Помоги проекту - поделись книгой:
– Вообще-то я собирался подавать «Спэм»[3], – невозмутимо ответил Квентин. – И веджимайт[4] «Ариадна», который мама оставила. Я помню, как ты это любишь. – Он рассмеялся, когда отец бросил в него ручку, после чего исчез в нижней каюте.
– И давай там поживее, – крикнул ему вдогонку Дэниел, беря письмо и открытку. – Снимаемся с якоря в восемь.
Когда судно покидает бухту, это называется «выйти в открытое море». Это событие вызывало у Дэниела одно и то же чувство на любых широтах – адреналиновый выброс из-за возбуждения и предчувствия опасности. Голубой горизонт манил, как морские рассказы, которые в детстве ему читал отец. Плавание под парусом – приключение, отличное от любого другого, окончательная проверка мужества и силы воли. Риски огромны, но и награды велики.
Широко расставив ноги, положив одну руку на штурвал, он стоял в рубке сорокашестифутовой яхты, легко скользящей по зеленовато-лазурным волнам и направляющейся на юго-восток в открытое море. Построенное по специальному заказу, судно с высокой мачтой, дополнительным такелажем шлюпа и балластным килем гоночного катера грациозно шло по воде и чутко слушалось руля. Изготовленное в Швеции в точном соответствии с требованиями его первоначального владельца – хирурга из Мэна, – оно было самым удобным из всех, на которых приходилось плавать Дэниелу. К тому же оно показало себя чрезвычайно выносливым судном, ибо пережило два переворота во время десятибалльного шторма у побережья Новой Зеландии, отделавшись лишь небольшой течью и мелкими надрывами паруса, и выдержало попадание молнии в Малаккском проливе, которое могло бы разнести в щепки мачту более мелкой яхты.
Дэниел наблюдал за Квентином, пока тот ставил главные паруса и выводил яхту, дав возможность гроту и генакеру – переднему парусу, который был намного больше кливера, – нести «Возрождение» вперед на неспешных четырех узлах. Ветра рядом с Маэ оказались попутными, как и было предсказано, что удивило Дэниела. На Сейшельских островах ноябрь – это месяц смены основных муссонов, когда возможно все, включая полный штиль. Два дня назад Дэниел наполнил топливные баки, рассчитывая, что придется идти на двигателе до самого Реюньона. Но сейчас он выключил мотор и стал наслаждаться мягким шипением кильватерного следа.
– Мотор выключен! – крикнул он Квентину. Сын по-паучьи пробирался к баку под размеренный ритм «Вставай, поднимайся» Боба Марли, лившийся из каюты.
Квентин показал ему поднятые большие пальцы и сел рядом с ограждением. Его длинные волосы развевались на ветру. Вид сына, пребывающего в такой гармонии с миром, наполнил Дэниела ощущением неописуемого счастья. Квентин словно вернулся в матку и родился заново. После девяти месяцев, проведенных в море, и посещения двадцати стран, рассыпанных волшебным порошком вдоль экваториального пояса земли, годы родительских мучений, через которые прошли они с Ванессой, теперь казались чужой историей.
С Квентином было непросто с самого рождения. Он вопил, когда остальные младенцы агукали. Ребенком он выдвигал невыполнимые требования и выходил из себя, если не добивался своего. В юности его угрюмость переросла в легкое человеконенавистничество. Квентин был чрезвычайно одаренным молодым человеком, его коэффициент интеллекта достигал уровня гениальности, но к людям он относился как к раздражающему фактору. После года борьбы Дэниел и Ванесса все-таки обратились за профессиональной помощью, но терапия и лекарства лишь еще больше запутали его. Психологи говорили, что он очень чувствителен и эмоционально незрел, но при этом слишком функционален для аутизма, слишком активен социально для синдрома Аспергера и слишком устойчив психически для биполярного расстройства. Его возбудимость – не мания, а всего лишь сильное разочарование миром, который не оправдал его ожиданий. Короче говоря, оказалось, что поставить ему диагноз невозможно, и это привело окружающих в полное замешательство.
В жизни Квентина были лишь две вещи, которые делали его счастливым: плавание на яхте и музыка. Он был талантливым пианистом. Когда его пальцы прикасались к клавишам, он погружался в состояние, похожее на сон, – особенно если Ванесса аккомпанировала ему на скрипке. А на воде, когда под его ногами оказывалась палуба, он оживал. «Мореплавание – это чистое занятие», – говорил Квентин в четырнадцать лет. Моцарт и Мендельсон тоже чистые, как и Вивальди или Дворжак. Мир, с другой стороны, – испорченное место, полное несправедливости и страданий. С людьми же совсем все плохо. Они мелочны, тщеславны и оскверняют окружающую их красоту. Это его точные слова, и они дали Дэниелу редкую возможность заглянуть в сердце сына. Квентин нес на своих плечах ношу, непосильную для человека. Подобно мифическому Атланту, он чувствовал на себе тяжесть мира.
А потом разразилась катастрофа, которой стал его первый год обучения в средней школе: собиравшаяся поступать в Гарвард танцовщица, которая не обращала на него внимания; компьютерный гений и поклонник анархизма из старшего класса, подсадивший его на шутеры от первого лица; покупка наркотиков, из-за которой он был задержан и мог – если бы не вмешательство деда – оказаться за решеткой. Именно в тот период ужасного унижения Дэниел замыслил кругосветное путешествие. Это был второй шанс, коренное изменение и исполнение мечты, впервые озвученной Квентином в шесть лет. Многие называли Дэниела сумасшедшим после того, как он принял решение оставить юридическую практику и отправиться в плавание по всему белому свету вместе с трудным подростком. Но сомневающиеся оказались не правы. «Вот если бы они его увидели сейчас… – подумал он. – Если бы Ванесса его увидела сейчас…»
В половине десятого они обогнули остров Ра и повернули на юг по прочерченному Квентином курсу. Перед ними распростерлась бескрайняя синь океана и вся их прошлая жизнь. Его сын – не единственный, кого переменила двадцать одна тысяча миль. Дэниел ощущал себя другим человеком; человеком, которым он мог стать два десятилетия назад, если бы не побоялся и пошел за своей мечтой.
Он снова почувствовал их – лучики оптимизма, пробивающиеся сквозь грозовые облака прошлого. Будущее открыто. Нет ничего невозможного. Даже с Ванессой.
Он посмотрел на прибор GPS, проверяя глубину и течение, и стал помогать Квентину натягивать паруса, перемещая оба полотнища ближе к осевой линии яхты, перпендикулярно ветру. Они шли вдоль восточного побережья Маэ халфвиндом на четырех с половиной узлах. Время от времени у Дэниела появлялось желание снова запустить двигатель, чтобы прибавить скорости, но каждый раз он отгонял эту мысль. Они более-менее укладывались в график. Им предстояло вернуться в Аннаполис к маю, чтобы Квентин мог подготовиться к колледжу, но это не означало, что нужно спешить. Если мать-природа посчитала возможным дать им попутный ветер, они за ней поспеют.
– Пап! – вдруг крикнул Квентин, указывая в сторону носа яхты. – Дельфины!
Дэниел поставил штурвал на автопилот и пошел за сыном на бак. Стаю он увидел сразу. Они плыли рядом с яхтой, их серые тела поблескивали сквозь прозрачную воду, они менялись местами и по очереди выпрыгивали из воды. Иногда они опускались в глубину, но через пару секунд снова появлялись. Дельфины сопровождали их почти милю, не отдаляясь от корпуса яхты более чем на двадцать ярдов. Наконец оторвавшись, они стали лениво плавать по кругу, показав из воды плавники.
– Смотри, смотри! – закричал Квентин. – Они прощаются.
– Хороший знак, – сказал Дэниел, кладя руку на плечо сына.
И они вместе помахали в ответ.
Пол
На вкус Пола Деррика, вечер проходил слишком формально и люди были чересчур сосредоточены на себе, чтобы вызывать у него интерес. Он потягивал вино – превосходное красное из Стелленбоса – и прислушивался к разговорам вокруг, различая по тембру искренний смех и смех притворный. Пол стоял у окна, выходившего на террасу и огни пляжа Клифтон, и вообще ни с кем не разговаривал бы, если бы его сестра Меган не решала время от времени его с кем-то познакомить. Он не был замкнутым, отнюдь. По роду деятельности он был знатоком людей, в какой-то мере ученым, исследующим человеческое поведение, специалистом по внешним проявлениям чувств, идущих изнутри, из того места, где обитает истина.
Он наблюдал за какой-то женщиной лет тридцати, которая разговаривала с крупным мужчиной в костюме в тонкую полоску. Он – кинопродюсер и пустозвон, любитель чесать языком, привычный к аудитории. Она – милая девушка со свежим лицом, как у Дрю Берримор, но одетая в стиле вамп: красное платье-рубашка, облегающее, как белье. По тому, как она прикасалась к руке мужчины и смеялась над его шутками, не трудно было понять, что она предлагает себя. Но она и робела: заправляла каштановые волосы за ухо, трогала пальцами ожерелье, переносила вес тела с каблука на каблук и расправляла платье. Она разыгрывала карту соблазнения по полной программе, но это была фальшивая нота в ее личности. Полу было жаль ее. К мужчине он испытывал презрение.
Он повернулся к большой группе, собравшейся вокруг Саймона Льюиса, известного фотографа британского происхождения и мужа Меган. Саймон ему всегда нравился. Этот человек легко относился к своему успеху и четко понимал, чего стоит, другими словами, знал, что мир будет продолжать жить и даже бровью не поведет, если он вдруг перестанет дышать. Он был остроумен, ироничен и самокритичен, к тому же делал действительно хорошие снимки. Однако восхищение Пола не возвысилось до уровня уважения. Ибо, несмотря на всю свою невозмутимость, Саймон был гедонистом и отказывался одомашниваться даже после свадьбы. Его любовь к женщинам Меган в конце концов приняла, во всяком случае, так она говорила. Но Пол знал, что с ней происходит на самом деле. Рана на ее сердце была настоящей. Саймон никогда не будет принадлежать только ей.
– Пол! Вот ты где! – воскликнула Меган, ведя за руку сквозь толпу молодую женщину. – Познакомься, это Анна Куиджерс. Анна, это мой брат. Он тут из себя скромника изображает, но поверь, он очень милый человек.
– Африкаанс? – спросил Пол у Анны, бросив на сестру взгляд, который только она могла правильно понять.
– Как вы узнали? – сухо спросила Анна, высокая – почти шесть футов – блондинка с приветливым лицом и голубыми глазами на полтона светлее ее сапфирового платья. – Очень приятно.
– Взаимно, – ответил Пол.
– Ну, вы тут поговорите, – жизнерадостно прощебетала Меган, – а мне надо кое с кем поздороваться. – И через секунду она уже находилась в другом конце комнаты.
– Она устраивает лучшие вечеринки в Кейптауне, – сказала Анна. – К нашему национальному стыду.
– Уверен, это не имеет никакого отношения к ее знаменитому мужу.
– Нет, я серьезно. Она самый гостеприимный человек из всех, кого я знаю. Всегда на изнанку выворачивается ради других. Но тебе, наверное, это известно.
Пол был заинтригован.
– Это самая непритязательная вещь из всех, какие я услышал за сегодняшний вечер.
Анна улыбнулась одним уголком рта.
– В этом беда артистического общества. Мы любим говорить о себе. – Она помолчала. – Вы близнецы. Я думала, ты будешь больше на нее похож.
– Мы, когда были в утробе, играли с куриной косточкой. Ей досталась бо́льшая часть.
Анна рассмеялась.
– Тебя, наверное, раньше уже спрашивали об этом.
– Пару раз.
Она посмотрела в окно.
– Хочу подышать свежим воздухом. Присоединишься?
– Конечно, – сказал он и вышел с нею на террасу. – Здесь небо всегда такое чистое? – спросил он, облокачиваясь о каменный парапет, за которым раскинулось море. – Какие яркие звезды…
– Только не зимой. Ты удачно приехал.
– Жаль, ненадолго. Всего на неделю.
Анна подняла брови.
– Немного для отдыха.
Пол кивнул:
– Издержки производства. Редко удается вырваться.
– Меган говорила, ты работаешь в ФБР.
Выражение его лица сделалось замкнутым.
– Я похож на спецагента?
Анна задумчиво осмотрела его: темно-серый костюм, белая рубашка, зеленый галстук, светлые волосы серфингиста.
– Вообще-то не очень.
– Значит, Меган хорошо выполнила свою работу. Мы с ней все утро провели в магазине.
Анна рассмеялась.
– Ты работаешь в Вашингтоне?
– Я работаю во многих местах. Но у меня кабинет рядом с Вашингтоном.
– Ты переговорщик и освобождаешь заложников. Обалдеть.
– Ты говоришь так, будто это сексуально. Но я даже почти никогда не ношу оружия.
Анна покачала головой:
– В мире и так слишком много оружия.
Он бросил на нее откровенный взгляд.
– Теперь моя очередь спрашивать. Чем занимаешься?
– Я литературный агент. Работаю с авторами.
– То есть делаешь так, чтобы они казались лучше, чем есть на самом деле?
Анна улыбнулась:
– Чем занималась ваша сестра?
– Шах и мат, – рассмеялся он, рассматривая ее в полутьме.
Она казалась ему привлекательной женщиной, умной, проницательной и уверенной в себе. Но все это не имело значения, Пол не был заинтересован. Он не заводил отношений с женщинами уже десять лет, с тех пор как развелся. Любовь – это игра, в которую женщины играют, а мужчины проигрывают. А секс без любви – штука сложная и скорее разочаровывает, чем наоборот. Работа – вот его жена и любовница. Что бы ни потребовало Бюро, он был готов отдать все и без тени сомнения, в отличие от Келли, у которой в сердце осталось достаточно яда, чтобы парализовать того, кто не так хорошо знаком с болью.
– Отличное вино, – заметил он, уводя разговор в менее личностное русло.
– Я знакома с виноделом, – ответила она. – Передам ему твои слова.
– У вас, литературных агентов, обширные связи.
– У нас много поводов выпить. – Она посмотрела ему прямо в глаза. – Винный завод здесь недалеко. У них прекрасное меню.
Вот оно, предложение. Теперь нужно быть осторожным. Он не хотел ее обидеть.
– Звучит соблазнительно. Я скажу Меган. На этих выходных мы едем на Гарден-Рут.
– Если хочешь, я могу тебя отвезти, – ответила Анна, уже не скрывая своих намерений.
– Это очень любезно, – сказал он, нанося мягкий ответный удар. – Если бы у меня было время…
Анна изящно отступила:
– Конечно. Если когда-нибудь заскучаешь, у Меган есть мой номер.
– Я это запомню. – Он поднял бокал. – Твое здоровье.
– Приятно было поболтать, – ответила она и с улыбкой на лице покинула его.
Когда она ушла, Пол повернулся к морю и прислушался к отдаленному шелесту волн. Легкий ветерок дул со стороны воды и колыхал деревья вокруг виллы. Здание это принадлежало одному из многочисленных друзей Саймона, руководителю фонда из Лондона. Он разрешил Саймону использовать виллу как базу для фотографических экскурсий по Африке, и Меган присоединялась к нему, когда позволял ее рабочий график. Пола она пригласила в минутном порыве, когда в последний раз приезжала к нему в Вашингтон.
– Как можно так жить? – спросила тогда она, проведя пальцем по верхней панели его огромного плазменного телевизора и продемонстрировав ему годовой слой пыли. – Не дом, а свалка какая-то. Единственное, что хоть чего-нибудь стоит, это твоя игровая приставка и рояль.
Пол, словно ждал этих ее слов, сел за свой кабинетный рояль «ямаха» и заиграл джазовую обработку
– Ты только что подтвердил мои слова, Рэй Чарльз. – Она положила руки ему на плечи. – Слушай, я не меньше, чем ты, верю в то, что ты делаешь. Но тебе нужно что-то постоянное, чтобы было к чему возвращаться. Через двадцать лет ты жить здесь не сможешь.
Он принял ее предложение сбежать потому, что любил сестру больше, чем кого бы то ни было, а еще потому, что в Бюро у него накопилось выходных больше, чем он мог сосчитать. Но Кейптаун при всем его великолепии так и не смог снять беспокойство Пола. Он был как наркотик – адреналин, на котором жил Пол с 11 сентября 2001 года. Как специальный агент базирующегося в Нью-Йорке экстерриториального отдела ФБР, он расследовал теракты в посольствах США в Кении и Танзании, тогда у него и зародился интерес к исламскому радикализму. За последующие два года он превратил этот интерес в настоящий профессионализм, окончив курсы, посвященные странам Ближнего Востока, в нью-йоркском Городском колледже. С помощью своего ССА – старшего специального агента – он также овладел переговорными навыками на двухнедельных курсах при Академии ФБР, которые проводил Отдел кризисных переговоров – ОКП, – самая уважаемая в мире команда переговорщиков высочайшего уровня. В период обучения Пол проявил определенные способности и был отмечен директором ОКП во время тренинга, в котором он играл роль главного переговорщика.
Потом «Аль-Каида» совершила атаку на США и Америка начала войну в Афганистане и Ираке. Никто не ожидал, что войны породят новую волну похищений по всему миру. Но это произошло. Когда западные поставщики наводнили зоны конфликта, повстанцы увидели в этом большие возможности и начали похищать людей, требовать выкуп и проводить жестокие публичные казни. В июне 2004 года, вскоре после того, как джихадист и священник Абу Мусаб аз-Заркави обезглавил американского бизнесмена Ника Берга, по представлению директора ОКП Пол поступил на службу переговорщиком. Спустя две недели он был отправлен в Багдад советником при американских и союзных войсках.
Последние семь лет Пол был живым мячиком для пинбола, носился от одного места захвата заложников к другому и налетал в общей сложности больше миллиона миль. В свободное время он обучал основам ведения переговоров полицейских по всему миру и исследовал всевозможные сценарии развития событий в кризисных ситуациях с заложниками. У него был талант, как говорили его начальники. Он видел людей насквозь, особенно людей, попавших в беду. Его сделали ведущим международным переговорщиком в Бюро. Он мечтал об этой должности с колледжа, когда наблюдал за трагическими событиями в Уэйко[5]. Однако за это пришлось заплатить высокую цену. У него не осталось личной жизни помимо работы.
– Привет, красавчик, – сказала возникшая рядом с ним Меган. – Я разочарована. Я была уверена, что у вас с Анной все получится.
– У нас все получилось, – ответил он, улыбаясь ей. Эта элегантная улыбчивая женщина с иссиня-черными волосами и светло-карими глазами в правильном освещении была похожа на Веру Фармига. – Ты меня хорошо знаешь.
– Но ты не заинтересовался. – Она произнесла это просто, без осуждения.
– Моя работа не располагает к тому, чтобы завязывать отношения.
Она пожала плечами:
– Моя тоже, но у нас с Саймоном все получилось.
«У вас получается, пока Саймон таскает в постель своих учениц, любительниц фотографии», – подумал он, но промолчал. В сорок лет Меган Деррик считалась одним из самых уважаемых частных адвокатов в Вашингтоне. Окончив юридический факультет Вирджинского университета второй по успеваемости на потоке, она какое-то время служила в Верховном Суде США, после чего присоединилась к юридической фирме бывшего главного прокурора, специализирующейся на самых громких уголовных делах и конституционных жалобах.
– Я бы тобой заинтересовался, если бы ты не была уже занята, – сказал он, бросив на нее озорной взгляд.
Она рассмеялась – громко, искренне.
– Помнишь, как мы были детьми? Как шутили, что поженимся. Ты за мной девять месяцев ухаживал в утробе, и мы были лучшими друзьями. Разве может быть лучшее основание для начала отношений?
Поделиться книгой: