Сталин. Операция «Ринг»

– Майор Ильин, начальник 2-го отдела 3-го управления НКВД СССР. Капитан Маклярский, заместитель начальника 2-го отдела 4-го управления НКВД СССР, – отрекомендовались они.

– Как обстановка, товарищ капитан? – поинтересовался Ильин.

– Тяжелая, но держимся. Вчера отбили очередную атаку фрицев на Пулковских высотах, – доложил Самойлов.

– Ну ничего, недолго им осталось атаковать. Всыпали под Москвой, всыпим и под Ленинградом! – без тени сомнений заявил Ильин и поторопил: – Ну что, поехали, машина где?

– Здесь, недалеко. Следуйте за мной, только под ноги смотрите. После последней бомбежки сам черт ногу сломит, – предупредил Самойлов и шагнул к провалу в стене. Ильин и Маклярский последовали за ним. Стоянка машин находилась в двух сотнях метров, в капонире, отрытом в земле, сверху от вражеской авиации ее закрывала маскировочная сетка. По дороге к ней Самойлов не удержался и спросил:

– Как у вас в Москве, по-прежнему бомбят?

– Отбомбились. С марта фрицы носа не показывают, – развеял его тревогу Ильин.

– А у нас дня не проходит, чтобы не было налета. Вам повезло, ночь прошла спокойно.

– Будем надеяться, что и дальше повезет, – добродушно произнес Маклярский и поинтересовался: – Тебя как звать?

– Михаил, – ответил Самойлов.

– Меня тоже, выходит, тезки.

– Выходит так, – обронил Самойлов и, помявшись, обратился к Ильину: – Товарищ майор, а что в Москве слышно про наше наступление?

– Будет наступление, Миша! Обязательно будет! Погоним фрица до самого его логова, до Берлина, – заверил тот.

– Скорее бы, а то невмоготу. От голода померло жуть сколько. Дети, старики, сил нет смотреть.

– Война, Миша, но ничего, сдюжим.

– Оно, конечно, так, но скорее бы.

– К лету наберем силенок и ударим… Зараза! – чертыхнулся Ильин.

Маклярский успел его подхватить и не дать свалиться в воронку. Проклиная фашистов, они добрались до машины. Встретил их разбитной водитель, перехватил увесистые вещмешки с продуктами, сложил в багажник и сел за руль. В густой пелене тумана он каким-то чудом находил дорогу. На подъезде к городу она улучшилась. С севера подул порывистый, не по-весеннему холодный ветер, и в кисельной пелене образовались проплешины. В них проглядывали блеклая россыпь звезд и тусклый диск унылой луны. Водитель прибавил скорость. По сторонам, сливаясь в безликую, безжизненную стену, потянулись окраины Ленинграда.

Прошло несколько минут, и горизонт на востоке окрасила бледно-розовая полоска. Хмурый рассвет занялся над осажденным городом, больше напоминавшим каменно-бетонный призрак. Серые коробки зданий потерянно смотрели гноящимися после пожаров глазницами-окнами на заваленные обломками кирпича и изрытые уродливыми оспинами от разрывов артиллерийских снарядов и авиабомб улицы и проспекты. Повсюду виднелись горы мусора. В воздухе стоял смрад от разложившихся тел и нечистот. Из-под колес доносился пронзительный визг разжиревших и потерявших всякий страх крыс. О том, что Ленинград все еще держится и в нем теплится жизнь, говорили редкие комендантские патрули на перекрестках, колоны машин с похоронными командами, стекавшиеся траурными ручьями к одной огромной братской могиле – Пискаревскому кладбищу, и вяло чадящие трубы заводов.

Все увиденное произвело на Ильина и Маклярского гнетущее впечатление. Они не находили слов, чтобы выразить свои чувства, и замкнулись в себе. Самойлов тоже ушел в себя, нервно покусывал губы и порывался что-то сказать. Маклярскому показалось, что он как будто не в себе, но не решился спросить. За оставшееся до отдела контрразведки фронта время они не проронили ни слова.

В приемной начальника особого отдела Ленинградского фронта их оглушили какофония звонков и осипшие голоса дежурного и помощника. Они разрывались между телефонами и не успевали принимать доклады из войск. Наиболее сложная обстановка складывалась в районе Колпино. Противник силами 12-й танковой и 122-й пехотной дивизий предпринял очередную попытку овладеть этим стратегически важным железнодорожным узлом обороны советских войск. Несмотря на значительные потери в живой силе и боевой технике, гитлеровцы продолжали упорно атаковать и на отдельных участках вклинились на несколько сот метров в оборону.

– Сколько?! Какими силами? – пытался добиться ответа дежурный.

Из трубки доносился прерывистый голос, тонувший в шуме боя.

– Володя, мы к комиссару! – вклинился в разговор Самойлов.

– А? Что? – переспросил тот.

– Я говорю, мы к комиссару, – повторил Самойлов и, кивнув на Ильина с Маклярским, представил: – Начальник 2-го отдела 3-го управления НКВД майор Ильин и заместитель начальника 2-го отдела 4-го управления НКВД капитан Маклярский.

Они предъявили удостоверения. Дежурный скосил на них глаза, кивнул, снял трубку другого телефона и доложил:

– Товарищ комиссар, к вам капитан Самойлов, с ним представители наркомата майор Ильин и капитан Маклярский.

– Пусть заходят! – прозвучало в трубке.

– Владимир Алексеевич, проводи товарищей, а я к себе прихвачу материалы на доклад, – попросил Самойлов дежурного.

Тот кивнул помощнику и продолжил принимать доклад. Ильин и Маклярский в сопровождении помощника дежурного вошли в кабинет начальника особого отдела Ленинградского фронта. Обстановка в нем была более чем скромная и близкая к боевой, об этом говорил автомат, висевший на вешалке. Встретил их моложавый, подтянутый комиссар госбезопасности 3-го ранга Павел Куприн. Ильин и Маклярский с нескрываемым интересом разглядывали его. В последнее время имя Куприна все чаще звучало в начальственных кабинетах наркомата. О предстоящем его назначении на новый участок работы – начальником особого отдела НКВД Московского военного округа – на Лубянке говорили как о свершившемся факте.

Куприн оказался одним из немногих партийных назначенцев, кто на новом для себя участке – в органах госбезопасности оказался на месте. На службу он пришел в декабре 1936 года в возрасте 28 лет с должности ответственного инструктора отдела руководящих партийных органов Курского обкома. Столь резкий поворот в его успешной гражданской карьере был связан с очередной чисткой НКВД от «пробравшихся в его ряды троцкистов и перерожденцев».

Работу Куприну пришлось начинать с низовой должности помощника начальника 1-го отделения 4-го отдела Главного управления государственной безопасности НКВД СССР. Смышленый по жизни и хваткий в работе, он быстро разобрался в особенностях агентурно-оперативной деятельности и стремительно поднялся по служебной лестнице. Не прошло и трех лет, как Куприн получил назначение на одно из ключевых управлений – УНКВД Хабаровского края. На момент его вступления в должность от управления осталось одно название.

Предшественник Куприна – бывший комиссар госбезопасности 3-го управления Генрих Люшков, за неполный год репрессировавший свыше 70 тысяч человек, сбежал к японцам. Сменивший Люшкова старший майор госбезопасности Григорий Горбач окончательно добил управление. За пять с небольшим месяцев его руководства в УНКВД Хабаровского края от прежнего состава почти никого не осталось. Команда «чистильщиков» Горбача добралась до самых отдаленных райотделений НКВД и не пощадила даже тех, кто Люшкова и в глаза не видел.

Это не спасло от расправы самого Горбача. 28 ноября 1938 года он был арестован за «перегибы, допущенные в проведении линии партии по очищению рядов НКВД от перерожденцев». Следствие по делу Горбача продолжалось недолго. Он хорошо знал, как безжалостно работает машина насилия, и потому после первых же допросов-пыток признался даже в тех преступлениях, которых не совершал. 7 марта 1939 года Горбач был расстрелян.

28 декабря 1938 года, прибыв в Хабаровск, Куприн обнаружил в управлении пустые кабинеты. Работу на новом месте ему пришлось начинать с чистого листа. За короткий срок он укомплектовал опустошенные репрессиями подразделения в центре и на местах, восстановил их боеспособность. Такая оперативность, а также дисциплинированность и строгость, делавшие Куприна настоящей армейской косточкой, были учтены руководством наркомата, и с началом войны его перевели в военную контрразведку – назначили начальником особого отдела НКВД Северного фронта. 23 августа 1941 года, в тяжелейшие для обороны Ленинграда дни, он был направлен на этот, один из самых сложных, участок контрразведывательной работы и быстро взял ситуацию под контроль. За восемь месяцев 1941–1942 годов сотрудниками особого отдела Ленинградского фронта была пресечена шпионская и подрывная деятельность нескольких сотен гитлеровских агентов, а главное – не допущено крупных диверсий на стратегических объектах города.

Все это давало Ильину и Маклярскому надежду на то, что при поддержке Куприна им удастся подготовить Миклашевского к выполнению задания Сталина, а именно: ликвидировать предателя Блюменталь-Тамарина. Обменявшись крепкими рукопожатиями, они приняли предложение Куприна позавтракать. Стол был накрыт в соседней с кабинетом комнате отдыха. Более чем скудный завтрак скрасили припасы: сало, консервы – бычки в томатном соусе и буханка свежеиспеченного ржаного хлеба, прихваченные предусмотрительным Ильиным. После завтрака они вернулись в кабинет, где к ним присоединился Самойлов. Прежде чем открыть совещание, Куприн поинтересовался у Самойлова:

– Михаил Семенович, Гонтарев передал тебе сообщение Консула?

– Так точно, Павел Тихонович! Я приобщил его к материалам на Миклашевского, – подтвердил Самойлов.

– Рекомендую посмотреть, товарищи. Там есть один значимый эпизод, ярко характеризующий Миклашевского, – заострил внимание Ильина и Маклярского на этом материале Куприн и открыл совещание.

– Михаил Семенович, ты готов к докладу?

– Так точно, Павел Тихонович! – подтвердил Самойлов и развязал тесемки на папке с материалами проверки на Миклашевского.

Сверху лежала фотография сержанта лет двадцати пяти. Интеллигентное, без изъянов и шрамов, с правильными чертами лицо, на котором выделялись большие, умные глаза, скорее могло принадлежать человеку искусства, но никак не боксеру. Передав ее Ильину и Маклярскому, Самойлов принялся перебирать копии характеристик командования, сообщения агентуры, остановился на справке по материалам проверки на Миклашевского и, сверяясь с ней, приступил к докладу:

– Сержант Миклашевский Игорь Львович родился в Москве в 1918 году, в театральной семье. Отец – Лев Александрович Лащилин, известный артист балета, хореограф и педагог. Мать – Августа Леонидовна Миклашевская, актриса Камерного театра. Поэт Сергей Есенин посвятил ей цикл стихов: «Любовь хулигана», «Что ж так имя твое звенит, словно августовская прохлада?», «Поступь нежная, легкий стан»…

– Михаил Семенович, мы тут собрались не для того, чтобы обсуждать какого-то там кабацкого поэта! – перебил Куприн и с сарказмом заметил: – Есенин, что ли, будет выполнять задание?

Самойлов смешался. Ему на помощь пришел Ильин и предложил:

– Действительно, Михаил Семенович, давай-ка сосредоточься на Миклашевском и его отношениях с Блюменталь-Тамариным.

Сверившись со справкой, Самойлов продолжил доклад:

– Подруга матери Миклашевского – Инна Александровна является женой предателя Блюменталь-Тамарина.

– Знаю. Я с ней был знаком. Пошли дальше, – не стал останавливаться на этом Ильин.

– По полученным мной данным, Миклашевский неоднократно встречался с Блюменталь-Тамариным, когда тот приезжал в Ленинград, но близкими их отношения назвать нельзя.

– Понятно, а теперь о самом Миклашевском и желательно подробнее, как говорится, где родился, где крестился и на что сгодился, – заострил внимание Ильин.

– Если коротко, в школе учился хорошо, проявлял познания в немецком языке и увлекался боксом. По ее окончании поступил в институт физической культуры. Во время учебы в институте принимал участие в спортивной жизни, выступал на соревнованиях по боксу и получил звание мастера спорта СССР. С третьего курса был призван в армию, воевал с белофиннами и проявил себя с положительной стороны. В настоящее время является начальником прожекторной станции отдельного прожекторного батальона 189-го зенитно-артиллерийского полка. Свои обязанности начальника…

– Михаил Семенович, кончай нам читку Устава устраивать! – прервал его Куприн и потребовал: – Переходи к оперативным вопросам!

– Есть! – принял к исполнению Самойлов и снова заговорил казенным языком: – В процессе изучения Миклашевского через оперативные средства, командование, а также по прежним местам работы и месту жительства установлено, что он обладает бойцовским характером, физически подготовлен отлично – чемпион Ленинграда и Ленинградского военного округа по боксу в среднем весе…

– Стоп, стоп, Михаил Семенович, опять двадцать пять! – остановил его Куприн. – Ты доложи, чем Миклашевский дышит, насколько надежен и способен выполнить важное задание. Ясно?

– Так точно! – подтвердил Самойлов и обратился к оперативным материалам. – По данным агента Консула и осведомителя Верного, Миклашевский настроен патриотично. Несмотря на тяжелое положение на фронте, пораженческих высказываний не допускает. Делу Сталина – Ленина предан и готов…

Здесь уже терпение иссякло у Ильина, и он деликатно заметил:

– Михаил Семенович, это общие фразы. Нас интересуют конкретные поступки и дела Миклашевского. Он же живой человек, у него есть семья, какие-то привязанности, какие-то слабости. Ты понял?

Самойлов смешался и дрогнувшей рукой принялся перебирать документы. Куприн с недоумением посмотрел на него, перевел взгляд на Ильина с Маклярским и, пожав плечами, спросил:

– Миша, что с тобой? Я тебя не узнаю.

Самойлов нервно сглотнул и осипшим голосом произнес:

– Извините, товарищ комиссар, мне трудно говорить. Сейчас, сейчас я соберусь.

– Да что случилось, Миша?!

– Вчера под бомбами погибли жена и дочь… – тихо сказал Самойлов.

В кабинете возникла тягостная пауза. Нарушил ее Куприн:

– Миша, чем помочь? Нутам похороны и все остальное?

– Я… я сам, – тихо сказал Самойлов, и его губы задрожали.

На скулах Куприна заиграли желваки, он сорвал трубку телефона и, услышав ответ дежурного, потребовал:

– Владимир Алексеевич, у Миши большое горе, погибла семья. Состыкуй его с Егоровым, пусть поможет с похоронами.

– Есть, – принял к исполнению дежурный.

– И еще, Владимир Алексеевич, срочно ко мне Савельева!

– Павел Тихонович, так он же под Колпино!

– Вот же… – выругался Куприн и обратился к Самойлову: – Миша, кто, кроме вас, занимался проверкой Миклашевского и может с ходу подключиться к работе?

– Товарищ комиссар, не надо, я продолжу работу, – возразил Самойлов.

Куприн задержал на нем взгляд, его голос потеплел, и он распорядился:

– Владимир Алексеевич, с Савельевым отставить, а в отношении Егорова мое указание остается в силе.

– Понял, доведу немедленно! – заверил дежурный.

Куприн опустил трубку на аппарат и снова обратился к Самойлову:

– Миша, после совещания подойди к Егорову, он поможет.

– Спасибо, Павел Тихонович.

– Крепись, собери всю волю в кулак! Фашист только того и ждет, что мы дрогнем и падем духом.

– Не дождется! – отрезал Самойлов и заиграл желваками на скулах.

– Вот это ответ настоящего чекиста и коммуниста! – похвалил Куприн и снова обратился к результатам проверки Миклашевского: – Так какие у него сильные и слабые стороны, Миша!

– Явных слабостей не просматривается. Как на ринге, так и по жизни Миклашевский – боец. С таким, как он, можно идти в разведку, – заключил Самойлов.

– А что для него дороже всего? – уточнил Ильин.

– Н-у, Родина.

– С ней понятно, а что еще?

– Семья.

– Чем подтверждается? – допытывался Ильин.

– Материалами перлюстрации его переписки. В письмах Миклашевский вряд ли станет кривить душой.

– Весомый аргумент, – признал Куприн и отметил: – А для нас хороший якорь, что не переметнется к фрицам.

– Михаил Семенович, а чем подтверждаются политические убеждения Миклашевского – преданность Родине и товарищу Сталину? Есть примеры? – продолжал допытываться Ильин.

– Есть, и не один, – уверенно заявил Самойлов.

– Например?

– Позавчера агент Консул сообщил мне о пораженческом разговоре среди дежурного расчета прожекторной станции. Обсуждалось тяжелое положение на фронте. Рядовой Горохов допустил резкое антисоветское суждение о том, что товарищ Сталин… – Самойлов замялся.

– Да ладно, говори, Миша, тут все свои! – разрешил Куприн.

– В общем, Горохов клеветал, будто бы товарищи Сталин и Молотов, чтобы спасти свои шкуры, специально не посылают войска на спасение Ленинграда. И что…

– К черту Горохова! Что Миклашевский сказал? – торопил Куприн.

– Ничего, Павел Тихонович.