Удар

Родился 04.09.1985 в Вольфене, скончался 12.07.2002 в Потцлове, захоронен 04.12.2002 в Герсвальде, в 13 часов. Маринус скончался от побивания каменьями бесчеловечными тварями, врагом которых были и, вероятно, далее будут язык, любовь, жизнь… Тварями смерти… Мой Бог, Мой Бог, почему ты покинул меня?

Дорогая семья Шёберль, дорогие друзья Маринуса, вопросам нет конца. Родители, сёстры и друзья тяжко упрекают себя: Почему? Почему? Почему мы мужественно не преградили путь преступникам? Вместо этого мы примирились с тем, что эти заблудшие, окончательно опустившиеся молодые «бритоголовые» смогли бесстыдно пронести и распространить по нашей общине свой ядовитый вредоносный образ мыслей (дух). И с тем, что они смогли за это пожинать рукоплескание некоторых людей, даже если это и были аплодисменты уличённого молчания. Почему никто не заметил, что в ту июльскую ночь Маринуса прогнали через всю деревню? Неужели все спали? Или все были пьяны или просто по-варварски жестокосердны?

Марсель Шёнфельд: У меня было прекрасное детство. Мы переехали в Потцлов, тогда мне было девять. Мы сначала строили жилища на ветвях деревьев и всё такое. Там наверху около коровника и ещё в направлении Цихова, внизу, там у нас тоже было кое-что… Вначале мы просто укладывали перекрытия, а потом, позже мы даже построили настоящее бунгало, из дерева. С видом на озеро в небольшом лесочке. Посредине лужка, там уже у нас было своё кострище, ну и там же мы поместили бунгало. Внутри мы выложили досками пол. Ну и потом поставили диван и кресла. Я знаю Потцлов и по прежним временам. Мой дедушка, родом из Пиннова, он был водителем тягача в сельскохозяйственном кооперативе. Он налил мне впервые шнапс, тогда мне было одиннадцать. Не смог тогда идти по прямой. Потом мы все рано или поздно начинали пить, уже с дружками. Тогда нам было по 12, 13 лет. Начинали мы с пива. Потом пошли более крепкие напитки, такие как «Голди Голдбранд», виски. Чтобы быть немножко поддатым, мне хватало пол ящика пива и бутылки «Голди» за вечер. Мы всегда закупали это в супермаркете. Единственный магазин в Потцлове. Никто ничего не говорил, если моложе 18. если у меня не было денег, брал у отца. У него было всегда достаточно. В спальной. Спальня всегда была открыта. Шнапс. В 12 у меня появились мои первые сапоги, от Марко. В сапогах ты имеешь более важный вид. Вначале они меня доконали из-за этих сапог, в начале 8 класса. Сапоги как у нациста. У других в классе были реперские вещи. И все время такие поговорочки, насрать на фашистов и всякое такое. И тогда мне всё стало западло делать в школе. Мне было 15. Я носил широкие реперские брюки, дальше все расплывчато… Если у меня были проблемы, я мог к нему обратиться. К моему брату. Он был на пару лет старше. Он всегда мне помогал. Но вдруг его не стало рядом, попал за решётку. И я остался совсем один.

Ютта Шёнфельд: Когда Марко попал за решётку, в 1999, на Марселя это тоже повлияло. Марсель же больше умел хранить всё в тайне, держать в секрете. В это время он пристрастился к наркотикам. Когда он их принимал, они становился весёлым, много смеялся и вообще. Я же думала про себя, нет, он не пьян, если ты принимаешь алкоголь, то слышно запах, но вот зрачки были сильно расширены. Я всё время боялась, что вот он лежит где-нибудь, и ни один человек не знает, где он. Я и сама не знала, где он, и…к этому прибавился страх за саму себя. У меня начались боли, никому не пожелаю такого. Лучше не становилось, и тогда я пошла к ушной врачихе: опухоль. Про себя я думала, для меня рухнул весь мир, теперь уже ничего не будет, а ведь ты ещё так много хотела сделать, да и детям ещё нужен кто-то, но теперь все в прошлом. Теперь ты вообще ничего больше не можешь, ты не можешь даже ходить одна, я не могла вообще ничего.

Марсель Шёнфельд: Когда она это сказала, про опухоль, до меня это как-то не сразу дошло. И тогда мы отправились туда, на операцию. Это была моя мать, она была совсем плоха, даже не могла пить из стакана. Могла пить только из бутылки. Но после операции её рот искривился, и всё выливалось наружу. Я был как парализованный. Я больше не мог ходить в больницу. Я … это просто было невозможно. Я хотел, но не мог с этим справиться. Что будет, если она не выживет. Я думал об этом, только об этом.

Следователь: Допрос Марселя Шёнфельда. Опрос был прерван в 07.00. обвиняемому предложили кофе и сигареты. Он воспользовался этим. Опрос был продолжен в 08.40. в состоянии ли Вы продолжить дачу показаний?

Марсель Шёнфельд: Да. Во время перерыва я позавтракал. Я готов дальше давать достоверные показания. У Шпирингов затем мы закурили ещё по одной и потом решили ехать домой. Себастьян, Марко и я покинули дом и были уже по дороге к главной улице на своих велосипедах, когда Марко сказал, что мы повернём назад, чтобы забрать Маринуса. Он сидел, когда мы его там оставили пьяный на стуле. Марко заметил, что Шпиринги тоже имеют право на покой, и по этой причине мы не можем оставить там Маринуса. Итак, мы повернули назад. Тем временем Маринус уже лежал на софе на веранде, он успел раздеться. Поначалу Маринус не хотел идти с нами, и Марко и Финк начали избивать его. Они принудили его надеть на себя мокрые зелёные брюки, свою футболку, куртку и ботинки. Вслед за этим Марко взял его на свой велосипед. Маринус сидел на раме. По дороге в Потцлов Марко сказал, что мы поедем к свинарнику, чтобы там ещё немного постращать Маринуса.

Марсель Шёнфельд: Это было начало 2002 года. Мы были уже поддатыми, одну мы уже засосали. Я заснул, а Мартин с корешами, они меня разукрасили «лав ю мама» и всякие истории водостойким фломастером на руке. Я проснулся, прочёл это и оскорбил их родителей. А Мартин мне сказал, я должен оттрахать свою мать и всё такое…, и тогда я пошёл на него с ножницами, а он влепил мне четыре или пять раз по морде. Два зуба выбиты, один обломился, сломана челюсть, скуловая кость, черепно-мозговая травма, ну и нос тоже. Не мог даже двинуть в ответ.

Ютта Шёнфельд: Марсель истекал кровью по дороге домой и мог бы совсем обессилеть. Вот так Мартин избил Марселя. Счастье, что он смог добраться до нас. Марсель никогда не защищался и никогда не избивал никого. Точно так же один из наших мальчиков мог бы стать жертвой.

Воспитатель: В это время, то есть после того, как кореш избил его до состояния, требующего размещения в больнице, Марсель рассказал мне, что у него есть брат. И я сказал — что, у тебя ещё и брат есть? Он же говорит — я никогда ничего не рассказывал о нём. — Я говорю — Почему же нет? Он что же, не живёт больше у вас дома? Он старше тебя? — Да, он старше, он за решёткой. — Гм-мм. Почему же он в каталажке?..

Марсель Шёнфельд: Так вот, мой брат, я не хочу иметь с ним ничего общего больше. По мне так пусть он никогда не выйдет из каталажки, это было бы самое лучшее. Если он узнает, что я принимаю наркотики и покрасил волосы… он пойдёт по трупам.

Хайко Г.: Марсель же очень быстро изменился. Он сказал, когда его брат выйдет, они хотят пойти на вечеринку. Потом он меня спросил, не могу ли я побрить ему голову. Сначала-то я подумала, может быть ему мешают длинные волосы, потому что было жарко, было лето. У меня была машинка для стрижки волос, без насадки. С тремя миллиметрами, шестью миллиметрами, девятью и двенадцатью миллиметрами. Но он хотел ноль миллиметров.

Он пришёл тогда в воскресенье, в этих своих сапогах как у нацистов, рубашке «Фред Перри», выглядел комично. И со значком «Фред Перри». На нем был только лавровый венок. Обычно там стоит 88 и лавровый венок. 88 для «Хайль Гитлер». В тот вечер мы опять развели костёр, там на озере. С нами там была одна негритянка. И он сказал, здесь устроим сожжение негров на костре. Ниггеры горят хорошо. Я подумала, что же это такое. Почему он хочет отправить её на костёр? Её звали Алиса. Я никогда не интересовалась ею. Собственно говоря, ничего особенного она из себя не представляла. Марсель это попутчик. Он не задумывается… Я бы выдворила Алису, потому что она метиска. Выдворить. Выслать. Я не хочу иметь ничего общего с такими, как она. Но она же здесь родилась, я думаю, тут уж ничего не поделаешь. И если она теперь приедет назад в Мозамбик, или где там живёт её отец, то и там она тоже будет чужая, одно и тоже дерьмо. Лучше с самого начала что-то сделать, а не потом, когда уже появились дети, да. Позже может случиться, кто его знает что, потому что турки ведь совсем скверные, да… У нас уже девять миллионов иностранцев. Сурово, не так ли? Я всегда был за то, чтобы отправить каждого в ту страну, где он родился. Она же здесь родилась, так позволь каждому быть там, где он есть. Но это же ничего не даёт, если их всех тут свалить в одну кучу, будут только споры. Каждому нужна своя страна, тогда всё будет хорошо. Всех выслать, всех опять назад. Сказать жестко, как выстрел. Звучит, прямо, дерьмово, но всё равно, да. Евреев тоже. В каждой стране есть евреи, евреи принадлежность каждой страны. Немцы вот нет. Всё уже было, да. С шестью миллионами. Ну, и как мне это свести вместе. У меня есть моя собственная голова. Это была идея не только Гитлера, убить всех евреев, здесь Гиммлер постарался. Гиммлер, это он всё организовал, всё… Гитлер и не знал всего этого… Если уж он всё это обдумал, Гиммлер… тогда можно было бы в этом принять участие, как? ну я — то верю в то, что они уничтожили всех евреев. Ну, ясно, я ношу мою рубашку с «88». Но я думаю, носить шмотки это кое-что другое, чем то, что у тебя в голове. Хайль Гитлер… думаю о времени рейха, да… Чтобы на том стоять, думать по-немецки. Думать по-немецки, думать о будущем, жить для семьи, работать.

Торстен М.: Я работаю охотно. Здесь в деревне ни у кого нет работы. Началось это с воссоединением. Западногерманские фирмы пришли в ГДР. Захватили заводы, показали нам, как можно работать с меньшим количеством людей. Лучшее оборудование, а люди могут оставаться дома. В нас никогда не воспитывали самостоятельность. Постоянные призывы: будь послушен, защищай государство. — На этом ты не постоишь никакой фирмы. Но вдруг эти проблемы встали перед нами. Мы вдруг должны были стать самостоятельными. Я никогда не учился тому, как надо заполнять формуляры, налоговые декларации. Ну хорошо, тогда я подумал, займись частным предпринимательством. Начни с видео, с напитков, попробуй, что из этого может получиться. Ну, и потом вроде это пошло. Тогда я поехал в Федеративную республику и судорожно пытался найти хоть какой-то просвет в рыночном пространстве, в который можно было бы вписаться и разрабатывать эту область у нас. Этот просвет я нашёл в продукции ЦВС — товары гигиены. Жидкое мыло с дозатором. Отправился в ЦВС и думал, что если я сейчас наберу товаров, то буду разъезжать по округе, а Хайке займётся канцелярскими формальностями, тем самым я одним ударом двух зайцев убиваю: во-первых, она бы не маялась от скуки, у неё появилась бы ответственность, а я бы занимался всем остальным. Но во всей этой неразберихе я не сразу обратил внимание на то, что Хайке не в состоянии справиться со всем этим бумажным хозяйством. Да, это и стало началом того, что всё затрещало по швам. Если работа не ладится, то ты освобождаешься. Потому что у тебя есть мобильник, ты несёшь ответственность за людей, которые на тебя работают, за свой бизнес, твои машины. Ты работаешь и в выходные, и всю неделю, ты работаешь до позднего вечера, ты просто уже не заботишься о своей семье. Потому что часто ты бываешь вне дома, в отъезде. Любовь идёт через желудок. Я много езжу повсюду, ты знакомишься со многими людьми. Которые готовят вкусную еду, они тебя приглашают, и за это не надо платить. А вкусно это так же, как дома. И тогда теряется контакт, если жена приготовила очень вкусную еду, а ты совсем не голоден. И тогда ты говоришь — ах, ты знаешь, мне собственно всё равно, я могу и на работе так же хорошо и вкусно поесть. — И тогда пропадает такая штука, как чувства, они просто уходят.

Следователь: Третий допрос обвиняемого Марселя Шёнфельда. Начало в 13.10. Были ли у вас прямые контакты с правыми организациями?

Марсель Шёнфельд: Это было три года назад. Я стал правым, потому что мой брат тоже был правым. Когда он попал за решётку, я постарался приспособиться и примкнуть к другим. Ситуация в Пренцлау изменилась. Многие бывшие правые стали реперы или реверы. К этим-то и присоединился.

Следователь: Какое влияние оказывал на Вас брат?

Марсель Шёнфельд: Он называл себя правым националистом. Он должен служить Германии, а все эти обитатели ночлежных домов должны исчезнуть.

Следователь: Вы разделяете такие воззрения Вашего брата?

Марсель Шёнфельд: Нет, иностранцы такие же люди, как мы, если мы приезжаем в Польшу, то мы тоже иностранцы.

Следователь: Господин Шёнфельд, вы делаете всё, что скажет Ваш брат?

Марсель Шёнфельд: Если бы он сказал нагруби вон тому-то или избей его, то я бы этого не сделал. Мелкие любезности, типа принести сигарет, я бы оказал ему.

Воспитатель: Для меня он совершенно нормальный молодой человек, который пытался найти себя в этом мире. Приходит Марсель, я говорю ему: — А где же твои волосы? Как же ты выглядишь, дружище, отращивай их поскорее. — Ну, это было пари. — Так что бритым он ходил всего несколько дней или неделю. Я не обращаю внимания на такие вещи. Я не хочу каким-то образом создавать образ врага. Я отклоняю предположение относить его к категории правых. В моих глазах он никогда таким не являлся. И я сегодня ещё повторяю: такие люди, как Марсель, вообще не имеют представление о политике. Они не понимают, что происходит, и я не могу сказать им: ты — нацист. А то, что он тогда сказал Алисе — ниггеров на костёр, они горят лучше, чем кровельный картон — но ведь это не его убеждения, а просто идиотское высказывание. У них же совсем иные способы выражения своих мыслей, они же не знают никаких других. Сегодня они считают клёвым носить красные шнурки, завтра я сменю их на другие, послезавтра я сочту потрясным видеть брюки от ночной пижамы и разгуливать в них повсюду.

Марсель Шёнфельд: В конюшне избиение продолжалось дальше. По направлению к выходу, если смотреть на яму с навозной жижей, я потребовал от Маринуса, чтобы он наклонился, встал на колени и попробовал откусить каменный край бортика кормушки. Маринус наклонился, стоя на коленях, и закусил зубами сначала край бортика. Вслед за этим он поднял голову, и мы все трое снова стали бить его.

Следователь: Как Вам пришла в голову мысль, что Маринус должен кусать этот бетонный край?

Марсель Шёнфельд: Эта идея пришла мне неожиданно в голову. Примерно за полгода до этого случая я видел по телевизору один фильм. Речь идет о фильме «Америкен Хистори Х». В этом фильме была изображена подобная сцена. Один нацист берёт в этой сцене раненого негра за волосы и кладёт его головой на каменный край бортика. Вслед за этим он вспрыгивает на голову негра. Тогда я потребовал, чтобы он снова кусал края бортика. Маринус сделал и это тоже. В этот момент у меня перегорели все предохранители. Обеими ногами я с силой прыгнул на голову Маринуса. На мне тогда были мои военные сапоги с белыми шнурками, 43 размера. Они стоят сейчас у меня дома на лестнице на чердак. После этого наступила внезапная тишина.

Биргит Шёберль: Господин Платцек, премьер-министр, был здесь через несколько дней после того, как они нашли Маринуса. Он сказал, что ничего больше не может сделать. Он может только выразить нам свои соболезнования. Какой нам прок от его соболезнований? Люди, небось, думают, только потому, что господин Платцек был здесь, что нас кто-то поддерживает. Я могла бы отказаться от визитов. От них возникает столько суматохи, столько суматохи. А кроме того, это ещё пытаются представить как социальный случай. Пришла официальная бумага из жилищной конторы. Теперь у нас стало на одного человека меньше, а мы живём на большом количестве квадратных метров, пишут они, поэтому мы не имеем больше прав на эту квартиру, должны подыскивать себе другую.

Да, а мы не можем даже оплатить погребение, мы не можем оплатить надгробный камень. Неужели немец менее ценен и достоин, чем иностранец? Платцек возлагает венки иностранцам к памятникам жертвам трагических событий или ещё куда там. Почему у него не нашлось больше ничего для нашего мальчика или вообще для молодых немцев, которых убивают. Вот тут они ничего не делают.

Эксперт: Следователь встретился с Марселем Шёнфельдом в Ораниенбурге по месту отбывания наказания. Он высокого роста, вполне крепкий, физически развит соответственно своему возрасту. Его лицо бледное и озабоченное. Во время следствия он вновь и вновь спрашивал о грозящем ему сроке заключения. Причём он остаётся в эти моменты задумчивым и углублённым в себя. Это скорее застывшее, скорбное выражение лица потом вдруг резко меняется на лучистую мальчишескую улыбку. И тогда он производит впечатление восприимчивого, нуждающегося в поддержке, эмоционально мягкого юноши. Господин Марсель Шёнфельд сообщает, что знал Маринуса в течение трёх лет. В то время семья оного перебралась в Потцлов. Это бедные люди, в какой-то мере «агрессивно ко всем» настроенные. Они то здоровались, то вдруг опять не здоровались. Их не любили.

Марсель Шёнфельд: Мы, потцловцы, совсем другие, мы, потцловцы, мы весёлые.

Эксперт: Клика господина Шёнфельда много пила, это тоже не нравилось Маринусу. Он не хотел пить вместе с ними.

Марсель Шёнфельд: Маринус ходил в школу для чокнутых.

Эксперт: У Маринуса были дефекты речи и, кроме того, он шепелявил. Господин Шёнфельд никогда не критиковал его и не передразнивал. В конечном счёте, он и сам какое-то время посещал занятия в логопедической школе. У него не сложилось впечатление, чтобы кто-то другой в деревне дразнил бы его. Затем, в начале года, Шёберли перебрались в Герсвальде.

Марсель Шёнфельд: Они были отрезаны от всех.

Юрген Шёнфельд: И что же Вы полагаете, что за водоворот был здесь, в Потцлове в 60-ые. Вон там, по соседству, был ресторан, который сейчас закрыт. А вот здесь, напротив, был другой ресторан, а там внутри него было кино. Каждое воскресенье приезжал киномеханик, и показывали кино, входной билет за 25 пфеннигов, можно было пройти. Позади Зеехаузен и Варнитц, кино на открытом воздухе, не было надобности оплачивать. Мы дожидались, пока совсем стемнеет, тогда мы проскальзывали, ну и… Были майские танцы, был праздник урожая. Празднества проводились на площади, в зале были танцы. Дальше, в направлении церкви, был огромный белый дом, там раньше был продовольственный магазин, Хенке, он всё ещё живёт там, а магазина нет. Налево от него, позади ресторана, там был раньше водосливный насос, был ещё один продовольственный магазин. Кроме того, был ещё пекарь, затем ещё мясник, а ещё у сельскохозяйственного кооператива был ещё ресторанчик, Пауль Шлехт. Затем был парикмахер, он всегда был в белом костюме, так что я думал, что он врач, я никогда не дал там постричь волосы, был старый господин Вильде, а ещё там была сберкасса внутри. Сегодня — ничего этого нет. Из 700 членов СХК остались всего лишь два. Единственный ресторан тоже закрыли. Пару человечков, которые ещё остались здесь, они могут выдворить отсюда и сделать природоохранный заповедник.

Биргит Шёберль: У меня никаких особенных контактов в деревне не было, у меня нет. Потом я познакомилась с некоторыми людьми через компанию по трудоустройству. Да, там вот мы переехали. Мальчишки тут же начали срывать наш почтовый ящик. И окна разбивали, и вообще. Я одиночка, мне никто не нужен, у меня есть чем заняться. Если я была у себя на земельном участке, я чувствовала себя там дома. Если я была на полисаднике. Я здоровалась с людьми, по именам я их не знала. Я выходила только в кооператив, говорила там «добрый день» и считала, что исполнила всё необходимое. Потцловцы, они живут в своём собственном мире. Мы были привлечёнными к нему. Детям тоже понадобилось много времени, пока они признали Маринуса. Маттиас Мухов, он был с ним до конца. Это, это не было подражанием или подобием. Но, когда я вижу отца семейства Шёнфельд, который усаживается здесь и говорит: мы не убийцы. — А кто же вы тогда? Кто же вы? Вы, конечно же, убийцы. Ведь это же вы вырастили таких детей.

Ютта Шёнфельд: 1994 год, год, когда мы прибыли в Потцлов… Тяжело, я никак не могла здесь освоиться. Потому что до того мы жили в Пренцлау, а теперь вот оказаться в деревне. Я всё равно здесь ни к кому не ходила, даже в супермаркет, была практически здесь, во дворе (усадьбе). Вот так я и была с Марко и Марселем в этой деревне, где мы никого не знали. Марко так и не смог здесь освоиться. Марсель, тот — да, а Марко — нет.

Марко Шёнфельд: Моя мать работала поварихой, часто и по субботам и по воскресеньям. Ребёнком я часто был у дедушки и сидел с ним на тракторе. На него можно было положиться, он был надёжный человек. Когда я сплю, я, наверное, выгляжу точно так же, как бабушка Амми, когда она умерла. А так я больше едва ли что помню из прежних времён. В 16 лет я приехал в Гютерфельде. Подготовительный год обучения, был более года там. Но потом я сорвался, по недоразумению избил мастера. Он был пьян. Не мог вообще ничего вспомнить. На следующий день пришёл на работу, а они мне сказали: Можешь сейчас же отправляться домой, ты исключён.

Эксперт: Господин Марко Шёнфельд уже неоднократно привлекался к уголовно-правовой ответственности. В справке федерального центрального регистра от 12.01.2001 мы находим 17 записей. При этом в основном это были кражи, езда без водительских прав. Наряду с этим, нарушение мира и покоя в доме, повреждение и порча вещей, обман, вымогательство, патологическое опьянение и телесные повреждения. Марко Шёнфельд после неоднократных предупреждений был приговорён в 1999 году к трём годам без права на условное освобождение и 3 июля 2002 года был освобождён из-под стражи, за девять дней до убийства в Потцлове. Спустя четыре недели господин Шёнфельд ворует автомобиль, при этом он насильственно выталкивает из машины её владельца. На этой машине Марко Шёнфельд едет в Пренцлау. Вместе с двумя сопровождающими он случайно встретил чёрного африканца Нейла Даухайта и без всякой видимой причины избил его до состояния, требующего помещения в больницу. За это в октябре 2002 года судом Земли Нойруппин он приговаривается к лишению свободы на три года. В ноябре 2002 года он, находясь в заключении, конфронтируется с убийством Маринуса Шёберля. Он отказывается от дачи каких бы то ни было показаний.

Юрген Шёнфельд: Марко ещё никогда не лгал. Если что-нибудь натворил, то по нему это сразу видно. Это несомненно. Это я могу утверждать стопроцентно, то, что Марко был честным и такой сейчас остаётся. Мы воспитывали его в отрицании насилия. У нас никто никогда не бил в ответ (не давал сдачи). Марко никогда, по крайней мере, когда он был трезв. Марко сейчас — это кто-то, кто бьёт в ответ. По пьяни. А так он милейший человек, как говорит он сам, милейший человек.

Ютта Шёнфельд: Марко ехал на велосипеде. Навстречу ему вышли семь или восемь человек. Они избили его. Потом они вытащили из озера мёртвого угря и завязали его Марко на шею, потом погнали его в воду. Потом он должен был раздеться, снова навесить угря, голым присесть перед ним на корточках и должен был дрочить. Они же горланили во всё горло.

Если бы он этого не сделал, тогда… Он вынужден был сделать. Это было своего рода приветствие для нашего Марко здесь. Добро пожаловать в Потцлов. Это было в 1994 году, ему было 14. но он нам об этом не рассказал, он всё это переваривал в себе. Мне он сказал об этом два года спустя. Мы оба сидели на кухне. И он сидел здесь тоже такой подавленный. Я говорю ему, Марко, дружище, а ведь что-то с тобой произошло. Да, сказал он, но я не хочу об этом говорить, мама. — Ну, давай же, скажи, потом он выпил рюмку и, наконец-то, выложил это. Да, потом он заплакал. Марко, почему ты не пришёл с этим раньше, мы могли бы заявить на них. Я обняла его, но Марко таков, что не хочет позволить себе прижаться и проявить слабость. Он выстроил себе стену, за которую никого не впускает.

Юрген Шёнфельд: Мой отец — незадолго до того, как он умер, мы сидели вот здесь. И тогда мой отец рассказал это, о второй мировой войне, которую он пережил ребёнком. И как потом пришли русские. Входит в дом один русский. Хочет забрать часы у моего дедушки. Русские тогда повсюду и у всех отбирали часы. Но дедушка сказал, что не отдаст, они попытались тогда сорвать с него часы. Но он сопротивлялся и не дал их вырвать, и тогда они их обоих повесили. Моего дедушку и мою бабушку. А он, мой отец, должен был смотреть на это. У него на глазах. Да. Незадолго до конца войны. После войны всё было восстановлено, усадьбы, хозяйства, здесь в Потцлове. Это было уже где-то в 1960. Сначала это были крестьяне-единоличники, затем были образованы объединения по типу 1, это значило, что крестьяне-единоличники объединились в одну группу. И тогда каждый помогал другому, ну, а после этого произошло отчуждение собственности. Тогда стали забирать коров из коровников, и лошадей, и всё, и из всего этого сделали кооператив. Мы должны были подписать, сколько голов крупного рогатого скота было передано. И потом это стало называться народным достоянием, то есть принадлежать всем. Это было только переписывание того, чего мы больше уже не имели. У нас не было никакой скотины в коровнике, кроме одной свиньи на убой, и это было всё. Как можно было сопротивляться этому? Ненависть накапливалась в душе моего отца. Он старался скрыть её, особенно от меня. Никогда он не говорил об этом. Никогда.

Следователь: Допрос Марселя Шёнфельда. Что произошло после того, как Вы прыгнули на голову Маринуса Шёберля?

Марсель Шёнфельд: Мой брат начал тогда кричать: — Чёрт возьми, мы его прикончили. — Он говорил также о том, что мы должны его закопать. У входа по направлению к выгребной яме с навозной жижей справа стояла лапатня без рукоятки.

Следователь: Почему вы не оповестили врача и полицию?

Марсель Шёнфельд: Я очень боялся своего брата Марко и Себастьяна Финка. Они бы избили меня до полусмерти. Кроме того, я опасался наказания, так как я чувствовал себя совиновным (соучастником).

Следователь: Упреждение: Ваши объяснения по поводу нанесённых Маринусу повреждений и по отношению к другим высказываниям кажутся недостоверными. Не хотите ли вы пересмотреть Ваши высказывания в этом отношении?

Марсель Шёнфельд: Вы правы. После того, как я обеими ногами прыгнул на голову Маринуса, он ещё хрипел и был ещё слегка в сознании. Марко тогда закричал, что нам нет необходимости звонить врачу, теперь мы должны его в самом деле укокошить.

Следователь: Вы все трое были с этим согласны?

Марсель Шёнфельд: Это была идея моего брата. Я был с этим согласен.

Юрген Шёнфельд: Мы тогда часто ездили с детьми в Берлин, ещё до воссоединения. Всегда на поезде. Зоопарк, и вообще поглазеть по сторонам. Марко всегда балдел от тигров и леопардов. Деньги у нас тогда водились, во времена ГДР. Я работал тогда в плотницкой мастерской. Делали стропильные фермы и прочие штуки. По субботам и воскресеньям я ходил подрабатывать. Нелегально, так сказать. Во времена ГДР никто этим не интересовался, главное, чтобы в понедельник ты снова был на работе. В общей сложности получалось семь рабочих дней. 64 часа в неделю. Вот так. До 86–87 гг. Мы могли повсюду ездить. Папа хорошо зарабатывал. Работа по выходным дням приносила большие доходы, к тому же зарплата на фирме и всё. В среднем 3000 восточных марок чистыми. Тогда мы могли жить, как у Христа за пазухой. Уходили в отпуск. Ездили в Варнитц, в десяти километрах от Потцлова было бунгало от нашего производства. Мы очень много могли себе позволить, очень многое для детей, если у них появлялись какие-либо пожелания, они всегда выполнялись.

Эксперт: Школа и производственное обучение. Марко Шёнфельд заявляет, что в первых трёх классах у него были одни пятёрки. Его любимыми предметами была математика, немецкий и спорт. Он начал обучение в семилетнем возрасте. Он ходил в школу для исправления дефектов речи, хотя у него не было дефектов речи. Иногда он дрался со своими одноклассниками, за что однажды и получил выговор. После логопедической школы он пошёл в общеобразовательную школу. Это было в 4-ом классе. Там их было более 20 детей в классе, и он сразу остался на второй год. В 5-ом и 6-ом классе он, что называется «бросил школу».

Ютта Шёнфельд: Он был подавлен, но мы не знали, чем это вызвано. Мы пошли в школу, говорили, что с ним что-то неладно, а они всегда говорили, что всё в порядке. Мы спрашивали у него, что же случилось? Но он никогда не раскрывался, никогда. Это было как стена.

Юрген Шёнфельд: Да, стена.

Ютта Шёнфельд: Мы говорили, что он не должен драться, но если уж вбил себе в голову… — что, если его бьют, то он должен защищаться.

Юрген Шёнфельд: Если там трое, четверо парней… конечно, ты должен защищаться.

Ютта Шёнфельд: Марко никогда не защищался… Марко, он… Мы ничего не могли понять. Абсолютно ничего. Учителя тоже ничего не понимали. Да, и друзья — одноклассники. Никто ничего не знал.

Юрген Шёнфельд: Никто ничего не знал, это точно. Никто, ничего… никто, ничего…

Ютта Шёнфельд: Домой он всегда приходил подвыпившим. Ему было двенадцать, тринадцать, когда это началось, он был как будто в какой-то секте, тогда он всё больше и больше замыкался в себе, а я по ночам не могла спать. А потом он опять пару дней не приходил домой. Мы повсюду звонили, расспрашивали. Даже полиция не смогла его найти тогда. Они практически проскочили мимо него. А он просто лежал под кроватью. В какой-то ночлежке. Райснер. Он тогда спрятал его. Райснер… весь в татуировках, бритоголовый. Он был абсолютно правым. Тогда и у него появились татуировки, «Ротфронт, сдохни» или что-то подобное. Я сказала, Марко, сказала я, как будто весь мир перевернулся, когда он однажды появился передо мной с бритой головой. А он сказал: это классно. Это моё дело.

Юрген Шёнфельд: Райснер, его боялись, боялись, что если вдруг он к кому-то подойдёт, то может и избить. Он всё время говорил: — Марко, если твои родители тебя обидят, тогда я приду и изобью твоего отца. — И тогда мы оставили Марко в покое.

Сандра Б.: Марко сидел на кресле у приятелей. Это был 97 год, Новый год в Телтове. Уже абсолютно пьяный, он всё время радовался, он показался мне глуповатым и простоватым. Он только скалил зубы и всему радовался. Он всё находил забавным, да. Ну, а я подумала, что это за тип? А потом всё началось. Мы оба были в группе правых, это как одна семья. Его манеры, я всегда считала его манеры очень милыми. Если он начинал немножко заикаться, нужно было просто сказать, Марко, помедленнее, и тогда всё было о.к., если мы были в одной группе, он обычно всегда бывал самый спокойный. Если я плохо себя чувствовала, он сразу же это замечал. Я не знаю, почему. И он всегда подходил ко мне, обнимал, и мне это… и мне это нравилось. Он мог также показать тебе, что он чувствует. Если мы иногда спорили из-за каких-нибудь пустяшных мелочей, и я говорила, что уже сыта по горло, то очень часто бывало так, что он плакал и даже убегал, а потом возвращался с цветами и всё такое. Марко… у него мягкие руки.

Ютта Шёнфельд: Никто не знает, как это случилось. Он тогда головой прямо через стеклянную дверь, прямо в неё, вот. И тогда он впал в такую ярость, что и на нас, на нас смотрел, как на виновников, что мы сердимся на него и злимся, и тогда он просто пошёл на нас.

Юрген Шёнфельд: Марко тогда всерьёз расшумелся, он дико вращал глазами, и прямо-таки рычал, так громко… всё громче. Разломал мебель на веранде, так двинул кулаком, что спинка отлетела. Я думал, что это не наш Марко. И я говорю, пока здесь чего-то не произошло, я звоню в полицию — он добровольно пошёл вместе. А на другой день он ни о чём вообще не мог вспомнить.

Ютта Шёнфельд: Я очень часто говорила Марко: пойдём, пойдём, я готова. Я помогу тебе, я пойду вместе с тобой в общество анонимных алкоголиков. Я буду тебя сопровождать — и мы там были. Одна женщина сказала ему, он не должен воображать, что он может вытянуть ноги у нас под столом, что он получит здесь еду и питьё. Для этого он должен что-то сделать. На этом всё и закончилось. Марко мне сказал: Не воображай, что я ещё раз помогу тебе. Я не алкоголик. Я же не идиот и сюда больше не приду, вот.

Эксперт: В отношении политических правых идей. Марко Шёнфельд заявляет, что всегда чувствовал свою принадлежность к правым. Считает себя националистом. Раньше всё это было гораздо лучше, тогда в ГДР не было иностранцев, а теперь, когда стена пала, вся эта шваль (?) перебралась на эту сторону. Все эти мнимые обитатели ночлежек, достаточно только посмотреть на них, как они выглядят, «они отнимают рабочие места». Единственное решение — выдворить «чучмеков и турков» и снова возвести стену. Тогда всё снова обретёт свой порядок и грязь будет вышвырнута прочь.

Юрген Шёнфельд: Я ему сказал, ему, бритоголовому, я сказал, Марко, когда мы были молодыми, мы все должны были посещать бывшие концлагеря, это так было, как обязательная программа, мы должны были смотреть в школе «Голый среди волков». Тогда уже никто из нацистов не бегал с бритой головой, у всех была приличная стрижка. Единственные, кто должен был ходить бритым, были коммунисты, которых они тогда убивали, и евреи, и все, вот они ходили бритыми. Но кому это нужно, если вбил себе что-то в голову, не так ли. Пока они там наверху будут вращать колёсики, всё и дальше будет так же продолжаться, всё больше и больше молодёжи будут подаваться в правые. В Потцлове каждый второй — безработный. Из молодёжи редко у кого есть какое-то занятие. Наши парни больше никому не нужны, если они однажды выйдут. О себе я уж вообще не говорю. Я проработал 30 лет — стал нетрудоспособным. В данный момент я не получаю ни цента. Проблемы со спиной, опухоль спинного мозга, если я поднимаюсь на лестницу (стремянку), пара минут — и готов. Ничего не могу больше делать.

Ютта Шёнфельд: Мы должны выплачивать кредиты, остаёмся за чертой 130 в месяц. Мой муж получил извещение. У меня слишком большая пенсия.14 евро 53 выше нормы… поэтому он не получает ничего, никакого пособия со службы.

Юрген Шёнфельд: Это настоящее свинство, они делают тебя посмешищем. Ты чувствуешь себя совершенно униженным. Раньше я был тем, кто приносил домой деньги.

Ютта Шёнфельд: Когда женщина на службе сказала ему это, он ужасно разволновался, а вечером у него случился сосудистый коллапс. Он лежал с лицом, обращённым к потолку, с застывшим взглядом, как будто бы это был труп. Я его потрясла, поворочала, и тогда он потом пришёл в себя, я сказала, я позвоню врачу. И вот ты стоишь, как будто бы ты окаменела, не можешь даже подойти к телефону.

Юрген Шёнфельд: Я не мог этого преодолеть, что окажешься вдали от окна.

Сандра Б.: Осенью 1999 года Марко попал в каталажку. Ну, а потом и я тоже въехала. Я влипла с одной совой, которая тоже была в группе правых, но замужем за вьетнамцем, но я толком не разобралась во всём этом, не врубилась, и вот тут-то оно и взорвалось. У меня было 2,8 промилле, я и вообще была в кусках, не знаю уж, что мы с этой совой сделали. Потом вообще пошло какое-то дикое безумство, потом мы сломали ей носовую кость, ну и всё такое. Я получила три года, и как только представилась возможность, попросила перевести меня в Лукау. К Марко. Он уже знал об этом, ждал меня каждый день. Я добилась получения работы на кухне, он приходил на кухню забирать еду, потом разносил её по камерам и приносил обратно котлы (?). Я обнимала Марко, наш самый продолжительный был 20 минут, 25 минут. Для нас это был кайф, другие мне завидовали: Ты видишь его каждый день. — Мы хотели переехать к родителям Марко, там, наверху в их дом. Я часто бывала там у них. Марко хотел вместе с отцом там, наверху, всё расширить, на стропильных фермах. Его мать всегда считала меня супер, да. Марко это любовь всей моей жизни. Всё равно, что бы там ни было, даже после этой истории в конюшне, несмотря на это, я никогда не говорила, что я его больше не люблю. Я продолжала в это верить. Мы хотели детей, двоих, мне 26 лет, мне уже пора начать, в 40 я уже никогда не захочу, он тоже, и если бы с работой всё наладилось… И потом, Марко хотел сдать на права, я тоже хотела сдать на права, да, всё это были наши мечты. А потом я ещё была в Лукау, у нас был особый разговор. Он взял мою руку и сказал: Любимая, хочешь выйти за меня замуж?

Марко Шёнфельд: Когда я вышел из тюряги, это было 3 июля 2002 года, моя сестра сказала: Поезжай в Бремен. Там есть работа и вообще. — Но я не поехал. Я поехал навестить Сандру в Лукау, в каталажке. Если бы я поехал в Бремен, то всего этого не произошло бы в свинарнике.

Следователь: Допрос Марселя Шёнфельда. Допрос был ещё раз прерван в период с 9 до 10.40.

Марсель Шёнфельд: Я готов давать показания дальше и чувствую себя в состоянии это сделать. Марко и я искали подходящий предмет, которым можно было бы добить Маринуса. В соседней конюшне я нашёл подходящий камень. Речь здесь идёт о белом бетонированном камне (песчанике) размером 30 на 30 см. С этим камнем я снова возвратился к тому месту, где лежал Маринус… я взял камень обеими руками, поднял его над своей головой и бросил его со всей силой на голову Маринуса. Я повторил это два раза. Марко вслед за этим нащупал пульс на руке Маринуса. Затем он сказал, что он готов. Затем Марко заговорил о том, что мы должны зарыть Маринуса. Марко притащил лопатню заступа и дал Финку. И Финк начал раскапывать дыру в яме для навозной жижи. Потом я помог ему. Когда она показалась нам достаточно глубокой, я и Марко пошли к Маринусу. Мы оба подняли его и понесли к этой дыре. Я нёс его за руки, а мой брат — за ноги. Потом мы бросили его спиной вниз в эту дыру. Ноги ещё торчали наружу. Финк снял тогда с него ботинки и бросил их метров за 15 в соседнее поле кукурузы. Там, где Маринус раньше лежал, осталось огромное кровавое пятно. Кровавый след оставался по ходу нашего движения до выгребной ямы. Все вместе втроём мы засыпали эти следы гравием. Когда уже ничего не было видно, мы на велосипедах поехали домой. Потом уже в квартире мы обсуждали, что произошло и как мы должны вести себя дальше. Итак, если появится полиция и нас будут спрашивать о местонахождении Маринуса, я должен был сказать, что я не знаю, куда он подевался. Потом мы улеглись спать.

Сандра Б.: Мы перезванивались. Мы перезванивались тогда четыре раза в неделю. Тогда я ещё не знала, что они натворили там, в конюшне. Марко мне говорил, что он не может смириться с тем, что я ещё в заключении, а он вдали от меня. И он всё время мне повторял, Сандра, я не хочу так, я вернусь опять за решётку. Я приду снова. — Я говорю, Марко, говорю я, теперь уже недолго. — Я говорила, Марко, в январе я уже буду в открытом режиме (?), говорила я и тогда меня уже будут отпускать в отпуск. Дружище, пару месяцев мы ещё продержимся. Да ещё и полгода. Это тоже не так уж много, мы же так долго продержались. — Он же говорит, я не выдержу больше без тебя, я не хочу без тебя, я не могу без тебя. Всё полное дерьмо без тебя, я опять вернусь обратно.

Марко Шёнфельд: Я просидел три года и накопил столько агрессии. Она должна была выплеснуться наружу. Это могло бы обрушиться на кого угодно. Маринуса я знал ещё раньше. Если бы я что-то имел против него, то я бы уже раньше с ним разделался. Еврей, — это я говорил многим, но я же не убивал их. Не это было причиной. Я не хотел его убивать. Я не убил его. Я хотел помучить и позлить его. А потом уж это возникло из ситуации, и потом уже делаешь всё это, потому что это хоть какое-то развлечение, и нет ничего другого, чем можно было бы заняться. Не было никакой договорённости. Я сам не понял, почему мой брат заставляет его кусать эту кромку, но я, конечно же, ничего и против не имел. Когда же Марсель вспрыгнул ему на голову, для меня это был настоящий шок. Эта картина ещё и сегодня стоит у меня перед глазами. И как он потом выглядел, как он опрокинулся на сторону, тогда уже на лице его ничего нельзя было различить.

Ютта Шёнфельд: И хоть можно выбросить старый костюм, если он стал не в пору, но дети-то всегда здесь (остаются дети?), скажу я вам. Что бы ни произошло, мы будем сражаться до последней капли. Когда Марсель выйдет на свободу, мы намерены подготовить для него квартиру наверху. С ванной и со всем прочим. То же самое мы говорим и Марко, но его это не интересует в настоящий момент. Понятно, конечно, что до этого момента пройдёт продолжительное время. Со встроенным кухонным оборудованием, электрической плитой и холодильником в американском стиле, как это показывают по телевидению, чтобы кухня соединялась с комнатой. Как это сегодня называют: мансарда. Там он может уединиться. Он сможет включать музыку, сможет всё отключить, если ему захочется спуститься вниз. В настоящий момент это всё покоится без применения. С проблемами спины моего мужа это невозможно, и я со своим головокружениями после операции, мы оба не в состоянии подниматься наверх. Марсель посылает нам деньги из тюрьмы. Иначе мы не смогли бы навещать его. Он говорит, мама, я делаю это с удовольствием. — Он получает 220 евро в месяц. Мы имеем меньше. Хотя, мы, в принципе, почти внизу всем… но хочется немножко чего-то, что удерживает весы над водой, чтобы можно было сказать, что всё-таки жизнь была не напрасна, не так ли. Иначе бы это действительно было бы бессмысленно, если бы никого здесь на было. Для кого же надо всё это делать, для кого иначе?

Биргит Шёберль: Глубокоуважаемый суд, глубокоуважаемые прокурор и адвокаты! От имени моей семьи и моего собственного, как матери Маринуса, я прошу прекратить эту игру в покер, я не могу смотреть на это. Есть ли у Вас, как у адвокатов, совесть? Думаете ли Вы о том, какие невыносимые мучения, боль и страх должен был претерпевать Маринус. Он жертва, а не эти изверги, дикие звери. Это же тикающие бомбы замедленного действия. Они сделают это снова. Однажды убийца, навсегда убийца. Я испытываю ненависть, ярость и презрение к этим чудовищам. Они не заслуживают другого названия. Они точно знали, что они делают с таким хладнокровием. Не ищите никаких лазеек, а наглядно докажите себе, что это было умышленное убийство, и никакого раскаяния или сожаления не было проявлено.

Эта семья, семья Шёнфельдов разрушила счастливую семью: подумайте о сёстрах Маринуса. Они его любили и поклонялись ему. Я знаю, как страдают наши дочери. Наша младшая ещё долго будет нуждаться в уходе, потому что один день в суде был как тот, первый день… Они сказала мне: Мама, так должно быть в аду. Теперь, высокочтимый суд и Вы, господа адвокаты. Выслушайте очень внимательно. Сейчас я расскажу Вам кое-что о нашем сыне Маринусе: Маринус был любимый и милый мальчик. В семье у него было прозвище «кулёк» (пакетик, пузырь). У него был инстинкт защитника по отношению к нашей внучке Майе. Он играл с ней, ремонтировал её велосипед. Больше всего его не достаёт мне. Он, часто смеясь, обнимал меня и говорил: Ну, моя маленькая мамочка, и прижимал меня к себе. Эти изверги не заслуживают пощады. Они должны были быть убиты, как наш сын. Вот так, теперь Вы знаете, каким был наш Маринус.

Проклятье этим бестиям, думайте о справедливости.

Семья Шёберль.

24.10.2003, в день оглашения приговора от онкологического заболевания скончалась Биргит Шёберль.

Суд Земли Нойруппин:

От имени народа в уголовном деле против:

Марселя Шёнфельда

Марко Шёнфельда

обвиняемых в убийстве и прочее.

2-я судебная коллегия ландесгерихта Нойруппин по рассмотрению уголовных дел признала: Обвиняемый Марсель Шёнфельд за убийство и нанесение тяжких телесных повреждений, в совокупности преступлений с принуждением, приговаривается, согласно уголовного законодательства для несовершеннолетних преступников, по сложению сроков к 8 годам и 6 месяцам лишения свободы.

Обвиняемый Марко Шёнфельд, с учётом вынесенных в приговоре от 07.05.2003 отдельных наказаний за покушение на убийство и нанесение тяжких телесных повреждений, приговаривается к общему сроку лишения свободы на 15 лет.