Лестница

Надо возвращаться в поселок. Он обещал Лильке вернуться как можно раньше: должны привезти товар, а он единственный на весь магазин грузчик. Лилька распилит его на несколько частей, если он не успеет вернуться вовремя. И будет целую неделю пилить, пока не представится какой- нибудь другой случай. А он всю неделю будет пить — и от тоски, и от безысходности.

Тепляков сунул руку в боковой карман куртки, где лежал кошелек — кошелек был на месте, но чего-то не хватало. Обшарив другие карманы, он понял, что забыл паспорт на столе матери Сашки Яловичева. Не дай бог, уйдет, потом ищи-свищи, куда его засунули.

И Тепляков кинулся назад. Но еще издали увидел, что знакомая женщина, прикрывшись зонтиком, идет ему навстречу.

— Юра! Вы забыли свой паспорт! — произнесла она, протягивая ему книжицу с двуглавым орлом.

Тепляков остановился перед нею в нерешительности: ему все еще казалось, что он не сказал этой женщине самое главное о ее сыне. Да и о себе самом. Они расстанутся, и она будет думать о нем плохо, то есть что он не только был плохим командиром взвода, но и подлым человеком, спрятавшимся за спину ее сына. Но что он мог добавить в свое оправдание? И надо ли добавлять? Тем более что и сам не знает доподлинно, все ли в те страшные мгновения делал правильно: все произошло так неожиданно, времени на раздумья не оставалось ни секунды, да и все, чему его учили в училище, а затем в горнострелковой бригаде, настолько прочно врезалось в его память, в его мышцы, что действовал он автоматически, как, впрочем, и солдаты его взвода, так что тут и думать было не о чем.

— Что же вы? Берите! — Женщина все еще держала паспорт в вытянутой руке.

Тепляков, тряхнув головой, взял документ, сунул в боковой карман куртки, поблагодарил. Можно было бы и уходить, но женщина продолжала стоять и будто чего-то ждать.

— А вы, Юра, живете в поселке Ракитное? — спросила она.

— Да, в Ракитном, — торопливо ответил он. — Я там временно. прописан. у одних знакомых.

— А ваши родители?

— Их нет. Авиакатастрофа. Я тогда в училище учился. на втором курсе, — уточнил он. — Здесь, за рекой, у нас была квартира. служебная. — И он повел рукой в сторону реки, на противоположном берегу которой когда-то располагался военный городок. — Ну, а когда это случилось, квартиру забрали, так что. вот так, — закончил он, и только сейчас со всей остротой понял свое незавидное положение.

— Я работу уже закончила на сегодня: у нас до двух. После двух — вторая смена, — заговорила женщина. — Пойдемте, Юра, ко мне: пообедаем. А потом поедете в Ракитное. Туда автобус в пять уходит. Вы, наверное, знаете.

— Да, знаю, но мне обязательно надо туда попасть раньше. К четырем.

— На чем же вы поедите?

— На попутке.

— И все-таки, Юра, пойдем ко мне, — повторила женщина, дотрагиваясь до руки Теплякова. — А потом я вам устрою транспорт. Сосед мой как раз собирался на дачу. Если не передумал, он вас отвезет. Это рядом с Ракитным. Соглашайтесь! Право, я. — женщина замялась на мгновение, а потом закончила решительно: — Вы для меня, Юра, не чужой человек. Вы до последнего были рядом с моим сыном. Уж не откажите.

Было ужасно неловко идти по улицам рядом с матерью Сашки Яловичева, будто все встречные знали, кто он такой, и при этом набрался наглости идти в дом человека, погибшего по его вине, потом сидеть за столом, есть, а две сестры Сашки будут смотреть на него как на убийцу их брата. И надо будет снова оправдываться, оправдываться, оправдываться. Но и отказать страдающим глазам матери Сашки Яловичева Тепляков не мог. И он снова вспомнил белую картонку на груди этой женщине с ее фамилией-именем-отчеством и маленькой фотографией. Как же это он, прочитав все, что там было написано, не сообразил, что перед ним не кто иной, как Сашкина мать? Ведь он же знал, что Сашка из этого города, что у него есть две сестры, и обе моложе Сашки. Можно было бы сказать, что они земляки, если бы Тепляков родился здесь, а не совсем в другом месте — в военном гарнизоне рядом с каким-то занюханным поселком на самом краю земли. Это потом отца, дослужившегося до звания подполковника, перевели в этот город на штабную работу, но именно в этом городе прошли детство и юность Юрки Теплякова, отсюда он ушел в училище, сюда и вернулся, на что-то надеясь, забыв, что здесь может встретиться с Сашкиной матерью и его сестрами.

И вот встретился. И идет к ним домой, мучительно стараясь вспомнить, как зовут эту женщину — из головы вон, хоть тресни.

Дому, к которому они подошли, было не менее полувека. Построенный из красного кирпича он выглядел бы вполне прилично, если бы не проржавевшие крохотные балконы, обветшавшие двери подъездов, обшарпанные стены лестничных маршей. Только кое-где деревянные окна заменены на безукоризненно белый пластик, да стальные двери квартир, обтянутые дерматином, смотрелись почти новыми, как заплатки на старом замызганном пальто, прикрывающем тело бомжа.

Они поднялись на четвертый этаж, подошли к двери, на которой висел почтовый ящик. Сперва женщина заглянула в ящик — он был пуст. Вздохнув, она достала из сумочки ключ, открыла дверь и, пропуская Теплякова вперед, пояснила:

— Девочек нет дома. Младшая, Маша, в школе; старшая, Даша, учится в медучилище.

Квартира, как и ожидал Тепляков, была крохотной, и поэтому все необходимые в быту предметы обстановки в ней казались больших размеров, чем были на самом деле, оставляя незанятыми лишь узкие проходы и лоскуты стен, оклеенных поблекшими обоями.

— Вот здесь мы и живем, — произнесла женщина извиняющимся голосом. Повесив на крючок куртку и зонтик, а затем, сняв — нога об ногу — туфли, она всунула ноги в домашние тапочки, продолжила: — А вот эта комната, — показала она на дверь, обитую дерматином, — была Сашиной. — И добавила как о чем-то само собой разумеющемся: — Теперь там девочки.

Тепляков столбом торчал возле двери и ждал, пока хозяйка освободит место, где можно было бы разуться: армейские ботинки, которые он по осени предпочитал всякой другой обуви, нога об ногу не снимешь, а здесь даже согнуться можно было лишь одному человеку.

Хозяйка убрала свои туфли в ящик, достала оттуда же почти новые тапочки, глянула снизу вверх на Теплякова и сообщила с виноватой улыбкой:

— Вот, от Саши остались. Вы уж извините, Юра.

— Да за что же вам извиняться-то. Татьяна Андреевна? — воскликнул Тепляков взволнованно, вдруг вспомнив, как зовут мать Сашки Яловичева. — Это не вам надо извиняться, а. — Он мотнул головой и не стал уточнять, кто должен извиняться в таких случаях.

— Да-да! Конечно! Я понимаю, Юра! Я все понимаю. — И тут же, как бы отсекая прошлое: — Вы пока тут, а я пойду на кухню, приготовлю. — И, показав на дверь: — Здесь ванна и туалет. Можете помыть руки. Синее полотенце — для рук.

Глава 3

Они сидели на кухне за небольшим столом, который качался при каждом движении, а его пластиковая поверхность была истерта во многих местах от долгого пользования, лишившись незамысловатого орнамента. Точно такой же стол, буфет, колонка, настенный шкафчик и две табуретки — чехословацкий кухонный гарнитур, купленный по талону после почти годичного ожидания своей очереди, — стояли когда-то и в квартире, которую занимала семья подполковника Теплякова. Сколько лет миновало с тех пор, воспоминания о погибших родителях давно притупились в сознании Теплякова-младшего, но вот он увидел этот стол — и в груди его что-то сжалось, остановив дыхание.

— Что с вами, Юра? — всполошилась Татьяна Андреевна. — На вас лица нет.

— Нет-нет! Ничего! Все нормально! — поспешил он успокоить хозяйку и, лишь усевшись за стол, пояснил: — Точно такой же гарнитур был и в нашей квартире.

Теплая ладонь легла на его руку.

— Хотите выпить, Юра? У меня есть водка. Я с вами тоже выпью, чтобы. по русскому обычаю. — Голос ее пресекся, губы дрогнули в виноватой улыбке.

— Да-да! — торопливо согласился Тепляков, принял из рук хозяйки початую бутылку, разлил по рюмкам, встал.

Татьяна Андреевна встала тоже.

Выпили молча и сели.

Крупные капли дождя горохом били в жестяной подоконник.

Тепляков смотрел в лицо хозяйки, испещренное ранними морщинами, и не мог найти ни единого слова, чтобы утешить ее горе, а что надо утешать, он был уверен, потому что чувствовал себя все более виноватым в гибели ее сына.

— Что вы на меня так смотрите, Юра? — спросила она, подкладывая ему из сковороды жареной картошки. — Не нравлюсь?

— Что вы? — испугался он, не поняв ее вопроса, и отложил вилку. — Совсем наоборот. Вы такая. Понимаете, вот так же. за таким же столом. когда я еще учился в школе, сидела моя мама. И все жалела, что я у них единственный сын. А они. — голос его снова пресекся, но он, сделав над собой усилие, все-таки договорил: — И они у меня были. единственными. На всем свете.

— Да-да, я вас очень хорошо понимаю, Юра, — поспешила с ответом Татьяна Андреевна. — Очень хорошо понимаю. И если вы. и если ты. Можно я так буду к тебе обращаться?

Тепляков покивал головой, и она тоже покивала, а затем продолжила:

— Так вот, если ты будешь бывать в городе, заходи к нам. Заходи без всяких церемоний. Попросту. Все-таки ты там был с моим сыном. — и улыбнулась ему виноватой улыбкой.

Некоторое время они ели молча. Где-то в глубине квартиры прокуковала кукушка, и Тепляков с тревогой глянул на свои часы: они показывали десять минут четвертого.

Татьяна Андреевна предупредила его вопрос:

— Сосед обещал зайти за тобой минут через пятнадцать- двадцать. А вам ехать-то — всего ничего. Успеете. Ты ешь,

Юрочка, ешь! Не волнуйся. Иван Савич человек обязательный.

— Спасибо, Татьяна Андреевна. Я уже наелся. Давно не ел так вкусно, — поблагодарил Тепляков, откладывая вилку.

— Если хочешь, выпей еще, — предложила она. — А то стоит и стоит, а пить некому. Я лишь иногда, как вот сейчас.

— Нет, спасибо. Больше не хочу, — отказался Тепляков, хотя в других условиях он прикончил бы всю бутылку. И глазом бы не моргнул. Но здесь почему-то было стыдно показывать свою распущенность, к которой он уже начинал привыкать, хотя иногда и понимал, что зря губит себя, так ничего и не добившись в этой жизни.

— Ну, коли у нас есть еще немного времени, то, если тебе не трудно, Юрочка, расскажи мне, как у вас там, в Дагестане, все это случилось? — попросила Татьяна Андреевна. — И можно ли было что-то сделать, чтобы избежать. чтобы избежать всего этого? — добавила она. — Я понимаю, что и тебе тяжело вспоминать, да и мне нелегко слушать, но вот в бумаге, которую дали мне в военкомате, написано: «Пал смертью героя». И медаль мне вручили там же, а я по ночам, бывает, все представляю себе и представляю, как он бежит куда-то, а потом вдруг начинает падать. — и Татьяна Андреевна судорожно всхлипнула, но глаза ее остались сухими. — Ты, Юра, не бойся: я уже почти свыклась с гибелью Саши, так что можешь рассказывать, потому что. Вот будут у меня внуки, и будут они спрашивать, как погиб их дядя, а я ничего определенного сказать им не смогу.

И Тепляков, будто увидев воочию все, что тогда произошло, но как бы со стороны, стал рассказывать, приводя даже такие подробности, которые, по здравому рассуждению, рассказывать матери погибшего сына было не обязательно. И даже не нужно.

— Маршрут движения моего взвода был разработан в штабе оперативной группы, — начал Тепляков, постепенно погружаясь в прошлое. — Мы ни на метр не отступили от этого маршрута, ни на минуту не отступили от графика движения. При этом шли при полном радиомолчании. А в результате взвод попал под прицельный огонь и потерял почти половину состава убитыми и ранеными. Нас будто целенаправленно вели в засаду.

Он махнул рукой и полез в карман за сигаретами. Но, достав помятую пачку, тупо посмотрел на нее и снова убрал в карман.

— Да ты кури, Юра! Кури! — воскликнула Татьяна Андреевна. — Мой муж тоже курил, когда очень нервничал.

И Тепляков закурил. Несколько раз жадно втянул в себя дым. Пальцы его дрожали. Затем продолжил, с трудом подбирая слова:

— Мы. когда выходили на задание. ротный мой, капитан Горстков, посоветовал мне разбить взвод на три группы. Первая, как обычно, дозор. В ней всего три человека во главе с младшим сержантом Мережко. Человек он опытный, контрактник. Потом основная группа под моей командой. А за нами, на расстоянии примерно в пятьсот метров, группа из одиннадцати человек под командой помкомвзвода сержанта Кубичкина. Так, на всякий случай. Вышли рано утром, еще было темно. Дорога знакомая. Когда развиднелось, мы уже были на хребте и двигались к ущелью. Вот тогда меня и вызвали по рации. Мол, как вы там, все ли у вас в порядке? Я говорю, что да, пока все тихо. Думал, что нас хотят вернуть. Мало ли что, всякое бывает. А мне говорят: топайте, мол, дальше, не теряйте бдительность. Вот, собственно, и весь разговор. Даже непонятно, зачем понадобился этот вызов. Ну вот, через два часа вышли к ущелью. Сделали остановку. Перекусили, попили воды. Я в бинокль исследовал каждый кустик и каждый камень на той стороне ущелья, но ничего подозрительного не обнаружил. И другие смотрели — то же самое. А у нас задача: перебраться на ту сторону, занять круговую оборону на господствующей высоте и ждать приказа. Предполагалось, что боевики, когда их прижмут, будут отходить в горы по этому ущелью. Да, так вот, хребет этот, по которому мы шли, обрывается круто вниз. Внизу речка. Так себе речушка: с валуна на валун — ног не замочишь. Это если в нормальную погоду. А если дожди или таяние снега, образуется такой мощный поток, что перебраться через него — и думать нечего. Потоки эти и прорыли ущелье. Обвалы там случаются, осыпи образуются. А на этих осыпях ни кустика, ни деревца, — все как на ладони. По осыпи мы и стали спускаться. Впереди головной дозор, мы, немного погодя, вслед за ним. Мне бы подождать замыкающую группу, оставить ее на хребте, проинструктировать. — Тепляков мотнул головой, точно отгоняя надоедливую муху. — Но я оглянулся — они вроде бы близко — метров двести осталось, в случае чего, прикроют — не впервой. В этом и была моя ошибка. Только в этом. Потому что. А-а, что теперь! Назад не вернешь.

Татьяна Андреевна налила в его рюмку водки, в свою плеснула тоже, подвинула поближе к Теплякову салат из свежих огурцов и помидоров. Но Тепляков, сделав пару глубоких затяжек дымом, до рюмки не дотронулся и заговорил, с ожесточением выдавливая из себя безжалостные слова:

— Да, так вот. Стали мы спускаться по осыпи. Дело это не хитрое, но сноровки все-таки требует. Первые идут — вроде ничего. А те, что следом, ступают как бы на потревоженный слой. И слой этот начинает ползти. Приходится расходиться по сторонам, чтобы меньше тревожить осыпь. Тут-то все и началось. С противоположной стороны ударили из РПГ. Из гранатометов, то есть. А когда граната взрывается на осыпи, то каждый камешек становится осколком. А еще пыль. И осыпь начинает ползти еще быстрее. Да так, что не знаешь, в какую сторону кидаться. А с той стороны садят и садят из пулеметов. Ну, мы, кто успел, кого не ранило, рванули к правому краю осыпи. Там выступы скал не так зализаны обвалами, как на левой стороне. Там можно укрыться. Ваш Саша со вторым номером замыкали цепь. Им удалось занять более-менее хорошую позицию и открыть огонь. И все равно — бандиты располагались выше нас метров на сорок-пятьдесят на той стороне. И надежда у нас оставалась только на замыкающую группу. Но им ведь еще надо разобраться, что происходит. Занять позиции. Короче говоря, нам оставалось продержаться хотя бы минут десять.

Тепляков замолчал и впервые за время рассказа посмотрел на Татьяну Андреевну. Она сидела напротив, подперев голову рукой, и с таким напряжением смотрела на него неподвижным взором, что ему стало страшно: показалось, что она или в обмороке или в состоянии ступора.

Но Татьяна Андреевна оторвала голову от ладони, глаза ее ожили, и она произнесла голосом, в котором Тепляков услыхал рвущееся из нее чувство сострадания и жалости:

— Боже мой! Я представляю, как вам было страшно! Милые вы мои.

Но Тепляков движением руки отмел ее сострадание и жалость.

— Понимаете, страха не было. У меня, по крайней мере. Злость — да, злость была. Ну и. — как бы это вам объяснить? — не сдаваться же! Об этом и речи быть не могло. А боевики на той стороне уже и не скрывались. Они перебегали с места на место, выбирали более удобные позиции. Их там и было-то совсем немного. В других условиях. Но горы есть горы. Тут не количество важно, а позиция. А ваш сын хорошо стрелял. Он у нас в роте был лучшим пулеметчиком. И с той стороны весь огонь сосредоточился на нем. За эти две-три минуты мы успели перетащить в укрытие раненых. А потом. потом Саша вдруг перестал стрелять. Я подумал: патроны кончились. А на самом деле. Но об этом я узнал позже. Да и меня как раз в это время зацепило и малость оглушило, так что я даже соображать как следует не мог. И в глазах у меня все плыло, и ноги не держали. Правда, длилось это состояние недолго. К тому же, на наше счастье, — на счастье тех, кто еще был жив, — с хребта открыли огонь ребята из отделения сержанта Кубичкина. Это нас и спасло. А Сашу… Сашу снял снайпер.

И Тепляков, взяв рюмку с водкой, повертел ее в пальцах и опрокинул в рот. Рассказывать больше было не о чем. Все остальное уже не имело никакого значения. Потому что почти половина взвода лежала на осыпи, многих каменный поток унес вниз, и позы их говорили о том, что в помощи они уже не нуждаются. Рассказывать о том, как удалось связаться со штабом, как прилетели «вертушки» и накрыли огнем противоположный хребет, как высадили десант, как подбирали убитых и раненых, — рассказывать об этом не имело смысла матери Сашки Яловичева, для которой все закончилось с последними выстрелами ее сына.

Самое обидное и необъяснимое ожидало Теплякова потом, когда военная прокуратура разбирала случившееся: в штабе наотрез отказались от вызова по рации, но и провокацию со стороны боевиков опровергнуть не смогли. И он, Юрка Тепляков, взорвался. Что он тогда, во время суда над собой, кричал в запальчивости, в чем обвинял командира опергруппы полковника Ворошина, убей — не помнит. Может, ранение и контузия сказались таким образом на его обычной выдержке, но даже при отсутствии таковых, несправедливое обвинение не могло не задеть его самолюбия. Впрочем, все мы задним числом умнее себе кажемся. А тогда, один на один с погонами в два просвета, он не нашел других слов и другого тона в свое оправдание. И военный суд постановил: разжаловать лейтенанта Теплякова в рядовые и уволить из армии.

Слава богу, отец не дожил до позора своего сына. А то хоть в петлю.

В квартиру позвонили.

— Это Иван Савич, — встрепенулась Татьяна Андреевна и пошла открывать.

Послышался хрипловатый мужской голос, и Тепляков вышел в прихожую. Сосед Татьяны Андреевны оказался грузным мужчиной лет пятидесяти, с круглой головой на короткой шее, обметанной жестким коротким волосом, как газон после сенокосилки.

Увидев Теплякова, он спросил сварливым голосом:

— Это ты из Ракитного?

— Ну, я, — ответил Тепляков, насторожившись: ехать с человеком, которому ты в тягость, не хотелось. А, с другой стороны, нарываться на очередной скандал с Лилькой не хотелось еще больше.

За Теплякова вступилась Татьяна Андреевна:

— Ваня, это Юра Тепляков. Он служил с моим Сашей.

— А-а, вон как. Ну, тогда что ж, тогда поехали, раз такое дело. — И спросил уже совсем другим тоном, вполне доброжелательным: — Ехать-то готов? Или как?

— Почти, — ответил Тепляков. — Обуюсь вот и.

— А-а, ну, раз так, то я тебя подожду внизу. Только ты, парень, побыстрее, — сказал Иван Савич и вышел.

— Ты, Юрочка, так почти ничего и не поел, — засуетилась Татьяна Андреевна. — Заговорила я тебя. Я тебе сейчас быстренько с собой соберу. А ты пока обувайся. Он подождет, — успокоила она Теплякова. — Ты не смотри, что он вроде бы не очень приветливый. Это на первый взгляд. А так человек он хороший, добрый. Только вот жизнь его тоже помотала — не дай, не приведи. Время такое — ничего не поделаешь.

— Татьяна Андреевна! Я вас очень прошу — ничего мне с собой не надо! — взмолился Тепляков. — И наелся я! Вот честное слово — наелся! Спасибо вам большое!

— Да почему ж не надо-то, Юрочка? Приедешь домой, а дома, небось, шаром покати. А я тебе котлеток домашних, огурчиков, помидорчиков — все со своего огорода.

— Нет, что вы! И дома у меня все есть. Полный холодильник, — отбивался Тепляков, не представляя себе, как он появится с пакетом, а в нем котлеты и все остальное. Вот уж Лилька-то взовьется, вот уж отведет свою душеньку — похлеще вчерашнего.

А когда Тепляков, уже одетый и обутый, отступил к двери, Татьяна Андреевна, приблизившись к нему вплотную с бумажкой в руке и заглядывая ему в глаза, провела руками по отворотам его куртки, — точь-в-точь, как делала когда-то его мать, провожая сына то ли в школу, то ли в училище, — и произнесла умоляюще:

— Юрочка, вот тебе мои телефоны: рабочий и домашний. Обязательно позвони мне дня через три: я что-нибудь придумаю с этой комиссией. Иначе ведь тебя на хорошую работу никто не возьмет. А будешь в городе — заходи. Непременно заходи. Все-таки ты — не чужой мне человек. Не чужой, — в который уж раз повторила она.

— Обязательно, — пообещал Тепляков и, сунув бумажку в карман, взял руку женщины и на мгновение припал к ней губами, а затем решительно вышел за дверь и, прыгая через две-три ступеньки, кинулся вниз.

Под козырьком подъезда он почти столкнулся с двумя девчушками, отпрянул в сторону, давая им дорогу, и услышал за своей спиной, как обе прыснули сдерживаемым смехом. Уже сидя в машине рядом с Иваном Савичем, подумал, что одна из них чем-то похожа на Татьяну Андреевну. И, едва они отъехали от дома, сосед Яловичевых подтвердил его догадку:

— А с дочками-то ее знаком?

— Нет, — ответил Тепляков.

— Я так и подумал, когда ты чуть с ног их не сбил, — хохотнул Иван Савич. — Хорошие девчонки, откровенно должен тебе сказать. Особенно младшая. Машенька. Ее все только так и зовут: Машенька и Машенька, — пояснил он с явным удовольствием. — Приветливая такая, улыбчивая. Посмотришь на нее — и у самого рот до ушей. Такие, Юрик, встречаются редко. Можно сказать, одна на мильён. А ведь может достаться такому обормоту, что не приведи господи: всю жизнь с ним маяться будет. — И, глянув на Теплякова: — Сам-то женат или как?

— Да так как-то, — не стал вдаваться в подробности Тепляков.

— Оно и видно, — с убежденностью человека, прожившего долгую жизнь, заключил Иван Савич. — Мужика сразу видно, если он без женского догляду. Тут и к гадалке не ходи.

И всю дорогу рассуждал на тему, какая из девушек остается на всю жизнь как бы в своем первозданном возрасте, не теряя привлекательности, а какая, едва выскочив замуж, преображается в черт знает какую мегеру, так что мужику, если он не совсем дурак, остается только удивляться, как он не разглядел за ее ужимками настоящей сути.

— Умеют девки пронять нашего брата своими ужимками, — плел он свою речь, не иначе как основываясь на собственном опыте. — А когда ты в нее втюрился, то всё — капец тебе самый полный. В таком состоянии разглядеть в девке истинную ее суть уже нет у тебя никакой возможности. Если что ты и видишь в таком состоянии, так ее глазки, губки, щечки, ручки, ножки. Ну и титьки — кому какие нравятся. А она, девка-то, их еще и приподымет, и приоткроет, и — по нонешним-то временам — пупок выставит, бусинку в него вставит, а уж про ноги и говорить нечего: до самых трусов оголит, — вот, мол, я какая, ешь — не хочу. Тут уж ты и совсем поплыл. И у тебя в голове одна мысль, — и не мысль даже, а черте что! — как до этого тела дорваться. И превращаешься ты в самое настоящее животное, какие из-за самки готовы драться насмерть. Видал, небось, по телику, как те же лоси или олени из-за самок друг друга рогами порют. Вот то-то и оно, — заключил Иван Савич.

Тепляков слушал его вполуха, иногда поддакивая, а сам все еще переживал и встречу с матерью Сашки Яловичева, и разговор с нею, да и все свое прошлое, столь незадачливое, что хоть вой.

Глава 4

Иван Савич подвез Теплякова к самому магазину. И как раз вовремя: машина с продуктами и всякими промтоварами только что подъехала, и Лилька с шофером еще разбирались в бумагах, выясняя, то ли ей привезли, что заказывала, или, как часто случалось, какую-нибудь дрянь завалящую, пережившую все сроки хранения. Правда, магазин принадлежал не Лильке, и не тому предпринимателю, который начинал это дело, а неведомому ей новому хозяину целой сети таких же мелких торговых точек, и товары сюда везли, ее не спрашивая, нужны они в поселке или нет, но она за несколько лет работы установила с посредниками такие отношения, что они предпочитали с нею не спорить. Тем более что Лилька, если и увеличивала цену сверх установленной на ходовые продукты и товары, то весьма незначительно, и те, кто должен контролировать ее, смотрели на это своеволие сквозь пальцы: берет по чину, границу не переходит, и бог с ней: все берут, и если ко всем придираться, то и работать будет некому.

— Явился — не запылился, — встретила Лилька Теплякова, ошпарив его злым взглядом своих светлых, как вода в ручье, глаз. — Давай переодевайся и за работу!

Менее чем через час машина была разгружена, товары разложены по полкам и холодильникам. Тепляков за те месяцы, что работает в магазине, вполне изучил свою хозяйку, и по ее как бы отсутствующему виду знал, что нового скандала не избежать, что Лилька внутри вся так и кипит и молча честит его всеми ругательствами, какие только накоплены в русском языке. Тем более что он уехал, не сказавшись, куда и надолго ли, ждать его или нет.

А народ все шел и шел, но все больше бабки да местные пьянчужки: одни за хлебом, солью, колбасой и всякими консервами, другие за пивом и водкой, третьи, опустившиеся на самое дно, в робкой надежде угодить хозяйке, и тогда та, по доброте своей душевной, сунет им бутылку-другую, а уж закусон они раздобудут сами: на дворе ранняя осень, в огородах чего только нет, а им и надо-то пучок лука да пару огурцов. А то еще и такое случается время от времени: завалится какой-нибудь шальной «предприниматель-бизнесмен» с туго набитой мошной, не зная, как ею распорядиться, ну, тогда уж и совсем разлюли-малина — можно так потешить душеньку, что хватит на целую неделю. И даже останется.