Помоги проекту - поделись книгой:
Одна из причин этого преимущества – способность Америки привлекать и ассимилировать иммигрантов (несмотря на недавнюю волну недовольства среди населения). В настоящее время коэффициент миграционного прироста в Америке равен 4,25 на тысячу человек населения – по сравнению с 2,19 в Германии, 2,15 – в Великобритании, 1,47 – во Франции, 0,28 – в России и 0,34 – в Китае.
Способность привлекать и ассимилировать иностранцев, с одной стороны, укрепляет демографическую базу Америки, а с другой – улучшает долгосрочные экономические перспективы и повышает международный престиж. Поддавшись антиэмигрантским и ксенофобским настроениям, Америка рискует поставить под удар свою притягательность, обладающую несомненным значением для американского динамизма, процветания и перспектив.
Четвертое преимущество Америки – способность к стремительной мобилизации. Ее демократия традиционно долго раскачивается, однако затем народ мобилизуется перед лицом опасности, демонстрируя сплоченность действий. Так происходило в войну, когда под лозунгом «Помни Перл-Харбор!» Америка превратилась в единый военно-промышленный комплекс. Затем умами народа завладела лунная программа, вызвав небывалый всплеск технического прогресса. Текущие проблемы Америки требуют такого же объединения усилий, притом что некоторые из ее слабых сторон представляют собой готовые направления действий для социальной мобилизации на основе социально конструктивных задач. Одна из самых очевидных целей – обветшавшая и устаревшая инфраструктура. Другая, вполне вероятно, – «зеленая» Америка, достойный ответ глобальному потеплению. Если президент сумеет заручиться народной поддержкой, материальные активы Америки в сочетании с ее предпринимательскими талантами можно направить на необходимые внутренней экономике преобразования.
В-пятых, несомненным преимуществом Америки перед некоторыми ведущими державами выступает географическая база, отличающаяся уникальной безопасностью границ, богатством природных ресурсов, стратегически выгодным расположением и площадью территории, а также национальной целостностью населения, не подверженного этнической розни. Кроме того, Америке не угрожают территориальные притязания соседей. Северная соседка – ее союзница и в социальном отношении являет собой, откровенно говоря, более удачный пример аналогичного образа жизни. Заодно Канада прикрывает Америку с севера, обеспечивая безопасность. Американские земли богаты природными ресурсами, от минеральных до сельскохозяйственных и растущих энергетических, большая часть из которых, особенно на Аляске, пока не разработана. Два главных океана планеты, между которыми расположена Америка, служат дополнительным защитным барьером, а океанские побережья – воротами морской торговли и, при необходимости, плацдармом для переброски войск и боевой техники на заморские территории. Ни одна другая ведущая страна мира не обладает всеми этими преимуществами, которыми можно пользоваться как на постоянной основе, так и в случае необходимости.
Шестым пунктом в списке сильных сторон Америки идет ее ассоциация с набором ценностей (права человека, свобода личности, политическая демократия, экономические возможности), которые подтверждаются ее населением и за долгие годы упрочили ее глобальный статус. Америка давно научилась играть на этом идеологическом преимуществе, используя его, в частности, для завоевания победы в «холодной войне». Однако после ее окончания блеск Америки несколько померк – причиной тому послужило в основном широкое неодобрение мировой общественностью вторжения в Ирак в 2003 году и связанных с этим действий. Несмотря на это, американская демократия по-прежнему не утратила привлекательности в глазах широких масс. Например, согласно исследованию, проведенному в 2010 году Исследовательским центром Пью в рамках проекта оценки глобального отношения (Global Attitudes Project), в 2007 году показатели симпатий находились на самой низкой отметке за десятилетие – в таких странах, как Индонезия, Штаты вызывали расположенность лишь у 29 % населения, и даже у союзниц, таких как Германия, только 30 % симпатизировали Америке. Однако в 2010 году рейтинг опять взлетел вверх: в Индонезии симпатией к Америке прониклись 59 % населения, в Германии – 63 %.
Соответственно снова стать олицетворением демократических традиций в глазах международной общественности для Америки вполне возможно и весьма желательно. Подобные ценности являлись и могут являться одним из ее преимуществ, особенно в сравнении с авторитарными государственными режимами Китая и России. Неспособность этих двух держав похвастаться привлекательной для остальных народов мира политической идеологией (несмотря на безуспешные потуги Советского Союза добиться этого во время системного соперничества с Соединенными Штатами) тоже играет Америке на руку в долгосрочной перспективе. И хотя у одних односторонние внешнеполитические действия Штатов вызывают недовольство, другие опасаются, что стремительный упадок США и уход в изоляцию помешают стабильному распространению глобального экономического развития и демократии в мире.
Перечисленные шесть основополагающих преимуществ могут послужить Америке мощным трамплином для назревшего идейного обновления. Однако наиболее сложной составляющей этого обновления остается срочная необходимость корректировать уже замеченные и чреватые серьезными последствиями системные недочеты. Это не просто какие-то таинственные исторические детерминанты, а скорее постоянная нехватка политической воли и общенационального согласия, необходимых, чтобы справиться с теми проблемами, которые угрожают долгосрочным перспективам Америки.
Американцы отдают себе отчет, насколько важны для будущего внутреннего благополучия страны и сохранения конструктивного международного влияния радикальные экономические реформы – финансовой сферы в частности, а также уравновешивание налогов и бюджета. Продуктивное исправление недостатков системы среднего образования также поможет упрочить долгосрочные экономические перспективы, поскольку качественные улучшения в этой области позволят справиться со многими упомянутыми выше недостатками (в частности неравенством, отсутствием социальной мобильности и общественной неосведомленностью). Для того чтобы сбалансировать бюджет, провести финансовые реформы и справиться с вопиющим неравенством распределения доходов, потребуются непопулярные компромиссные меры в области льгот, налогов и норм. Только ощущение необходимости чем-то жертвовать сообща ради будущего благополучия страны обеспечит требуемую солидарность на всех общественных уровнях.
И наконец, для успешного самообновления Америке необходима фундаментальная смена приоритетов в социальной культуре – в восприятии американцами своих личных амбиций и этического содержания своей национальной «мечты». Действительно ли конечным мерилом хорошей жизни является приобретение материальных благ, далеко выходящих за рамки требований комфорта, удобства и самоудовлетворения? Могут ли спокойно и настойчиво проводимые внутренние реформы превратить Америку в образец разумного общества, где на основе производительной, энергичной и инновационной экономики формируется более здоровое в интеллектуальном, духовном и культурном отношении общество? К сожалению, подобная далеко идущая переоценка смысла хорошей жизни возможна только после серьезной встряски, в результате которой народ осознает, насколько опасен для страны нынешний путь, ведущий через погоню за изобилием к пропасти глобального банкротства.
Следующие несколько лет позволят частично заглянуть в будущее. Если затянувшийся политический тупик и партизанство продолжат парализовать национальные интересы, мешая социально справедливому распределению затрат на обновление страны, оставляя без внимания опасную социальную тенденцию увеличения разрыва доходов, игнорируя опасность, которой подвергается статус Америки в глобальной иерархии, то тревожные прогнозы относительно упадка Соединенных Штатов превратятся в диагноз. Однако этого еще можно избежать. Учитывая остающиеся у Америки козыри и доказанную способность наваливаться на проблему всем миром, ситуацию еще можно исправить. Так уже происходило после Великой депрессии, во время Второй мировой и в 1960-х во время «холодной войны», – почему бы не проделать то же самое снова?
4. Долгая имперская война Америки
Если крах 2007 года послужил стимулом осознать необходимость кардинального пересмотра некоторых основополагающих особенностей американского строя, внутренних ценностей и государственных интересов, то 11 сентября также должно побудить Америку серьезно задуматься, насколько разумно она распорядилась уникальными возможностями, подаренными ей мирным, но при этом геополитически выгодным для нее исходом «холодной войны».
Сейчас ничего не стоит забыть, чем в действительности грозили человечеству долгих четыре с половиной десятилетия «холодной войны». В любой момент она могла из «холодной» перейти в «горячую», одним ударом уничтожив руководящую верхушку США и превратив в пепелище половину Штатов и Советского Союза. «Холодная война» была холодной лишь номинально: хрупкая система взаимного сдерживания зависела от благоразумия нескольких конкретных лиц.
После распада Советского Союза в 1991 году Соединенные Штаты стали властвовать безраздельно. Их политические ценности и социоэкономическая система вызывали всеобщее восхищение и служили объектом подражания. Ее международному престижу ничто не угрожало. Отношения с заокеанской союзницей Европой строились уже не на объединяющем чувстве страха, а на вере в расширенное атлантическое сообщество, в составе которого Европа должна была стремительно двигаться к собственному более аутентичному политическому единству. На Дальнем Востоке на вершину международной иерархии постепенно поднималась Япония – ближайшая союзница Штатов в Азиатском регионе. Опасения, что японская «супердержава» перекупит крупнейшие американские компании, постепенно растаяли. Дипломатические отношения, установленные с Китаем в 1978 году, продолжали крепнуть, и Китай даже стал партнером Штатов в противостоянии Советскому Союзу, когда в 1980 году тот ввел войска в Афганистан. Америка стала относиться к Китаю более благосклонно, теша себя иллюзиями, что отсталость Китая еще долго не позволит ему выбиться в серьезные соперники.
Таким образом, Америка выступала в массовом сознании мировым экономическим двигателем, политическим примером, социальным маяком и не имеющей себе равных верховной владычицей. Пользуясь этим статусом, она почти сразу же возглавила успешную мировую коалицию по выведению иракских войск из захваченного Кувейта – при поддержке России, содействии Китая и участии Сирии, не говоря уже о сотрудничестве традиционных союзниц Америки. Однако в последующие годы Штаты упустили момент и не сумели распутать клубок палестино-израильского конфликта. Со времен войны 1967 года ближневосточная проблема превратилась в силу господства Штатов в этом регионе, скажем так, в лично американскую. Однако, если не считать выдающегося успеха президента Картера, сумевшего добиться подписания израильско-египетского мирного договора, Соединенные Штаты даже в период глобального верховенства времен 1990-х играли в регионе достаточно пассивную роль. После того как в середине десятилетия противником мирного урегулирования был убит рационально мыслящий премьер Израиля Ицхак Рабин, Штаты (в последние полгода восьмилетнего президентства Клинтона) предприняли запоздалую и тщетную попытку возобновить переговоры между Израилем и Палестиной – довольно вялую, надо сказать.
Вскоре после этого на страну обрушилась трагедия 11 сентября 2001 года – апофеоз все более ужесточающихся в течение 1990-х атак «Аль-Каиды» на американские объекты. Трагические события спровоцировали три ответные реакции со стороны Соединенных Штатов. Во-первых, президент Джордж Буш-младший начал военную кампанию в Афганистане, целью которой было не только сокрушить «Аль-Каиду» и свергнуть власть прикрывавших ее талибов, но и установить в Афганистане современную демократию. Затем, в начале 2002 года Буш одобрил военную операцию, предпринятую премьер-министром Израиля Шароном (которого Буш называл «человеком мира») с целью уничтожить Организацию освобождения Палестины на Западном берегу Иордана. В-третьих, весной 2003 года Буш ввел войска в Ирак на основании неподтвержденных обвинений в связях Ирака с «Аль-Каидой» и обладании «оружием массового уничтожения». В результате всего вышеперечисленного выросло недовольство мировой общественности действиями США на Ближнем Востоке, упрочился региональный статус Ирана, а Америка увязла в двух нескончаемых войнах.
К 2010 году афганская и иракская войны уже вошли в число самых долгих за всю американскую историю. Первая, развязанная в считанные недели после нью-йоркских терактов (беспрецедентных для Америки по количеству жертв среди мирного населения), представляла собой одобренный народом военизированный отпор, призванный уничтожить ответственную за теракт группировку «Аль-Каида» и свергнуть в Афганистане движение «Талибан», укрывавшее преступников. Второй затянувшейся войной обернулось введение войск в Ирак в начале 2003 года, получившее поддержку за рубежом только от конформистского премьер-министра Британии и от Израиля, тогда как остальные союзники Америки в большинстве своем выступали против либо выражали скептицизм. Свои действия президент США оправдывал необоснованными подозрениями, которые через несколько месяцев растаяли в воздухе, поскольку наличие оружия массового уничтожения в оккупированном американскими войсками Ираке так и не было подтверждено. Поскольку основное внимание президент Буш уделял иракской войне, война в Афганистане почти на семь лет отошла на второй план.
Продолжительность основных военных кампаний Соединенных Штатов
У обеих войн имелась одна общая черта: они представляли собой экспедиционные военные операции на вражеской территории. В обоих случаях правительство Буша не особенно учитывало сложную культурную обстановку, давние этнические распри, порождающие конфликты внутри конфликтов, напряженные отношения с соседями по региону (особенно с Пакистаном и Ираном), нерешенные территориальные разногласия – все это серьезно усложнило действия США в Афганистане и Ираке, а также способствовало дальнейшему распространению антиамериканских настроений в регионе. И хотя непосредственная интервенция напоминала характерные для XIX века карательные имперские экспедиции против примитивных и зачастую разрозненных племен, развернувшаяся параллельно война с народным возмущением, всколыхнувшимся в эпоху массового политического пробуждения, оказалась, как с прискорбием убедились Соединенные Штаты, куда более затяжной и затратной. И наконец, в эпоху глобальной прозрачности безоговорочная победа, достигнутая бесчеловечными методами, уже не приветствуется. Даже Россия, без зазрения совести уничтожившая сотни тысяч афганцев и превратившая в беженцев несколько миллионов, не пошла на крайние меры, которые обеспечили бы ей окончательную победу.
При этом и афганский, и иракский конфликты – как в свое время прошлые экспедиционные войны Запада – практически не отразились на внутренней обстановке Америки (если не считать воюющих и их семьи). И хотя обе войны вытянули миллиарды долларов из американского бюджета, требуя более высоких затрат, чем все предыдущие войны за исключением Второй мировой, расходы в процентах от американского ВВП оказались низкими – в силу невероятного роста американской экономики. Более того, правительство Буша отказалось от повышения налогов для оплаты военных расходов, финансируя их за счет политически более выгодных займов – в том числе и зарубежных. В глазах общественности тот факт, что сражаться и умирать на этой войне – в отличие от вьетнамской и корейской – уезжали добровольцы, также снижал накал переживаний.
Что касается непосредственной подоплеки этих войн, переключение основного внимания с афганской войны на иракскую подкреплялось принятым администрацией Буша намеренно широким определением терроризма, оправдывающим кампанию против Саддама Хусейна – вопреки идеологическому неприятию Ираком «Аль-Каиды» и ответной враждебности «Аль-Каиды» к режиму Хусейна. Негласно объединив их под общей скобкой «исламского джихада» и оправдывая военные действия Штатов «борьбой с террором», было гораздо проще направить вспыхнувший 11 сентября гнев американского народа не только на непосредственных исполнителей, но и на другие исламские структуры. «Радиоактивное облако», которого предпочла не дожидаться в виде непосредственной угрозы Соединенным Штатам Кондолиза Райс (тогдашний советник президента по вопросам национальной безопасности), стало удобным символом, позволяющим настроить общественное мнение против огульно назначенного врага. Этот символ нагнетал общественные страхи до предела, ставя в заведомо проигрышное положение тех, кто осмеливался засомневаться в фактической точности претензий Белого дома к Ираку.
Демагогия, подпитываемая страхами, – мощное орудие, быстро приносящее плоды, но при этом чреватое значительными внутренними и внешними проблемами в долгосрочной перспективе. Примером его губительного воздействия могут служить наиболее нашумевшие случаи издевательств над иракскими пленными, включая некоторых старших офицеров. Это побочные эффекты восприятия врага как воплощения зла, к которому соответственно жестокие меры оправданно применимы. Американские СМИ – включая голливудские фильмы и телевизионные драмы – тоже внесли существенный вклад в формирование общественного настроения, визуально сосредоточивая страх и ненависть на персонажах с выраженными арабскими чертами. Подобная демагогия порождала дискриминационные действия по отношению к отдельным мусульмано-американцам, особенно арабского происхождения, варьирующиеся от расовой дискриминации до масштабных обвинительных процессов против арабо-американских благотворительных организаций. В общем и целом появление у «войны с террором» дополнительной религиозной и расовой составляющей подорвало доверие к американской демократии, а решение через полтора года после 11 сентября развязать иракскую войну вышло Америке боком.
Все могло бы – и должно было бы – повернуться по-другому. Прежде всего война в Ираке была ненужной, и ее следовало избежать. Вскоре для президента Буша она обрела более важное значение, чем предшествующая ответная военная реакция на спланированные в Афганистане теракты «Аль-Каиды». Из-за этого афганский конфликт оказался более затяжным и кровопролитным, а в конечном итоге более проблемным в геополитическом отношении, поскольку в него все больше вовлекался и Пакистан. Во-вторых, еще раньше Штатам не следовало оставлять Афганистан без внимания после выхода оттуда советских войск. Страна в буквальном смысле лежала в руинах, отчаянно нуждаясь в экономической помощи, чтобы стабилизировать обстановку хотя бы минимально. Однако и Буш-старший, и Клинтон проявили пассивное безразличие. Образовавшийся вакуум в 1990-х заполнили талибы, за которыми стоял Пакистан, пытавшийся таким образом занять геостратегически выгодные позиции по отношению к Индии. Вскоре «Талибан» пригрел под своим крылом «Аль-Каиду» – дальнейшее всем известно. После 11 сентября у США не осталось другого выхода, кроме как ответить силой на силу.
Но и тогда Штаты могли попытаться выработать общую стратегию по отделению религиозных экстремистов «Аль-Каиды» от мусульманского большинства. Эта стратегия, как автор этой книги доказывал в свое время на публицистических полосах «Уолл-стрит джорнал» и «Нью-Йорк таймс», должна была совместить активную кампанию по уничтожению существующих террористических организаций (которую администрация Буша, к ее чести, все же предприняла) с более широкими и долгосрочными политическими мерами, призванными лишить терроризм поддержки. Для этого требовалось побуждать посредников в мусульманских странах блокировать экстремизм как неприемлемую тенденцию – по аналогии с успешной политической коалицией против Саддама Хусейна десятилетием ранее. Однако для выполнения этой стратегической задачи от США потребовалась бы серьезная нацеленность на мирное урегулирование конфликтов на Ближнем Востоке, что Бушем и его советниками отметалось безоговорочно.
Результатом было резкое падение глобального престижа Америки по сравнению с последним десятилетием XX века, прогрессирующее сокращение кредита доверия президенту, а значит, и стране, и существенное снижение самоидентификации союзников Америки с ее безопасностью. Подавляющее большинство союзников сочли начатую в 2003 году войну в Ираке односторонней, сомнительной и чрезмерной реакцией Америки на трагедию 11 сентября. Даже в Афганистане, где союзники поддержали Америку в борьбе против «Аль-Каиды», эта поддержка постепенно начала таять. Союзники по НАТО, участвующие в афганской кампании, еще раньше американцев осознали, что стремление Буша объединить военные действия против «Аль-Каиды» с попыткой создать в Афганистане современное демократическое государство содержит взаимоисключающие задачи и условия.
Все дело в том, что модернизирующие реформы, навязанные извне, проведенные второпях и противоречащие вековым традициям, строящимся на глубоких религиозных убеждениях, вряд ли продержатся без продолжительного и настойчивого иностранного присутствия. А последнее чревато новыми вспышками сопротивления, не говоря уже о том, что проживание около четырнадцати миллионов пуштунов (примерно 40 % населения) в Афганистане и около двадцати восьми миллионов пуштунов в Пакистане (порядка 15 % населения) грозит перехлестом конфликта через афганско-пакистанскую границу и его неуправляемой территориальной и демографической эскалацией.
Возможные зловещие уроки происходящего имеют прямое отношение к ближайшему будущему Америки. Вдобавок к незавершенной кампании в Афганистане и затяжной иракской войне перед Америкой стоят три потенциально более сложные геополитические дилеммы в обширном, нестабильном и густонаселенном районе к востоку от Суэцкого канала и к западу от Синьцзяна: это рост исламского фундаментализма в ядерном Пакистане, вероятность прямого конфликта с Ираном и опасения, что неспособность США добиться подписания равноправного мирного соглашения между Израилем и Палестиной вызовет еще большую неприязнь к Америке на политически пробуждающемся Ближнем Востоке.
Тем временем Америка продолжает действовать в одиночку, если не считать некоторых малозначительных выступлений со стороны ее друзей и некоторых жестов поддержки от номинальных партнеров по региону. Кроме того, что союзники потихоньку выходят из участия в кампании, три соседние с Афганистаном державы, которым самим стоит опасаться потенциальной угрозы растущего исламского экстремизма, хранят предусмотрительную пассивность. Их участие сводится к формальному сочувствию действиям Америки: со стороны России это выражается в оказании некоторой материально-технической поддержки военной кампании; со стороны Китая – в сдержанном одобрении санкций против Ирана; со стороны Индии – в скромной экономической помощи Афганистану. В то же время ведущие стратеги этих стран не могут не понимать: увязание Америки в этом конфликте ведет к падению ее международного престижа (который между тем оттягивает на себя потенциальные угрозы безопасности их странам). И это, по большому стратегическому счету, вдвойне выгодно затаившей обиду России, растущему в экономическом отношении Китаю и питающей региональные амбиции Индии. Как в региональном, так и в глобальном масштабе их геополитический вес по мере постепенного утрачивания Америкой своего статуса будет расти.
Следовательно, необходимо, чтобы американский народ и конгресс США всецело осознали зловещий факт: помимо внутриполитического тупика, влекущего за собой спад внутренней экономики, отсутствие реалистичного учета национальных интересов во внешней политике – прямой путь к крайне рискованному положению Америки в ближайшие двадцать лет. Распространение военных действий в Афганистане на Пакистан либо вооруженное столкновение с Ираном, либо новый виток палестино-израильской вражды заставит Америку ввязаться в региональные конфликты, выхода из которых в обозримом будущем не предвидится, а тем временем в исламских странах, население которых составляет около 25 % от общемирового, будут расти антиамериканские настроения. Тем самым обрубая все перспективы на исполнение Америкой желаемой мировой роли, которая сама плыла ей в руки каких-нибудь два десятилетия назад.
Как уже доказывалось ранее, у Соединенных Штатов еще имеется потенциал для серьезного государственного обновления, но лишь в случае мобилизации народных сил. Кроме того, Штатам необходимо преодолеть самоизоляцию и утрату влияния, вызванную последними внешнеполитическими действиями. Учитывая, насколько военно-политическая мощь Штатов превосходит возможности любого предполагаемого соперника, глобальное верховенство США еще можно сохранить на достаточно долгий период, если своевременно объединить целенаправленное государственное совершенствование с переориентированием стратегического мышления.
Однако полностью отметать куда менее позитивную картину американского будущего было бы страусиной политикой. На ум приходят три базовых сценария, отражающих возможный упадок Америки. Наиболее неблагоприятное развитие событий предполагает серьезный финансовый кризис, погружающий Америку вместе с большей частью мира в опустошительную экономическую депрессию. Как показал кризис 2007 года, эта страшная перспектива отнюдь не умозрительна. В сочетании с разрушительными последствиями растущей вовлеченности США в военные операции за рубежом подобная катастрофа может – всего за несколько лет – положить конец глобальному превосходству Америки. Малоутешительно, что с большой долей вероятности происходить это будет на фоне общемировых волнений, включая финансовые коллапсы, ударную волну глобальной безработицы, политические кризисы, раскол этнически уязвимых государств и растущую ожесточенность политически пробудившихся и социально неудовлетворенных масс.
Пусть такой стремительный и радикальный крах Америки менее вероятен, чем корректирование внутренней и внешней политики США (отчасти благодаря кризису 2007 года, послужившему хоть и болезненным, но полезным предупредительным сигналом), два альтернативных «промежуточных» сценария продолжающегося спада также рисуют не самое радужное будущее. Основная действительность такова: Америка одновременно рискует съехать назад в системное устаревание, вызванное отсутствием прогресса в социальном, экономическом и политическом реформировании, и пожать плоды ошибочной внешней политики, которая в последние годы пугающе далека от учета особенностей постимперской эпохи. Тем временем потенциальные соперники Штатов (особенно в некоторых частях Азии) целенаправленно, шаг за шагом, приобщаются к реалиям XXI века. Недалек тот час, когда некоторая совокупность этих факторов окажется роковой как для внутриполитических идеалов Америки, так и для ее внешнеполитических интересов.
Таким образом, один из «промежуточных» и, возможно, более вероятных исходов предполагает неопределенное скатывание экономики в рецессию с ухудшением уровня жизни, ветшанием государственной инфраструктуры, снижением экономической конкурентоспособности и социального благополучия. Этот же сценарий сулит проведение некоторых запоздалых внешнеполитических мер, способствующих снижению высоких затрат и рисков единоличного политического вмешательства, к которому в последнее время пристрастились Штаты. Тем не менее усугубляющийся внутриэкономический застой еще больше подорвет мировой престиж Америки и доверие к международным обязательствам Штатов, а также заставит другие державы срочно – и скорее всего безуспешно – искать новые пути обеспечения своей финансовой стабильности и национальной безопасности.
Может случиться и наоборот: Америка благополучно справится с внутренними трудностями, но потерпит поражение во внешней политике. Согласно второму «промежуточному», но все такому же неблагоприятному сценарию, ее ждет умеренный прогресс на внутреннем фронте; потенциальные преимущества для международной политики, к сожалению, будут уничтожены совокупными пагубными последствиями затянувшихся и, возможно, даже усиленных единоличных зарубежных операций (например, в Пакистане или Иране). Внутриполитические успехи не компенсируют внешнеполитическую программу, вместо сотрудничества с другими странами вовлекающую Штаты в разорительные кампании против растущего числа врагов (иногда созданных своими же руками). Кроме того, всеобъемлющий внутриполитический успех невозможен в принципе, если ресурсы тратятся на подрывающие силы зарубежные кампании.
В любом случае Америку ждет неуклонная и в конечном итоге роковая утрата способности играть ведущую роль на мировой арене. Нерешенные внутренние и затягивающиеся внешние проблемы выжмут из нее все соки, постепенно деморализуя общество, подрывая социальный престиж и сокращая кредит мирового доверия. В результате где-то к 2025 году на фоне международной нестабильности Америка де-факто лишится триумфально провозглашенного владычества над XXI веком. Кто в этом случае будет претендовать на освободившееся место?
Часть III
Мир после Америки к 2025 году. Не Китай, но хаос
Если Америка утратит лидерство, маловероятно, что оно перейдет к какому-то одному преемнику – на роль которого сейчас большинство прочит Китай. Если внезапный обширный кризис американской системы вызовет стремительную цепную реакцию, ведущую к глобальному экономико-политическому хаосу, то постепенное движение Америки к растущему упадку во всех сферах и (или) бесконечно набирающей обороты войне с исламом вряд ли даже к 2025 году закончится «коронацией» завоевавшего мировой трон преемника. Ни одна держава к тому времени не будет готова в одиночку примерить на себя ту роль, которую мир после развала Советского Союза в 1991 году отвел Соединенным Штатам. Куда более вероятен продолжительный этап довольно хаотичных перестановок глобальных и региональных сил, в которых проигравших будет гораздо больше, чем очевидных победителей, и происходить это будет на фоне международной нестабильности и даже потенциально смертельной угрозы глобальному благополучию. В данной главе мы рассмотрим, чем грозит это зловещее – хотя, разумеется, не стопроцентно предопределенное – «если».
1. Постамериканская неразбериха
При отсутствии признанного лидера намечающаяся неопределенность грозит усилить трения между соперниками и спровоцировать перетягивание одеял на себя. В этом случае международное сотрудничество ослабнет, и некоторые державы, продвигая собственные интересы, начнут лоббировать монопольные региональные договоренности как альтернативную платформу стабильности. Историческое соперничество за главенство в регионах проявится более открыто, возможно, даже с применением силы. Когда в результате крупных геополитических сдвигов в мировом балансе сил появится новая иерархия власти, наиболее слабые страны могут оказаться в серьезной опасности. Продвижение демократии может привести к погоне за укреплением национальной безопасности на базе различных сплавов авторитаризма, национализма и религии. «Общему достоянию человечества» грозит пассивное небрежение или разбазаривание, если каждая страна сосредоточится на своих более узких и насущных проблемах.
Некоторые ключевые международные организации, такие как Всемирный банк или МВФ, уже ощущают на себе растущее давление со стороны развивающихся, менее богатых, но плотно населенных стран – с Китаем и Индией в авангарде. Давление это направлено на реорганизацию существующего распределения прав голоса, в котором сейчас наблюдается перевес в сторону Запада. Некоторые страны «Большой двадцатки» уже высказались по поводу несправедливости подобного распределения. Требование очевидно: право голоса должно в гораздо большей степени основываться на численности населения стран-участниц и в меньшей степени – на их финансовых вложениях. Подобное требование, выдвинутое на фоне большого беспорядка и волнения, охватывающего политически пробудившиеся народы, может завоевать довольно много очков как шаг к международной (но еще не внутренней) демократизации. И не успеет мир оглянуться, как доселе неприкосновенный почти семидесятилетний принцип существования в Совете Безопасности ООН лишь пяти постоянных участников с эксклюзивным правом вето также может утратить свою законность в глазах мировой общественности.
Даже если постепенное скатывание Америки к упадку будет носить неопределенный и противоречивый характер, не исключено, что руководители догоняющих стран, среди которых Япония, Индия, Россия и некоторые члены ЕС, уже оценивают, как потенциальный крах Америки отразится на их собственных национальных интересах. И действительно, вполне возможно, что перспективы постамериканской неразберихи уже негласно влияют на разрабатываемую в канцеляриях ведущих мировых держав программу действий – а может, и на текущую политику. Япония, опасаясь активных притязаний Китая на господство в материковой Азии, может подумывать об установлении более тесных связей с Европой. Индийские и японские руководители могут рассматривать варианты политического или даже военного сотрудничества между своими странами, на случай падения Америки и возвышения Китая. Россия, пока в основном тешащая себя мечтами (или даже злорадствующая) по поводу неопределенных перспектив США, может присматриваться к независимым бывшим республикам Советского Союза как к начальным плацдармам для укрепления своего геополитического влияния. Европа, еще не достигшая однородности, будет разрываться в нескольких направлениях: Германия и Италия в силу коммерческих интересов будут тянуться к России, Франция и ненадежная Центральная Европа – к политически более сплоченному Евросоюзу, а Великобритания попытается нащупать равновесие внутри ЕС, сохраняя особые отношения со слабеющими Штатами. Найдутся и те, кто попробует поскорее урвать себе кусок регионального пирога, – Турция на территории прежней Османской империи, Бразилия в Южном полушарии и тому подобное.
Однако ни в одном из этих случаев нет и не предвидится необходимого сочетания экономической, финансовой, технологической и военной мощи, позволяющего хотя бы приблизиться к унаследованию ведущей роли Штатов. Япония зависит от США в оборонном плане, поэтому ей придется делать мучительный выбор – подстраиваться под Китай либо объединяться с Индией в оппозиции к нему. Россия по-прежнему не может смириться с развалом империи, опасается стремительной модернизации Китая и пока не определилась, видит она себя в будущем Европой или Евразией. Притязания Индии на статус ведущей державы пока не выходят за рамки соперничества с Китаем. А Европа еще не определилась с политическим курсом, однако продолжает благополучно полагаться на силу Америки. По-настоящему согласованных уступок ради общей стабильности (в случае если Америка действительно ослабнет) от всех этих стран ждать не приходится.
Странами, как и людьми, движут наследственные склонности (традиционные геополитические предрасположенности и собственное понимание истории), а способности различать спокойные амбиции и опрометчивое самообольщение у всех разные. Поэтому, рассуждая о возможных последствиях перемен в глобальной иерархии власти в первой половине XXI века, нелишне помнить, что в XX веке два крайних случая подобного самообольщения вылились в национальные бедствия. Наиболее очевидным примером служит гитлеровская мегаломания, которая не только заставила своего обладателя переоценить способности Германии к мировому лидерству, но и побудила к двум личным стратегическим решениям, лишившим его всех шансов на сохранение контроля даже над континентальной Европой. Первой ошибкой было, завоевав Европу, но по-прежнему воюя с Великобританией, напасть на Советский Союз, а второй – объявить войну Соединенным Штатам, не выйдя из смертельной схватки с СССР и Великобританией.
Второй пример менее драматичен, однако на кону также стояло мировое господство. В начале 1960-х советское руководство официально заявило, что в 1980-х Советский Союз догонит и перегонит Америку в экономическом и технологическом развитии (амбиции Советов подогревал успешный запуск первого космического спутника). Значительно переоценив свои экономические возможности, к концу 1970-х СССР активно участвовал вместе с США в гонке вооружений, где, помимо уровня технического развития и способности к инновациям, ключевую роль играл и ВНП, ограничивающий практические масштабы глобального политического и военного влияния. По обеим статьям СССР катастрофически просчитался. А затем усугубил последствия своего просчета ошибочным решением ввести войска в Афганистан в 1979 году. Десятилетие спустя выжатый до капли Советский Союз испустил дух, а советский блок распался.
Сегодня аналогов фашистской Германии и Советской России в мире не наблюдается. Ни одна ведущая держава в текущем распределении баланса сил не выказывает самообольщения, свойственного печально известным претендентам на мировое господство в XX веке, и ни одна пока не готова – в политическом, экономическом, военном отношении – примерить корону мирового лидера. Кроме того, ни одна не может похвастаться таким неопределенным, но важным качеством, как легитимность, которая еще недавно ассоциировалась с США. Ни одна не воплощает собой доктрину, претендующую на универсальное применение, подкрепленную притязаниями на исторический (в случае Гитлера – скорее «истерический») детерминизм.
Важнее всего, что Китай, который неизменно называют наиболее вероятным преемником Америки, обладает впечатляющей имперской родословной и несет в крови стратегическую привычку к целенаправленному выжиданию, сыгравшему ключевую роль в его многотысячелетней истории успеха. Поэтому Китай благоразумно принимает существующую международную систему, не обязательно признавая за господствующей в ней иерархией право на постоянство. Он сознает, что его собственный успех зависит от того, чтобы система не рухнула, а, напротив, развивалась в сторону постепенного перераспределения власти. Он хочет большей власти, жаждет международного признания и по-прежнему хранит обиду за свои «вековые унижения», однако уверенности в будущем у него прибавляется. В отличие от неудачных претендентов на мировое господство в XX веке Китай на данном этапе не вынашивает ни революционных, ни мессианских, ни манихейских планов.
Более того, действительность такова, что Китай пока еще не готов – и еще несколько десятилетий не будет готов – в полной мере взять на себя мировую роль Америки. Само руководство Китая неоднократно подчеркивало, что по всем основным статьям развития, благосостояния и сил даже через несколько десятилетий Китай по-прежнему будет находиться на этапе модернизации, значительно отставая не только от США, но и от Европы и Японии по основным критериям современности и государственной мощи в пересчете на душу населения (см. Таблицу 3.1).
Таким образом, Китай, видимо, понимает (его инвестиции в американское благосостояние, продиктованные на самом деле личными интересами, говорят сами за себя), что резкая утрата Америкой мирового первенства приведет к всемирному кризису, который нарушит благополучие самого Китая и его долгосрочные перспективы. Благоразумие и терпение у Китая в крови. Но кроме того, Китай отличают амбициозность, гордость и сознание того, что его уникальная история лишь предисловие к его подлинной судьбе. Неудивительно, что в приливе откровенности один дальновидный китайский общественный деятель, очевидно, считающий закат Америки и возвышение Китая неизбежными, не так давно заметил прибывшему с визитом американцу: «Только, пожалуйста, пусть Америка сдуется не слишком быстро».
Китайские руководители тоже благоразумно воздерживаются от открытых притязаний на мировое главенство. В общем и целом они по-прежнему руководствуются знаменитой максимой Дэн Сяопина: «Хладнокровно наблюдайте, укрепляйте положение страны; спокойно занимайтесь делами; скрывайте наши возможности и выжидайте; держитесь в тени и никогда не покушайтесь на лидерство». Эта осторожная и даже обманчивая позиция соответствует и наставлениям древнего стратега Сунь Цзы, утверждавшего, что самая мудрая позиция в битве – выждать, пока противник совершит свои роковые ошибки, а затем воспользоваться преимуществом. Официальное отношение Китая к внутриэкономическим неурядицам и внешнеполитическим злоключениям Штатов тоже наводит на мысли об этом стратегическом руководстве. Историческая самоуверенность Пекина замешена на его взвешенной расчетливости и умении вынашивать долгосрочные амбиции.
Нелишне отметить, что Китай – при всех его уникальных внутриэкономических успехах – до недавнего времени не пытался универсализировать свой опыт. В отличие от экстремистского коммунистического этапа эпохи Мао он больше не выдвигает амбициозных идей относительно необходимости для остального человечества перенимать его опыт модернизации и не выступает с идеологическими заявлениями о моральном превосходстве своего строя. В его глобальном имидже выделяется одна черта – очень прозаичная, но практичная и вызывающая общую зависть: впечатляющие темпы годового прироста ВНП. Эта черта дает Китаю существенное конкурентное преимущество – особенно перед Латинской Америкой и экономически недостаточно развитой Африкой – в стремлении увеличить собственные инвестиции без продавливания политических реформ. (Например, объемы товарооборота между Китаем и Африкой выросли на 1000 % – с 10 миллиардов долларов в 2000 году до 107 миллиардов в 2008 году.)
Кроме исторически сложившегося поведения и имиджа Китая, немаловажно принять во внимание и некоторые нерешенные вопросы, которые могут серьезно отразиться на внутриполитическом и социальном развитии Китая. В политическом отношении Китай перешел от радикального тоталитаризма – периодически перемежающегося бесчеловечными и даже кровавыми политическими кампаниями (в частности, «Большой скачок» и «Культурная революция») – к государственному капитализму, приобретающему все более националистически-авторитарный оттенок. Пока эта новая формула рождает невиданный экономический успех. Однако ее социальный фундамент может дать трещину. Как отмечалось ранее, экономический рост Китая и повышение социального благополучия уже вызвали острое социальное расслоение, которое больше невозможно скрывать от общественности. Новоявленный средний класс в крупных городах, помимо определенного уровня достатка, обрел – несмотря на все усилия властей по пресечению – доступ к международным источникам информации. В результате у людей появляются новые политические и социальные ожидания, а кроме того – неприятие существующих ограничений политических прав. Находятся и те, кто готов с риском для себя удариться в активное политическое диссидентство.
За диссидентами могут пойти многие, учитывая, что привилегированный средний класс начинает жаждать более свободного политического диалога, более открытой социальной критики и прямого доступа к участию в государственной политике. Кроме того, среди гораздо более многочисленного слоя промышленных рабочих и еще более многочисленных крестьян зарождается экономическая неудовлетворенность. Миллионы китайских промышленных рабочих только начинают осознавать, насколько плохо оплачивается их труд по сравнению с богатеющим средним классом. Еще более плотные и действительно нищие крестьянские массы – из которых выходят миллионы нетрудоустроенных, перемещающихся из города в город в поисках неквалифицированной работы, – только начинают претендовать на увеличение своей доли национального богатства.
Таким образом, озабоченность внутренней стабильностью у Китая только возрастет. Серьезный внутриполитический или социальный кризис – например, повторение тяньаньмыньских событий 1989 года – может нанести существенный урон международному престижу Китая и свести на нет все несомненные достижения последних трех десятилетий. Из этих соображений руководство страны скорее всего будет помалкивать насчет сроков стремительного восхождения Китая на вершину меняющейся мировой иерархии. Вместе с тем оно может принять во внимание и рост национальной гордости в слоях элиты, особенно в противовес Соединенным Штатам. И действительно, к концу первого десятилетия XXI века полуофициальные китайские обозреватели (в частности, пишущие для «Ляована», еженедельника, выпускаемого государственным информационным агентством) начали более открыто высказывать сомнения в исторической легитимности существующего всемирного статус-кво. Некоторые обозреватели международных событий начали выдвигать что-то похожее на зачатки идеологических притязаний на универсальную ценность китайской модели. По словам одного из обозревателей: «Нынешние сбои международных механизмов – это сбои западной модели, в которой, в свою очередь, главенствует «американская». На более глубинном уровне это сбои западной культуры. Помимо активного участия в глобальном управлении и достойного выполнения своей роли крупной развивающейся страны, Китай должен взять на себя инициативу донести китайское понятие «гармонии» до остального мира. Мировая история знает немало примеров, когда возвышение страны сопровождается рождением новой концепции. Концепция «гармонии» служит теоретическим отражением мирного возвышения Китая, и ее следует распространять вместе с понятиями справедливости, взаимной выгоды и совместного развития» («Грядущий статус Китая в мире», «Ляован», 10 октября 2008 года).
Кроме того, китайские обозреватели временами переходят на более открытую критику американского мирового лидерства. Вот что утверждает другой китайский комментатор международных событий: «Несмотря на то что финансовый кризис заставил США существенно поумерить свои «однополюсные» амбиции, Штаты по-прежнему не принимают многополярную международную структуру, по-прежнему изо всех сил стараются сохранить мировое господство и любой ценой удержать статус «первого лидера». Учитывая продолжающийся стремительный рост Китая и повышение его статуса как восходящей крупной державы, рано или поздно в расстановке сил Китай и США поменяются местами, за которые обеим сторонам неизбежно придется побороться. <…> Международный финансовый кризис выявил недостатки «американской модели», поэтому Штаты принялись усиленно «блокировать» и дискредитировать «китайскую модель» в глазах мировой общественности. Различия в политическом строе и ценностях обеих стран могут «раздуваться» и дальше» («Ляован», 7 февраля 2010 года).
Именно после финансового кризиса 2007 года со стороны Китая участилась и стала более открытой критика американского строя и глобального положения Америки. Штаты обвиняются в порождении финансового кризиса и в нежелании признать активную роль Китая в организации коллективных международных действий по борьбе с бедствием. Китайские политические СМИ с растущим пристрастием отчитывают Америку за невнимание к интересам Китая и за вмешательство в 2010 году в разногласия КНР со своими азиатскими соседями по вопросу прав в Южно-Китайском море. Некоторые обозреватели даже обвинили Америку в намерении взять Китай в кольцо.
В подобных реакциях отражается не только растущее историческое самосознание Китая – которое легко может перерасти в переоценку своих сил, – но и набирающий обороты китайский национализм. Китайский национализм обладает мощной и потенциально взрывоопасной силой. Он коренится в гордости за свою историю, однако в то же время подпитывается обидой за прошлые, но не канувшие в Лету унижения. Власти вполне могут воспользоваться им и сделать орудием манипуляции. И действительно, в случае внутренних социальных потрясений на национальных чувствах можно сыграть, чтобы предотвратить социальный раскол и сохранить политический статус-кво.
Однако на определенном этапе национализм может испортить глобальный имидж Китая, помешав его международным интересам. Глубоко националистичный и самоуверенный Китай – гордящийся своей растущей мощью – может невольно настроить против себя внушительную коалицию окружающих стран. Дело в том, что ни один из главных соседей Китая (это Япония, Индия и Россия) не видит в Китае претендента на возможно освобождающееся место Америки на вершине всемирного тотемного столба. Не исключено, что в конечном итоге у соседей Китая просто не окажется выбора, однако скорее всего сперва они попытаются противодействовать подобному возвышению. Возможно, необходимость осадить зарвавшийся Китай заставит их искать поддержки у слабеющей Америки. Накал региональной борьбы за власть может сильно возрасти, особенно учитывая собственную склонность трех главных соседей Китая к националистической патетике.
Даже неофициальная антикитайская коалиция этих трех держав чревата существенными геополитическими последствиями для Китая. В отличие от Штатов с их выгодным географическим положением Китаю трудно уберечься от возможной стратегической блокады. Выход в Тихий океан Китаю перекрывает Япония, от Европы Китай отделяет Россия, а Индия контролирует подступы к одноименному океану, который служит для Китая главными воротами на Ближний Восток. До сих пор «мирно возвышающийся» (по определению самих китайских руководителей) Китай завоевывал в Азии друзей и даже прихлебателей, однако самоуверенный и националистический Китай может оказаться в изоляции.
Далее в регионе может начаться стадия острого международного напряжения, которое способно приобрести угрожающую форму, в первую очередь и в частности ввиду растущего индийско-китайского соперничества в Южной Азии (но и к Азии в целом это тоже относится). Индийские стратеги открыто говорят о более великой Индии, которая будет господствовать на территории от Ирана до Таиланда. Кроме того, Индия настраивается на военный контроль над Индийским океаном – на это четко указывают программы наращивания ее военно-морского и военно-воздушного могущества, а также политически обоснованное стремление (с геостратегическим подтекстом) укрепить позиции в соседних Бангладеш и Мьянме. Благодаря своему участию в строительстве портовых сооружений в этих двух государствах Индия получает возможность добиваться контроля над морским путем через Индийский океан.
Стратегические взаимоотношения Китая с Пакистаном, равно как и его попытки не отставать от Индии по присутствию в Мьянме и Бангладеш, тоже отражают более широкий стратегический замысел и вполне понятное желание защитить необходимый морской выход к Ближнему Востоку через Индийский океан от посягательств могущественной соседки. Китай исследует возможность развернуть крупное строительство на юго-западном побережье Пакистана, недалеко от иранской границы – в Гвадаре, на выдающемся в Индийский океан полуострове – и провести оттуда дорогу либо трубопровод на свою территорию. В Мьянме, где Индия модернизирует порт Ситуэ с целью сократить путь к своему географически отрезанному северо-востоку, Китай инвестирует в порт Кияукпру, из которого до Китая также можно дотянуть трубопровод, тем самым уменьшая необходимость пользоваться более долгим путем через Малаккский пролив. Кроме того, на кону имеется еще один более крупный куш – военно-политическое влияние в самой Мьянме.
Китай кровно заинтересован в том, чтобы Пакистан оставался серьезным военным препятствием для стратегических интересов и растущих амбиций Индии. Поэтому планы по строительству в Пакистане военно-морской базы продиктованы не только желанием закрепить китайское присутствие в Индийском океане, но и подчеркнуть, насколько важен для Китая сильный Пакистан и здоровые китайско-пакистанские взаимоотношения. И хотя Китай и Индия старательно избегают вооруженных столкновений после непродолжительного конфликта 1962 года, тесные китайско-пакистанские связи, внутренняя уязвимость Пакистана, военно-морское соперничество между Индией и Китаем в Индийском океане, а также повышение глобального статуса обеих стран могут повлечь за собой опасную гонку вооружений или, что еще хуже, настоящий конфликт. К счастью, пока руководство обеих стран демонстрирует понимание того, что мелкие вооруженные столкновения ничего не решат, а большая война между двумя ядерными державами уничтожит все.
Тем не менее даже пограничные инциденты могут подогреть китайские и (или) индийские националистические амбиции, которые трудно будет сдерживать политическим контролем. В этом отношении Индия менее надежна, поскольку ее политическая система отличается меньшей авторитарностью и индийская общественность ввиду понятных опасений насчет китайско-пакистанского сговора гораздо более склонна к распространению антикитайских настроений, чем Китай – к распространению антииндийских. Более того, индийская пресса – отражая зависть к более впечатляющим темпам китайской модернизации, более производительной экономике и более высокому глобальному статусу – все громогласнее заявляет о потенциальной геополитической угрозе индийской безопасности со стороны Китая. Вот как представляет своим читателям суть описанного выше взаимного индийско-китайского соперничества в Южной Азии вторая по величине в Индии ежедневная газета на английском, читаемая англоговорящей элитой («Хиндустан таймс», «Китай расширяет военные игры», 25 августа 2010): «Для кого Китай ведет эти взвешенные и мотивированные приготовления к войне? <…> Китай выстроил гвадарский порт – в стратегически выгодной точке Пакистана, – чтобы держать руку на пульсе морского сообщения и заодно приглядывать за Индией. <…> Таким образом, при явной и скрытой поддержке со стороны Пакистана Китаю удалось нейтрализовать Индию на суше и на море. Кроме того, нарушая все международные правила, Китай не таясь превратил Пакистан в ядерную державу в противовес Индии. Не менее примечательно и стремление к строительству портов, нефтепроводов и автомагистралей в Мьянме. И наконец, порт Хамбантота, строящийся при участии Китая в Шри-Ланке, которая физически является отделенной частью полуострова Индостан, – это претворение в жизнь тщательно спланированной стратегии под названием «жемчужное ожерелье», которая состоит в том, чтобы окружить Индию со стороны Индийского океана».
История сыграла бы злую шутку, позволив повторному появлению Китая на международной арене обернуться конфликтами, наносящими ущерб растущей роли Азии в мировых событиях. Однако до сих пор возвышение Китая основывалось на впечатляющих и ощутимых достижениях, а также отличалось успокаивающей взвешенностью. Верховное политическое руководство Китая явно сознает, что его большие планы на далекое будущее тоже могут пострадать, если мир погрязнет в постамериканских разборках.
В любом случае, независимо от расчетов верховного руководства Китая и некоторых симптомов растущего националистического нетерпения, похоже, что на пути к вершине мирового господства Китай ждет гораздо больше препятствий, чем в свое время встретила Америка, и если Китай свое нетерпение не поумерит, он может столкнуться с куда более активным отпором, чем пришлось выдержать Америке в эпоху своего взлета. У Китая нет тех географических и исторических преимуществ, которыми обладала Америка на заре своего возвышения в начале XX века. И в отличие от Америки, которой в последнее десятилетие XX века досталась роль единственной в мире супердержавы, восхождение Китая на вершину происходит, во-первых, на фоне соперничества с другими региональными силами, а во-вторых, сильной зависимости от стабильности существующей международной экономической системы. Однако система эта может оказаться в опасности, если постамериканская неразбериха создаст мировую тенденцию к кратковременному, но интенсивному утверждению национальных интересов – как раз когда беспрецедентно возрастет потребность в международном сотрудничестве.
2. Наиболее геополитически уязвимые государства
В современном мире безопасность некоторых наиболее слабых государств, расположенных рядом с главными силами в регионе, зависит (даже при отсутствии особых обязательств США перед ними) от международного статус-кво, подкрепленного глобальным господством Америки. Находящиеся в этом уязвимом положении государства можно назвать геополитическими аналогами вымирающих биологических видов. Кроме того, некоторых из них более сильные соседи начинают воспринимать как символ ненавистного вторжения Америки в их существующую или воображаемую сферу регионального влияния. Соответственно, поддавшись соблазну сделать решительные шаги в их сторону, Америка только поспособствует утрате своего глобального статуса.
Однако несмотря на неприязнь, которую вызывает у существующих основных региональных сил эта роль Америки, они все же стараются не допустить цепной реакции, способной повлечь за собой крах международной системы. Именно возможность такой цепной реакции удержала Россию в 2008 году от силового воздействия на Грузию (во время краткого российско-грузинского столкновения по поводу Осетии и Абхазии). Россия осознала, что продолжение военных операций испортит общие отношения между Востоком и Западом и, возможно, приведет к конфронтации с США. Учитывая свою сравнительную слабость и малоудовлетворительное состояние своих вооруженных сил, Россия решила не устраивать себе пиррову победу и довольствоваться мелкими территориальными успехами. Однако серьезное ослабление Америки по внутренним и (или) внешним причинам почти автоматически ослабит и подобные сдержки. И тогда международная обстановка начнет постепенно двигаться в сторону «выживания сильнейших».
Приведем частичный список наиболее уязвимых государств, с кратким комментарием (очередность в списке не зависит от уровня уязвимости и геополитической вероятности попасть под удар).
В случае ослабления Америки Грузия окажется полностью уязвимой как для политического давления, так и для вооруженной агрессии со стороны России. В данный момент Штаты обеспечивают своей поддержкой независимость Грузии и одобряют ее стремление вступить в НАТО. Кроме того, с 1991 года Штаты оказали Грузии финансовую поддержку в размере трех миллиардов долларов, один миллиард из которых был перечислен после войны 2008 года. В подтверждение данной политики на совместной пресс-конференции в Тбилиси 6 июля 2010 года госсекретарь Хилари Клинтон официально заявила, что «Соединенные Штаты не различают сфер влияния».
Поделиться книгой: