Чудесная сказка

Но пожалуй, особенно шумное пирование шло в шатре Раньеро ди Раниери. Вино лилось рекой. Слуги едва успевали наполнять кубки.

И то сказать: у Раньеро, более чем у кого-либо, был повод праздновать победу, потому что в этот день он отличился, как никогда. Утром, при взятии Иерусалима приступом, он первым, рядом с Готфридом Бульонским, ступил на городские стены и вечером перед всем войском его чествовали за храбрость.

Когда кончились грабёж и резня, крестоносцы во власяницах и с незажжёнными восковыми свечами в руках вошли в храм Гроба Господня. Готфрид объявил Раньеро, что ему разрешается первому зажечь свою свечу от священного пламени, горящего перед гробом Спасителя. Раньеро подумал, что этим Готфрид хочет показать, что считает его самым храбрым во всем войске, и очень обрадовался подобной награде за свои подвиги.

Около полуночи, когда у Раньеро и его гостей веселье было в самом разгаре, в его шатёр вошёл шут в сопровождении двух музыкантов. Он расхаживал по всему стану и забавлял воинов своими выдумками. Шут попросил у Раньеро позволения рассказать смешную историю.

Раньеро знал, этот шут славится как большой выдумщик, и охотно согласился выслушать его рассказ.

– Случилось однажды, – начал шут, – что Господь и апостол Пётр целый день просидели на самой высокой башне райской твердыни и всё смотрели и смотрели оттуда на землю. А там происходило столько всего… у них не было времени даже словечком перекинуться друг с другом. Господь сидел спокойно, но апостол Пётр то хлопал от радости в ладоши, то отворачивался с отвращением. То смеялся и ликовал, то плакал и сокрушался. Наконец, когда день уже клонился к вечеру и сумерки спускались над раем, Господь обернулся к апостолу Петру и сказал: теперь он, по-видимому, доволен и должен радоваться.

– Чему это я должен радоваться? – запальчиво спросил апостол Пётр.

– Ну как же, – кротко ответил Господь. – Думаю, ты доволен тем, что видел сегодня.

– Да, правда, – горячо отозвался Пётр, – в течение многих лет я сетовал, что Иерусалим находится во власти неверных, но после всего, что я увидел сегодня, думаю, лучше, если бы всё оставалось по-прежнему.

Раньеро понял: шут говорит о том, что произошло в этот день. И он, как и другие рыцари, стал внимательнее прислушиваться к рассказу.

– С этими словами, – продолжал шут, обводя рыцарей лукавым взглядом, – апостол Пётр перегнулся через край зубчатой башни и указал Господу на город на вершине высокой скалы, поднимавшейся из горной лощины. «Видишь Ты там груды трупов, – сказал он, – видишь Ты кровь, заливающую улицы, видишь нагих, несчастных пленников, стонущих среди ночной стужи, видишь Ты все эти дымящиеся пожарища?»

Господь молчал, и апостол Пётр продолжал сокрушаться. Он говорил, что, хотя много раз негодовал на этот город, однако никогда не желал ему такого несчастья, какое теперь обрушилось на него.

Тогда Господь нарушил молчание и попытался возразить: «Не можешь же ты отрицать, – проговорил Он, – что христианские рыцари с величайшей отвагой шли на гибель».

Тут одобрительные возгласы прервали речь шута, но тот поспешил призвать всех к молчанию.

– Не перебивайте меня! – воскликнул он. – Теперь я забыл, на чём остановился… Да, кажется, я хотел сказать, что апостол Пётр отёр слёзы, выступившие у него на глазах и мешавшие ему видеть. «Я не мог представить, что они окажутся свирепыми, как дикие звери, – сетовал он. – Весь день они убивали и грабили. Не понимаю, как мог Ты позволить себя распять, чтобы приобрести потом таких последователей».

Рыцарям понравилась шутка, и они громко рассмеялись.

– Неужели, шут, апостол Пётр так гневался на нас? – крикнул один из них.

– Замолчите! Послушаем лучше, не стал ли Господь защищать нас! – подхватил другой.

– Нет, Господь долго оставался безмолвен, – отозвался шут. – Он знал с давних пор, что, если апостол Пётр дал волю своему гневу, ему не стоит перечить. Апостол Пётр продолжал горячиться: пусть Господь даже не говорит, что все эти рыцари вспомнили наконец-то, в какой они прибыли город, и, босоногие, в покаянных одеждах, отправились в храм. О таком покаянии не стоит и толковать. Затем апостол Пётр снова перегнулся через край зубчатой башни и указал Господу на Иерусалим и христианский лагерь у его стен. «Видишь Ты, – сказал он, – как Твои рыцари празднуют победу?»

И Господь увидел, что повсюду в стане шло буйное веселье. Рыцари и воины сидели и смотрели на пляски сирийских танцовщиц. Полные чаши ходили кругом, пирующие бросали кости, деля между собой военную добычу, и…

– … и слушали шутов, рассказывающих глупые истории, – подхватил Раньеро. – Может быть, и это большой грех?

Шут засмеялся и кивнул ему головой, как бы говоря: «Погоди, я тебе отплачу». Но тут же снова потребовал тишины:

– Не прерывайте меня! Бедному шуту так легко забыть, что он хочет сказать… Да, так вот: апостол Пётр самым строгим голосом спросил Господа, неужели тот считает, что эти люди своими делами возвеличивают Его имя? «В своей отчизне они были разбойниками и убийцами, – сказал апостол Пётр. – Такими же остались и теперь. И лучше бы Ты не допустил этого похода. Ничего хорошего из него не выйдет».

– Ну, ну, шут! – предостерегающе бросил Раньеро.

Но шут, по-видимому, считал для себя вопросом чести испытать, когда же наконец кто-нибудь вскочит и вышвырнет его вон. И он бесстрашно продолжал:

– Господь только опустил голову, словно признаваясь, что Его постигла справедливая кара. Но вдруг порывисто наклонился вперёд и стал внимательно к чему-то присматриваться. Апостол Пётр тоже заглянул вниз. «На что это Ты смотришь?» – спросил он.

Шут очень живо представил всё это в лицах. Рыцари, казалось, увидели перед собой и Господа, и апостола Петра, и вместе с ним спрашивали себя, что это Господь заметил.

– Господь отвечал: там нет ничего особенного, – возобновил шут свой рассказ, – но всё-таки продолжал смотреть вниз. Апостол Пётр взглянул туда, куда был устремлён взор Господа, и увидел большой шатёр, у входа в который высились воткнутые на длинные копья сарацинские головы. Внутри же были во множестве навалены великолепные ковры, золотая посуда и драгоценное оружие, награбленное в святом городе. Здесь же сидели несколько рыцарей и осушали кубки. Словом, всё было, как в остальных шатрах лагеря.

Но разница, однако, была: в этом шатре шумели и пили больше, чем в других. Апостол Пётр недоумевал: почему Господь, глядя на эту картину, так доволен, почему радость светится в Его очах. Никогда, кажется, апостол не видывал пиршества, где склонялось бы над столом столько суровых и страшных лиц. Тот же, кто был здесь хозяином и сидел во главе стола, был ужасней всех других. Это был человек лет тридцати пяти, очень высокий и крупный, с медно-красным лицом, изборождённым рубцами и шрамами, с громадными кулаками и оглушительным голосом.

Здесь шут смолк на минуту, как бы боясь продолжать своё повествование, но и Раньеро, и всех других забавлял этот рассказ о них самих, и они только посмеялись над его дерзостью.

– Смелый ты малый! – заметил Раньеро. – Посмотрим, куда ты гнёшь!

– Наконец, – продолжал шут, – Господь произнёс несколько слов, и апостол Пётр понял, чему Он радуется. Господь спросил апостола Петра: Ему кажется или действительно возле одного из рыцарей стоит зажжённая свеча.

Раньеро вздрогнул при этих словах. Сначала он рассердился и потянулся было за тяжёлой кружкой, чтобы швырнуть её в лицо рассказчику, но сдержался, желая послушать, будет ли тот хвалить его или порицать.

– Тогда апостол Пётр увидел, – продолжал шут, – что, хотя весь шатёр был освещён факелами, возле одного рыцаря действительно стояла зажжённая восковая свеча. Эта большая, толстая свеча могла гореть целые сутки. Так как у рыцаря не было подсвечника, он набрал множество камней и обложил ими свечу, чтобы она не упала.

При этих словах пирующие разразились громким смехом и стали указывать на свечу, стоявшую на столе подле Раньеро, – совершенно такую, как описывал шут. Раньеро кровь бросилась в голову: эту свечу он за несколько часов перед тем зажёг у Гроба Господня и не мог решиться её погасить.

– Когда апостол Пётр увидел эту свечу, – продолжал шут, – ему стало понятно, чему так радуется Господь, но вместе с тем он немного пожалел Его. «Так, так, – произнёс он, – это тот рыцарь, который сегодня утром первым вслед за герцогом Бульонским взобрался на стены Иерусалима, а вечером прежде всех других зажёг свою свечу у святого Гроба?»

«Да, это он, – подтвердил Господь, – и, как видишь, свеча горит у него до сих пор».

Шут говорил теперь очень быстро, временами поглядывая на Раньеро.

– И всё же апостол Пётр не мог подавить в себе некоторого чувства жалости к Господу.

«Неужели Ты не понимаешь, – сказал он, – ради чего горит у него эта свеча? Ты, верно, думаешь, что, глядя на неё, он вспоминает Твои страдания и Твою смерть на кресте? Ничуть не бывало! Он думает только о почестях, которые стяжал, когда был признан самым храбрым воином в войске Готфрида».

При этих словах все гости Раньеро расхохотались. Раньеро был очень зол, но, боясь показаться смешным, тоже заставил себя рассмеяться.

– Но Господь возразил апостолу Петру, – продолжал шут свой рассказ. – «Разве ты не видишь, как он оберегает свечу? – спросил Он. – Всякий раз, как кто-нибудь поднимет полу шатра, он заслоняет пламя рукой, боясь, что ветер его задует. И постоянно отгоняет мотыльков, летающих вокруг свечи и угрожающих погасить пламя».

Смех стал ещё сильнее, ибо всё, что рассказывал шут, было чистой правдой. Раньеро с трудом владел собою. Ему казалось, он не выдержит, если кто-нибудь вздумает смеяться над священным пламенем его свечи.

– Но апостол Пётр всё ещё смотрел недоверчиво, – говорил шут. – Он спросил Господа, да знает ли Он этого рыцаря? Не из тех ведь он, которые часто ходят к обедне или преклоняют колена для молитвы. Но Господь неколебимо стоял на своём. «Пётр, Пётр! – торжественно проговорил он. – Помяни Моё Слово: этот рыцарь будет набожнее Готфрида! Где источник кротости и благочестия, как не в Гробе Моём? Ты увидишь, как Раньеро ди Раниери будет приходить на помощь вдовам и несчастным узникам. Ты увидишь, как он будет ходить за больными и утешать сокрушённых сердцем, подобно тому, как теперь он охраняет священное пламя своей свечи».

Раздался громкий хохот. Всем, знавшим характер и образ жизни Раньеро, этот рассказ показался необыкновенно забавным. Но сам он больше не в силах был выносить и эти шутки, и этот смех. Он вскочил, чтобы расправиться с шутом, но при этом так сильно толкнул стол – точнее, дверь, положенную на неустойчивые подпорки, – что он покачнулся, и свеча опрокинулась. Тут все поняли, насколько для Раньеро было важно, чтобы свеча оставалась горящей. Он подавил свой гнев и, прежде чем броситься на шута, поднял свечу и снова зажёг её. Между тем шут уже исчез, и Раньеро понял, что гнаться за ним среди ночного мрака было бы бесполезно. «Поймаю его как-нибудь в другой раз», – подумал он и вернулся на своё место.

Гости же его, насмеявшись досыта, решили продолжить занятный разговор.

– Одно, во всяком случае, несомненно, Раньеро, – сказал кто-то из них, – на этот раз ты не сможешь послать Мадонне во Флоренцию самое драгоценное из того, что ты добыл в бою.

– Почему? – спросил Раньеро.

– Да по той простой причине, – отвечал рыцарь, – что самое драгоценное из твоей добычи – это пламя свечи, зажжённой тобой пред лицом всего войска в храме Гроба Господня. А его послать во Флоренцию ты, конечно, не сможешь.

Снова посыпались шутки, и снова в душе Раньеро поднялась волна гнева. Он готов был на всё, лишь бы положить конец этому смеху. А потому подозвал к себе старого оруженосца и сказал ему:

– Собирайся в долгий путь, Джованни! Завтра ты отправишься во Флоренцию с этим священным пламенем.

Но оруженосец ответил резким отказом.

– За такое дело я не возьмусь, – решительно заявил он. – Как это возможно – ехать во Флоренцию с зажжённой свечой? Она погаснет раньше, чем я успею покинуть лагерь.

Раньеро опросил одного за другим всех своих людей. И от всех получил один и тот же ответ. Впрочем, казалось, они не принимали всерьёз его приказание.

И всякий раз, когда звучал очередной отказ, рыцари, пировавшие у Раньеро, смеялись всё громче и громче, а Раньеро горячился всё сильнее и сильнее. Наконец он потерял терпение и вскричал:

– Это пламя всё-таки будет во Флоренции! И если никто не хочет отвезти его, я сделаю это сам.

– Подумай, прежде чем давать такой обет! – остерёг его один из рыцарей. – Ты упустишь из рук княжество!

– Клянусь вам, я доставлю это пламя во Флоренцию! – воскликнул Раньеро. – Я сделаю то, что никто из вас не хочет взять на себя!

Старый оруженосец стал оправдываться:

– Господин, для тебя – это совсем другое дело. Ты можешь взять с собой большую свиту, меня же ты хотел послать одного.

Раньеро окончательно вышел из себя.

– Я тоже поеду один, – не долго думая, проговорил он.

Раньеро добился своего: все перестали смеяться и сидели, объятые страхом, с изумлением глядя на него.

– Почему вы больше не смеётесь? – язвительно спросил Раньеро. – Ведь для храброго человека весь этот путь до Флоренции – просто детская игра.

На следующее утро солнце ещё не успело взойти, а Раньеро уже сел на коня. Он был в полном рыцарском одеянии. Поверх его он накинул грубый плащ пилигрима, чтобы железная броня не слишком раскалялась от солнечных лучей. Вооружённый мечом и секирой, он медленно ехал между длинными рядами шатров. В руке он держал горящую свечу, а к седлу были привязаны два пучка больших восковых свечей, чтобы постоянно поддерживать пламя.

Туман, поднявшийся из глубоких долин вокруг Иерусалима, ещё не успел рассеяться, и Раньеро ехал будто в белой мгле.

Весь лагерь спал, и Раньеро легко миновал сторожевые посты. Никто его не окликнул, ибо в густом тумане ничего нельзя было разглядеть, дорога же была покрыта толстым слоем пыли, заглушавшим стук конских копыт.

Скоро Раньеро оставил позади себя лагерь крестоносцев и свернул в сторону Яффы. Теперь дорога стала лучше, но он всё равно двигался медленно, боясь как бы ни погасла свеча. Среди густого тумана та горела слабо, каким-то красноватым трепещущим пламенем. То и дело большие насекомые налетали на свечу и задевали пламя своими крыльями. Раньеро всё время приходилось оберегать свечу, но он был в прекрасном расположении духа и по-прежнему думал, что задача, которую он на себя взял, так легка, что её мог бы выполнить и ребёнок.

Между тем конь устал от медленного шага и припустил рысью. Пламя начало колебаться от ветра. Раньеро пытался укрыть его рукой и плащом, но тщетно. Он видел, что оно вот-вот погаснет.

Однако Раньеро не собирался сдаваться. Он остановил коня и некоторое время сидел неподвижно, о чём-то размышляя. Наконец соскочил с седла и сел на коня задом, чтоб своим телом защищать свечу от ветра. Так ему удалось сохранить её горящей, но теперь он убедился: его путешествие будет гораздо труднее, чем он предполагал.

Когда Раньеро спустился с гор, окружающих Иерусалим, туман растаял. Он ехал теперь по совершенно пустынной местности. Ни людей, ни построек, ни зелёных деревьев, ни какой-либо растительности – одни лишь голые холмы.

И тут на Раньеро напали разбойники. Это были бродяги, следовавшие за войском и жившие разбоем и грабежом. Они прятались в засаде за холмом, и Раньеро, ехавший задом, заметил их лишь тогда, когда они, размахивая мечами, окружили его.