Изощренное убийство

– У меня есть одна его ранняя картина маслом. Обнаженная натура.

– Это отличное вложение денег. Берегите ее.

– Именно это я и намерен делать, – мягко сказал Дэлглиш. – Похоже, она мне нравится. Давно вы у него учитесь?

– Два года. В свободное время, естественно. Еще через три года я сам смогу его учить. Если, конечно, он способен учиться. Он все больше напоминает старую собаку, которая слишком любит свои собственные трюки.

– Похоже, у вас неплохо получается имитировать кое-какие, – отметил Дэлглиш.

– Вы думаете? Это интересно. – Похоже, Нейгл нисколько не обиделся. – Вот почему отъезд пойдет мне на пользу. Я должен уехать в Париж не позднее конца месяца. Я участвовал в конкурсе на стипендию Боллинджера. Старик замолвил за меня словечко, и на прошлой неделе я получил письмо с сообщением, что стипендию я получил.

Как Нейгл ни пытался, ему не удалось скрыть триумф, прозвучавший в голосе. За притворным безразличием скрывался дикий восторг. И он действительно был достоин похвалы. Стипендия Боллинджера не обычная награда. Она предусматривала, насколько знал Дэлглиш, два года проживания в любом европейском городе на весьма щедрые средства и позволяла студенту свободно выбирать, как жить и работать. Траст Боллинджера был учрежден производителем готовых лекарственных форм. Этот человек умер богатым и успешным, но не удовлетворенным. Большие деньги он заработал на порошке для желудка, но его сердце всегда оставалось верно живописи. Особым талантом живописца Боллинджер не обладал, и, судя по коллекции картин, которые он завещал управляющим собственной галереи, окончательно сбив их с толку, вкус вполне соответствовал его творчеству. Но стипендия Боллинджера обеспечила ему долгую память благодарных художников. Боллинджер не верил в то, что искусство процветает в нищете и лучшим вдохновением для художника служит холодный чердак и урчание пустого живота. В молодости он был беден и отнюдь не получал от этого удовольствия. Он много путешествовал в преклонные годы и был счастлив за рубежом. Стипендия Боллинджера позволяла молодым многообещающим художникам насладиться последним, не вкусив горечи первого, и за это стоило побороться. Если Нейгл получил стипендию Боллинджера, вряд ли теперь он будет особенно интересоваться проблемами клиники Стина.

– Когда вы должны уехать? – спросил Дэлглиш.

– Когда захочу. Но в любом случае в конце месяца. Однако я могу уехать и раньше, без предупреждения. Незачем расстраивать кого бы то ни было. – Он мотнул головой в сторону двери, произнося эти слова, а потом добавил: – Вот почему убийство так для меня некстати. Боюсь, это может меня задержать. В конце концов, орудием послужила моя стамеска. И это была не единственная попытка навести на меня подозрения. Пока я находился в общем кабинете в ожидании почты, кто-то позвонил и попросил меня спуститься вниз за бельем. Похоже, это была женщина. Я уже надел пальто и, можно сказать, стоял одной ногой в дверях, поэтому сказал, что заберу его, когда вернусь.

– Вот почему вы подошли к сестре Болем, когда вернулись после отправки почты и спросили ее, готово ли белье?

– Верно.

– Но почему тогда вы не рассказали ей о телефонном звонке?

– Не знаю. Мне казалось, в этом нет смысла. У меня не было желания шататься по кабинету ЛСД-терапии. У меня мурашки бегут по коже от стонов и бормотания пациентов. Когда сестра Болем сказала, что еще ничего не готово, я подумал, что звонила мисс Болем, а об этом не стоило говорить. Она слишком часто вмешивалась в дела медсестер, или им так казалось. В любом случае я ничего не сказал о звонке. Я мог это сделать, но не сделал.

– Мне вы тоже об этом не сказали на первом допросе.

– И снова верно. Правда в том, что случившееся показалось мне несколько странным и я решил немного подумать. Ну что ж, я подумал и готов рассказать вам свою историю. Можете верить или не верить, как вам угодно. Мне все равно.

– Кажется, вы воспринимаете все слишком спокойно для человека, который действительно верит в то, что на него пытались навлечь подозрение в убийстве.

– А я и правда не беспокоюсь. Я, как ни странно, верю: шансы, что в нашей стране в убийстве могут обвинить невиновного, практически равны нулю. Вам должно это польстить. Впрочем, учитывая систему вынесения вердикта присяжными, так же велики шансы, что виновному удастся избежать наказания. Вот почему я не думаю, что вы раскроете это убийство. Слишком много подозреваемых. Слишком много вариантов.

– Посмотрим. Расскажите подробнее об этом звонке. Когда именно это произошло?

– Не помню. Примерно за пять минут до того, как миссис Шортхаус зашла в общий кабинет, по-моему. Но это могло быть и раньше. Может, Дженни помнит.

– Я спрошу, когда она вернется. Какие именно слова вы услышали в трубке?

– Только эти: «Белье готово, если можно, заберите его сейчас, пожалуйста». Я подумал, что звонит сестра Болем, и ответил, что собирался выйти отправить почту и займусь бельем, когда вернусь. Я положил трубку, прежде чем она успела что-либо возразить.

– Вы уверены, что это звонила сестра Болем?

– Совсем не уверен. Естественно, тогда я подумал так, потому что именно сестра Болем всегда звонит насчет белья. Вообще голос был тихий, поэтому мог говорить кто угодно.

– Но голос был женский?

– Да, думаю, так.

– Как бы там ни было, это было ложное сообщение, поскольку нам известно, что на самом деле белье не было рассортировано.

– Да? Но тогда это не имело смысла. Если идея была в том, чтобы заманить меня в подвал и ложно обвинить, то существовал риск, что я могу появиться в неподходящий момент. Сестра Болем, например, вряд ли захотела бы, чтобы я пришел на место преступления с расспросами о белье, если планировала в это время убить свою кузину в архиве. Даже если мисс Болем была убита до того, как позвонили, это все равно не имеет смысла. Предположим, я бы начал что-то вынюхивать и обнаружил тело. Убийца вряд ли пожелал, чтобы его нашли так быстро! В любом случае я не спускался до тех пор, пока не вернулся, отправив почту. К счастью, я находился вне здания. Ящик стоит как раз через дорогу, но я обычно хожу на Бифстик-стрит, чтобы купить «Стандард». Продавец, возможно, меня помнит.

В то время как Нейгл произносил последние слова, в комнату вернулась Дженнифер Придди. Она переоделась в скромное шерстяное платье. Застегивая пояс, она сказала:

– Эта ссора из-за твоей газеты добила бедного старого Калли. Мог бы и дать ему посмотреть ее, милый, когда он попросил. Он лишь хотел взглянуть на своих лошадей.

Нейгл бросил без всякой злобы:

– Подлый старый черт. Он пойдет на что угодно, лишь бы сэкономить три пенса. Почему не может платить за газету хотя бы иногда? Не успеваю я зайти, как он руку за ней протягивает.

– И все же ты был жесток с ним, милый. И дело даже не в том, что ты сам хотел ее почитать. Мы только просмотрели ее, когда были внизу, а потом завернули в нее еду Тигры. Ты же знаешь, какое здоровье у Калли. Любое расстройство вызывает у него боль в животе.

Нейгл выразил свое мнение о животе Калли с экспрессией и оригинальностью. Мисс Придди посмотрела на Дэлглиша, словно призывая его разделить с ней изумленное восхищение перед причудами гения, и пробормотала:

– Питер! Милый, ты ведешь себя просто ужасно!

Она говорила с робким снисхождением, как маленькая женщина, делающая нестрогий выговор. Дэлглиш перевел взгляд на Нейгла, чтобы увидеть его реакцию, но, казалось, художник ничего не слышал. Он неподвижно сидел на кровати и смотрел на них. В льняных коричневых штанах, толстом синем свитере и сандалиях, что были на нем сейчас, он выглядел так же опрятно и по-деловому, как в униформе дежурного. Глаза не выдавали никаких признаков беспокойства, длинные сильные руки были расслаблены.

Под его взглядом девушка беспрестанно расхаживала по студии, прикасаясь с ощущением счастливого обладания к раме картины, проводя пальцами по подоконнику, переставляя вазу с георгинами с одного окна на другое. Выглядело это так, словно она пыталась придать хоть какой-то оттенок уюта этой суровой мужской мастерской и показать, что это ее дом, место, где ее присутствие естественно и уместно. Она нисколько не смущалась, глядя на изображения своего обнаженного тела. Возможно, она даже получала удовольствие от этого своеобразного эксгибиционизма. Внезапно Дэлглиш спросил:

– Вы помните, мисс Придди, чтобы кто-нибудь звонил мистеру Нейглу, когда он был в кабинете вместе с вами?

Девушка, похоже, немного удивилась, но обратилась к Нейглу с полным равнодушием:

– Сестра Болем звонила насчет белья, кажется? Я пришла из архива – я уходила всего на минутку – и услышала, как ты говоришь, что как раз собираешься на улицу и спустишься, когда вернешься. – Она рассмеялась. – После того как положил трубку, ты заговорил уже не столь вежливо и пошутил насчет того, что сестры думают, будто ты должен бежать к ним, стоит им пальцем шевельнуть. Помнишь?

– Да, – коротко ответил Нейгл. Он повернулся к Дэлглишу: – У вас будут еще вопросы, суперинтендант? Дженни скоро будет собираться домой, и я обычно провожаю ее до середины пути. Ее родители не знают, что мы встречаемся.

– Всего один или два. Есть ли у кого-либо из вас хоть какие-то догадки о том, зачем мисс Болем вызвала секретаря комитета?

Мисс Придди молча покачала головой. Ответил Нейгл:

– Это не имело никакого отношения к нам, как бы там ни было. Она не знала, что Дженни для меня позирует. Даже если бы она это выяснила, то не стала бы вызывать Лодера. Она была не дура. Мисс Болем знала, что его вряд ли будет волновать то, чем персонал занимается в свободное время. В конце концов, она же знала правду о романе доктора Бейгли с мисс Саксон, но у нее хватило ума не сообщать об этом Лодеру.

Дэлглиш не стал спрашивать, кому мисс Болем об этом сообщила, он лишь сказал:

– Очевидно, проблема касалась управления клиникой. Происходило ли в последнее время что-то необычное?

– Ничего, за исключением нашей знаменитой кражи, при которой пропали пятнадцать фунтов. Но вы уже об этом знаете.

– Это не имеет отношения к Питеру, – быстро вставила девушка в порыве его защитить. – Его даже не было в клинике, когда эти деньги появились. – Она повернулась к Нейглу: – Ты помнишь, милый? Это было тем утром, когда ты застрял в метро. Ты даже не знал об этих фунтах!

Дженнифер явно сказала что-то не то. Раздражение лишь на мгновение промелькнуло в темных глазах Нейгла, но не укрылось от внимания Дэлглиша. Питер выдержал паузу, прежде чем заговорить, и его голос звучал совершенно спокойно:

– Я достаточно скоро узнал. Как и все. Началась суета в связи с тем, кто их послал, и споры о том, как их потратить, – вся клиника, должно быть, об этом знала. – Он взглянул на Дэлглиша: – Это все?

– Нет. Вам известно, кто убил мисс Болем?

– С радостью могу заявить, что нет. Но я не стал бы подозревать врачей. Эти ребята умеют сохранять полное спокойствие в любой ситуации, но я не могу представить, чтобы кто-нибудь из них мог убить человека. Смелости бы не хватило.

Совсем другой человек тоже говорил нечто подобное.

Дойдя до двери, Дэлглиш остановился и бросил взгляд на Нейгла. Он вместе с девушкой сидел на кровати так же, как в тот момент, когда Дэлглиш только вошел; они не выказали никакого желания его проводить, но Дженни улыбнулась на прощание своей счастливой улыбкой.

Дэлглиш задал последний вопрос:

– Зачем вы пошли выпить с Калли в тот вечер, когда произошло ограбление?

– Он меня попросил.

– Это показалось вам необычным?

– Настолько необычным, что я пошел с ним из любопытства, желая узнать, в чем дело.

– И в чем же?

– Да ни в чем, собственно говоря. Калли попросил меня одолжить ему фунт, а я отказал. И пока в клинике никого не было, туда проник грабитель. Сомневаюсь, чтобы Калли мог такое предвидеть. Или все-таки мог… В любом случае я не вижу здесь связи с убийством.

На первый взгляд и Дэлглиш ее не видел. Когда он спускался по лестнице, ему досаждала мысль об ушедшем времени, о потерянном времени, о долгих часах, что отделяют его от утра понедельника, когда клиника вновь откроется и подозреваемые опять соберутся в том месте, где они скорее всего чувствуют себя наименее уверенно. Но последние сорок минут прошли не зря. Похоже, он нащупал основную нить в этом запутанном клубке. Когда Дэлглиш проходил мимо квартиры на четвертом этаже, пианист играл Баха, и суперинтендант остановился на мгновение, чтобы послушать. Контрапунктические комбинации всегда завораживали его, только от такой музыки он получал неподдельное удовольствие. Но вдруг пианист оборвал игру резким диссонансом. А потом – ничего. Дэлглиш в тишине спустился по ступенькам и, никем не замеченный, покинул спокойный дом в Пимлико.

Когда доктор Бейгли приехал в клинику на заседание лечебно-медицинский комиссии, места для парковки машин докторов уже были заняты. «Бентли» доктора Этриджа стоял рядом с «роллс-ройсом» Штайнера. С другой стороны расположился потертый «воксхолл», свидетельствовавший о том, что доктор Альбертина Мэддокс тоже решила поприсутствовать.

Наверху, в зале заседаний на втором этаже, занавески были раздвинуты, открывая вид на сине-черное октябрьское небо. В центре массивного стола красного дерева стояла ваза с розами. Бейгли вспомнил, что мисс Болем всегда приносила цветы на заседания лечебно-медицинской комиссии. Кто-то решил поддержать традицию. Это были изящные розовые бутоны, выращенные осенью в оранжерее, на прямых стеблях без шипов и совсем без запаха. Через пару дней они раскроются для короткого и скудного цветения. И менее чем через неделю уже увянут. Бейгли подумал, что столь экстравагантный цветок, вызывающий вполне определенные ассоциации, вряд ли соответствует атмосфере заседания. Но пустая ваза выглядела бы невыносимо печально и непонятно.

– Кто принес розы? – спросил он.

– Миссис Босток, по-моему, – ответила доктор Ингрэм. – Она как раз была здесь, подготавливала комнату к заседанию, когда я приехала.

– Замечательно, – произнес доктор Этридж. Он вытянул палец и погладил бутон так нежно, что стебель даже не шелохнулся.

Бейгли задался вопросом, относилось ли его замечание к качеству роз или к проницательности миссис Босток, которая догадалась их принести.

– Мисс Болем очень любила цветы, очень, – сказал главный врач. Он огляделся, словно бросая вызов коллегам и спрашивая, не осмелится ли кто-то не согласиться с его высказыванием. – Ну что ж, – заявил он. – Давайте начнем?

Доктор Бейгли как ответственный секретарь сел по правую руку от доктора Этриджа. Доктор Штайнер занял стул рядом с ним. Доктор Мэддокс расположилась справа от Штайнера. Других консультантов в зале не присутствовало. Доктора Макбейн и Мейсон-Джайлс уехали в Штаты на какую-то конференцию. Остальные медицинские работники, разрываясь между любопытством и нежеланием прерывать выходные, очевидно, решили терпеливо подождать до понедельника. Доктор Этридж счел необходимым обзвонить их всех и известить о заседании. Он официально принес извинения от их имени, и они были приняты столь же формально и серьезно.

Альбертина Мэддокс работала хирургом, причем довольно успешно, до того как получила квалификацию психиатра. Вероятно, в свете амбивалентного отношения коллег к своей специальности можно было считать типичным то, что двойная квалификация доктора Мэддокс повышала ее статус в их глазах. Она представляла клинику Стина на заседаниях медико-консультационного комитета, где защищала ее от периодических нападок терапевтов и хирургов с остроумием и энергичностью, снискавших ей репутацию человека, которого следует уважать и бояться. В клинике она не принимала участия в спорах сторонников фрейдизма и эклектической медицины, как заметил Бейгли, в равной степени презирая обе стороны. Пациенты любили доктора Мэддокс, но это не впечатляло ее коллег. Они и сами привыкли к любви пациентов и просто отмечали, что Альбертина особенно хорошо справлялась с лечением сложных случаев феномена перенесения. Она была полной неприметной женщиной с седыми волосами и выглядела так, как и должна выглядеть счастливая мать семейства. У нее было пятеро детей – сыновья, умные и успешные, и дочери, удачно вышедшие замуж. Ее муж, человек заурядной наружности, и дети относились к ней с терпеливым вниманием и легким недоумением, что всегда поражало ее коллег в клинике, которым она казалась весьма грозной и авторитетной. Сейчас она восседала на стуле с Гектором, своим стареньким пекинесом, который в агрессивной позе расположился у нее на коленях, напоминая провинциальную домохозяйку в счастливом предвкушении дневного спектакля.

Доктор Штайнер раздраженно произнес:

– Послушайте, Альбертина, неужели у вас была острая необходимость приносить с собой Гектора? Не хочу показаться грубым, но это животное начинает распространять неприятный запах. Вам надо бы его усыпить.

– Спасибо, Пол, – ответила доктор Мэддокс глубоким мелодичным голосом. – Гектора усыпят, как вы эвфемистически выражаетесь, когда жизнь перестанет приносить ему удовольствие. Я полагаю, пока он еще не дошел до этого состояния. Не в моих правилах убивать живых существ только из-за того, что я нахожу их некоторые особенности неприятными, а также из-за того, позвольте заметить, что они в некотором смысле стали для меня обузой.

Доктор Этридж тут же заметил:

– Очень любезно с вашей стороны найти время заехать сюда сегодня вечером, Альбертина. Прошу прощения, что не смог известить вас заблаговременно.

Он говорил без всякой иронии, хотя знал так же хорошо, как и его коллеги, что доктор Мэддокс посещала только одно из четырех заседаний комиссии на том основании (она даже не пыталась этого скрывать), что ее контракт с региональным советом не содержал пункта, обязывающего ее ежемесячно выслушивать тоскливые речи вкупе со всякой бессмыслицей, к тому же в компании более чем одного психиатра Гектору неизменно становилось плохо. Истинность последнего утверждения демонстрировалась слишком часто, чтобы ее можно было без опасения подвергать сомнению.

– Я вхожу в состав этой комиссии, Генри, – снисходительно ответила доктор Мэддокс. – Разве существуют какие-нибудь причины, чтобы я не старалась попасть на ее заседание?

Взгляд, который она метнула на доктора Ингрэм, подразумевал, что не все присутствующие обладали равными правами. Мэри Ингрэм была женой провинциального терапевта и приходила в клинику Стина дважды в неделю давать пациентам анестезию на сеансах ЭШТ. Не будучи психиатром или консультантом, она обычно не присутствовала на заседаниях лечебно-медицинской комиссии. Доктор Этридж интерпретировал этот взгляд правильно и твердо сказал:

– Доктор Ингрэм оказала нам любезность, придя сюда по моей просьбе сегодня. Наиболее важные вопросы, которые предстоит обсудить на заседании, естественно, касаются убийства мисс Болем, а доктор Ингрэм была в клинике в пятницу вечером.

– Но она не входит в число подозреваемых, насколько я понимаю, – заметила доктор Мэддокс. – Мои поздравления. Весьма похвально, что нашелся хоть один медицинский сотрудник, который смог предоставить удовлетворительное алиби.

Она сурово посмотрела на доктора Ингрэм, всем свои видом намекая на то, что наличие алиби само по себе уже весьма подозрительно и вряд ли уместно для сотрудника ее уровня, учитывая то, что у трех старших консультантов его нет. Никто не стал спрашивать, откуда доктор Мэддокс узнала про алиби. Предположительно она успела поговорить со старшей сестрой Эмброуз. Доктор Штайнер произнес с обидой:

– Глупо рассуждать о наших алиби, как будто полиция всерьез может подозревать кого-то из нас! Для меня совершенно очевидно, что убийца залег в ожидании жертвы где-то в подвале. Мы это знаем. Он мог прятаться в течение долгих часов, возможно, даже с предыдущего дня. Он мог проскользнуть мимо Калли вместе с каким-то пациентом или притвориться родственником или сотрудником «скорой помощи». Он мог даже пробраться сюда ночью. В конце концов, все это и так известно. У преступника было полно времени, чтобы обнаружить, каким ключом открывается архив, и полно времени, чтобы выбрать орудие убийства. Ни идол, ни стамеска спрятаны не были.

– А как, вы полагаете, неизвестный убийца покинул здание? – спросил доктор Бейгли. – Мы достаточно тщательно обыскали клинику до приезда полиции, а они прочесали все еще раз. Двери в подвале и на втором этаже были закрыты изнутри, как вы помните.

– Он использовал шахту лифта, чтобы забраться наверх по подъемным тросам, и вышел через одну из дверей, ведущих к пожарной лестнице, – объявил доктор Штайнер, раскрыв свою козырную карту с неким самодовольством. – Я осмотрел лифт и могу сказать: это возможно. Мужчина – или женщина – небольшого роста, разумеется, способен протиснуться в щель над кабиной и попасть в шахту. Тросы достаточно толстые, чтобы выдержать значительный вес. Забраться наверх не так сложно для человека, обладающего хоть какой-то ловкостью. И худого, разумеется. – Он с удовлетворением оглядел собственный округляющийся живот.

– Милая теория, – кивнул доктор Бейгли. – Но к сожалению, все двери, ведущие к пожарному выходу, были также закрыты изнутри.

– Нет такого здания, куда не смог бы проникнуть отчаянный и опытный человек, а затем выбраться на улицу, – провозгласил доктор Штайнер свое мнение, будто бы оно подкреплялось огромным опытом. – Он мог выбраться из окна на втором этаже и двигаться по карнизу до тех пор, пока не дошел бы до пожарной лестницы. Я хочу сказать, что убийцей не обязательно должен быть кто-то из сотрудников, оказавшихся на дежурстве вчера вечером.

– Это могла быть и я, например, – заметила доктор Мэддокс.

Доктор Штайнер был непоколебим:

– Не говорите глупостей, Альбертина. Я не пытаюсь никого обвинить. Я лишь пытаюсь указать на то, что круг подозреваемых должен быть не так узок, как, по-видимому, представляется полиции. Следует проанализировать детали личной жизни мисс Болем. Очевидно, у нее был недоброжелатель.

Но доктора Мэддокс не так-то легко было отвлечь от темы.

– К счастью для меня, – заявила она, – я была на концерте Баха в Ройал-Фестивал-Холле вместе с супругом и ужинала там перед началом мероприятия. А так как показания Алисдера в мою пользу могут показаться подозрительными, стоит заметить, что со мной был мой деверь, который, между прочим, служит епископом. Епископом высокой церкви[22], – самодовольно добавила она, будто фимиам и риза могли гарантировать добродетель и правдивость епископа.

Доктор Этридж кротко улыбнулся:

– Мне было бы легче, если бы какой-нибудь викарий-евангелист мог сообщить о том, где я находился между шестью пятнадцатью и семью часами вчерашнего вечера. Но разве, выдвигая все эти версии, мы не теряем время? Расследованием преступления занимается полиция, и мы не должны вмешиваться. Наша основная задача – обсудить его последствия для работы клиники и, в частности, предложение председателя и секретаря комитета назначить миссис Босток исполняющей обязанности заведующей административно-хозяйственной частью. Но лучше рассмотрим вопросы по порядку. Если позволите, я подпишу протокол последнего заседания.

По залу пронесся недовольный, но смиренный шепот, что было обычной реакцией на этот вопрос, и главный врач придвинул к себе журнал с протоколами и поставил свою подпись. Неожиданно доктор Мэддокс спросила:

– Каков он? Я имею в виду следователя.

Доктор Ингрэм, до сих пор не сказавшая ни слова, неожиданно ответила:

– Ему около сорока, я бы сказала. Высокий и темноволосый. Мне понравился его голос, и еще у него красивые руки.

Произнеся это, она зарделась ярким румянцем, вспомнив, что психиатру самое невинное замечание может открыть очень многое. Комментарий о красивых руках, возможно, явился ошибкой. Доктор Штайнер, однако, словно не обратив внимания на характеристику Дэлглиша, углубился в психологический анализ следователя, который его сослуживцы-психиатры выслушали с вежливым вниманием экспертов, интересующихся мнением своего коллеги. Дэлглиш, если бы он там присутствовал, был бы удивлен и заинтригован тем, с какой точностью и быстротой доктор Штайнер поставил ему диагноз. Главный врач сказал:

– Я согласен, что суперинтендант одержим расследованием, но он также умен. А это означает, что его ошибки будут ошибками умного человека, что всегда очень опасно. Мы должны надеяться ради блага всех нас, что он не сделает ни одной. Убийство и его неизбежная огласка, несомненно, окажут влияние на пациентов и работу клиники. И это подводит нас к обсуждению вопроса о назначении миссис Босток.