Во время будущей войны они процветать не будут.

– Значит, этой войны быть не должно.

– Если во главе страны стоит «соль нации», войны не избежать.

– Дорогой, неужели ты всерьез веришь во всю эту чепуху насчет наших моральных обязательств и прочего? Мы просто боялись, что Германия нас обскачет.

Майкл взъерошил волосы.

– Да, это прекрасно подтверждает мои слова насчет «соли нации», которой и не снилось многое из того, что творится на свете. И доказывает, что она может выйти с честью далеко не из всякого положения.

Флер зевнула:

– Знаешь, Майкл, нам давно пора купить новый обеденный сервиз.

Глава десятая

После ужина Майкл вышел из дома, не сказав, куда идет. С тех пор как умер тесть и он узнал о Флер и Джоне Форсайте, отношения Майкла с женой оставались как будто прежними; однако в них произошла небольшая, но разительная перемена – Майкл перестал быть подневольным человеком в собственном доме. О том, что случилось почти четыре года назад, не было сказано ни слова: с тех пор у него ни разу не возникало сомнений в верности жены; измена была задушена и погребена. Но хотя внешне Майкл ничуть не изменился, внутренне он стал чувствовать себя более независимо, и Флер это знала. Насчет Уилфрида отец предупреждал его зря. Он все равно ничего бы не сказал Флер. И не потому, что боялся, как бы она не проболталась, – она была не из болтливых, – просто Майкл подсознательно чувствовал, что в таком деле Флер ему не помощник.

Майкл пошел пешком. «Уилфрид влюблен, – думал он, – значит, к десяти он будет дома, разве что на него нашло вдохновение; однако нельзя же писать стихи в такой сутолоке, на улице или в клубе, всякое вдохновение может иссякнуть!» Он пересек Пэл-Мэл и окунулся в лабиринт узеньких улочек, – прибежище холостяков, а потом вышел на Пикадилли, где еще царило затишье перед бурей, которая разразится тут во время театрального разъезда. Пройдя переулком, заселенным ангелами-хранителями мужчин – портными, букмекерами и ростовщиками, – Майкл свернул на Корк-стрит. Когда он остановился возле памятного ему дома, было ровно десять часов. Напротив помещалась картинная галерея, где он впервые увидел Флер, и у него чуть не закружилась голова от охвативших его воспоминаний. Целых три года, пока его друг не воспылал вдруг этой нелепой страстью к Флер, которая испортила их отношения, Майкл был fidus Achates[13] Уилфрида. «Ну прямо Давид и Ионафан!»[14] – подумал он, поднимаясь по лестнице, и на сердце у него стало, как прежде, тепло.

Монашеский лик Стака просиял, когда он отворил Майклу дверь.

– Мистер Монт? Приятно вас видеть, сэр.

– Как поживаете, Стак?

– Малость постарел, а в общем, спасибо, держусь. Мистер Дезерт дома.

Майкл вошел и положил шляпу.

Лежавший на диване Уилфрид сразу сел. На нем был темный халат.

– Кого я вижу!

– Как живешь?

– Стак! Дайте нам чего-нибудь выпить!

– Поздравляю тебя, старина.

– Знаешь, а ведь я первый раз увидел ее у тебя на свадьбе.

– Да, почти десять лет назад. Тебе достался цвет нашей семьи, Уилфрид; мы все влюблены в Динни.

– Поверь, я все это отлично знаю, но не хочу о ней говорить.

– Есть новые стихи?

– Да, завтра сдаю в печать книжку, тому же издателю. А ты помнишь первую?

– А как же! Единственное, на чем мне удалось нажиться.

– Эта лучше. Там есть настоящая поэма.

Вошел Стак, неся поднос с напитками.

– Наливай себе, Майкл.

Майкл налил немного коньяку и чуть-чуть разбавил его водой. Потом закурил и сел.

– Когда же свадьба?

– Зарегистрируемся, и как можно скорее.

– Ах так? Ну, а потом?

– Динни хочет показать мне Англию. Пока светит солнце, мы, наверно, будем где-нибудь тут.

– И снова в Сирию?

Дезерт поерзал на мягком диване.

– Еще не знаю, может быть, двинемся куда-нибудь дальше, – пусть решает она.

Майкл поглядел себе под ноги, на персидский ковер упал пепел.

– Послушай… – начал он.

– Что?

– Ты знаешь такого типа, Телфорда Юла?

– Понаслышке; он, кажется, что-то пишет.

– Только что вернулся не то из Аравии, не то из Судана и привез оттуда один анекдот… – Не поднимая глаз, он почувствовал, что Уилфрид выпрямился. – Он касается тебя; история странная и для тебя неприятная. Юл считает, что ты должен об этом знать.

– Ну?

Майкл невольно вздохнул.

– Короче говоря, дело такое: бедуины говорят, будто ты перешел в мусульманство под дулом пистолета. Эту историю рассказали Юлу в Аравии, а потом и в Ливийской пустыне, назвав имя шейха, место в Дарфуре и твою фамилию. – Все еще не поднимая глаз, он чувствовал, что Уилфрид смотрит на него в упор и что у него самого выступил на лбу пот.

– Ну?

– Юл хочет, чтобы ты знал, поэтому он сегодня рассказал все это в клубе моему отцу, а отец передал мне. Я пообещал, что зайду к тебе. Ты уж меня прости.

Молчание. Майкл поднял голову. Какое удивительное лицо – прекрасное, страдальческое!

– Нечего извиняться; все это правда.