Держава (том третий)

«Идея идти с петицией настолько овладела умами, что бороться с ней невозможно», — доложили по инстанции пострадавшие большевики.

Биты в этот день были и другие их однопартийцы. ЦК РСДРП в ночь на 9 января принял решение: «Большевики должны участвовать в шествии к Зимнему дворцу, чтобы быть с народом, по возможности руководить массой».

8‑го января Гапон надумал предупредить петербургского градоначальника Фулона о намечающемся шествии к Зимнему дворцу и даже дал одну из копий петиции в эсеровском её варианте.

Прочтя оную, генерал пришёл в ужас:

— Но это, батенька, настоящая революция! Вы угрожаете спокойствию столицы. Я вам верил… А теперь думаю, что вас следует арестовать как подстрекателя к бунту.

Не дослушав генерала, Гапон покинул его кабинет, направившись на встречу с министром юстиции Муравьёвым.

Пролёткой правил вооружённый наганом телохранитель Филиппов — громадина с неимоверной физической силой. Навстречу попался казачий разъезд, до колик в животе напугавший Гапона: «Вот ведь как может быть. Через полчаса с самим министром юстиции встречаться буду, а еду от его превосходительства генерала Фулона, на порог дома которого жандарм этих чубатых бестий и близко не пустит. Зато они могут запросто вытащить меня из саней, если чем–то не глянусь, и за здорово живёшь отхлестать нагайкой. Тут даже Филиппов со своей медвежьей силой не поможет», — опасливо косился на казаков с винтовками за плечами, при шашках и с наглыми глазами верных защитников царя–батюшки.

— Ежели что станут гуторить, ты, Филиппов, с ними не спорь, — велел телохранителю, с облегчением вздохнув, когда казаки, покачиваясь в сёдлах, миновали их.

Священника сразу пропустили к министру.

— Вот, сын мой, — обескуражил министра таким к нему обращением, — одна из копий нашей петиции. Страна переживает политический и экономический кризис… Настал момент, когда рабочие, жизнь коих очень тяжела, желают изложить свои нужды царю…

— Я согласен с пожеланиями об улучшения экономического положения рабочих, но к чему эти дерзкие требования политического свойства? — разорвал петицию министр, швырнув обрывки под ноги Гапона. — Не вашего ума, отче, политика. Вы понимаете, что замахнулись на самодержавие…

— Да, ваше превосходительство, — взяв пример с казаков, нагло уставился на министра юстиции. — Это ограничение царской власти на благо самого самодержца и народа. А рвать петицию не следует… Ибо одна копия отдана корреспонденту английской газеты. «Молодец Рутенберг… Или, как его сейчас величают, Мартын. Правильно, что не послушал меня, — гордо хлопнув дверью, покинул приёмную министра юстиции. — Будет кровь», — проезжая мимо греющихся у жаровни солдат понял он.

— Останови–ка, братец, — велел Филиппову и громко поинтересовался, глядя на серые шинели. — Дети мои, неужели станете в народ стрелять, коли командиры прикажут…

Те мрачно молчали и лишь один, с нашивками, буркнул сидящему на козлах Филиппову:

— Трогай подобру–поздорову… А то неровён час — по шее схлопочешь, несмотря на свой важный вид.

«Эти будут стрелять, — покрылся испариной, несмотря на мороз, Гапон. — Будут, будут, — с ужасом твердил он. — Но отменить шествие невозможно… Ведь потом во всём обвинят меня, — застонал от охватившей его безысходности. Надо остановить кровопролитие… Но как? Пусть этим займутся другие. Интеллигенты, например», — велел ехать на квартиру к Максиму Горькому, адрес коего дал ему Муев.

— Нет, поезжай лучше в Нарвский отдел, — передумал он: «Пошлю оттуда кого–нибудь к писателю».

Посланец Гапона рабочий Кузин на квартире Горького не застал.

Открывшая ему дверь молодая красивая женщина: «Горничная, наверное, или поварёшка, — определил её жизненный статус пролетарий, не слишком ласково направила его в редакцию газеты «Сын Отечества». — Да, а чё мне? Деньгами батька снабдил, катайся на ямщиках, — рассуждал он, попутно надумав посидеть в трактире. — Так, самую малость. На три мерзавчика водки с мороза. Горький, — понеслись его мысли в заданном направлении, — в честь водки кличку взял или от горькой житухи? — морщил в раздумьях лоб. — А поварёшка–то — вон какая у него… Сладкая…».

В редакции застал целую толпу «антиллехентов». Писателя узнал по портрету в газете и выложил ему просьбу священника — предотвратить ожидаемое кровопролитие.

— Ибо солдат в город нагнали видимо–невидимо.

— Это мы и так видим, без отца Гапона, — с плохо скрываемой иронией произнёс господин в очках и бородке. — Ещё бы немного, и вы нас не застали. Приглашаем вместе с нами посетить министра внутренних дел Святополк—Мирского. Потребуем убрать войска с улиц города, чтоб дать возможность рабочим поговорить с царём.

— Да нет императора в Петербурге, — перебил господина Максим Горький. — В Царском Селе от террористов с семьёй прячется.

— Говорят, его здорово напугали на Крещенье, — хмыкнул ещё один интеллигентного вида господин.

Целая вереница саней и пролёток направилась к дому министра.

В точь такая же поварёшка, по мнению рабочего, как и у Горького, объяснила прибывшей депутации, что его превосходительство отсутствует.

— Врёт прислуга, — кипел праведным гневом господин в бородке и очках. — Не желает с нами встречаться. А поехали, господа, к председателю Комитета министров Витте, — предложил он.

Сергей Юльевич делегацию принял и даже распорядился подать чай с печеньями.

— Погрейтесь с дороги, — делая добродушный вид, угощал прибывших, узнав по портретам почётного академика Арсентьева, писателей Анненского и Горького: «Остальные мне совершенно неизвестны. Особенно вон тот, в смазных сапогах и косоворотке, что громко прихлёбывает чай и лихо поедает печенье», — с трудом скрыл усмешку.

Вспомнив, что он послан отцом Гапоном — не чаи распивать, Кузин с набитым ртом пробубнил:

— Эта! Отче просил, дабы избегнуть великого несчастья, посоветовать государю — принять рабочих и выслушать их требования, — вытер ладонью мокрые губы.

Витте, глядя на прибывшую делегацию, отрицательно покачал головой.

— Господа общественники, я этого дела совсем не знаю и потому вмешиваться в него не могу. Им занимаются другие люди, вплоть до великого князя Владимира Александровича. Так что увольте, — расставил в стороны руки. — Рад бы помочь, да не в моей компетенции вопрос…

Обескураженная делегация, поздним вечером возвращаясь в редакцию, недовольно обсуждала прошедшую аудиенцию.

— Как же так, — горячился член городской управы, присяжный поверенный Кедрин. — Завтра может пролиться кровь, а к председателю Комитета министров… как он сказал… это дело совсем не относится. Правильно мы ему ответили, что в такое время он приводит формальные доводы и уклоняется от исполнения прямых своих обязанностей по предотвращению кровопролития.

— Царь Берендей в пьесе Островского «Снегурочка» говорил своему премьер–министру Бермяте: «Поверхностность — порок в почётных людях, поставленных высоко над народом», — задумчиво произнёс литератор Анненский.

— Это не поверхностность… Такое впечатление — чем хуже, тем для него лучше, — возразил Горький.

— Удивительное дело, — поддержал его историк Семеновский, — главе кабинета сообщают о назревающем кровопролитии, то есть о деле государственной важности, а оно его, оказывается, не касается… Дальше уже некуда. На окраинах империи идёт война, в столице назревает чуть не революция, а председателя Комитета министров это не касается…

— Правильные ходят толки, будто сам на место государя метит, — высказал своё мнение редактор газеты «Право» Гессен. — Нет дыма без огня…

Рабочий Кузин в диспуте общественников не участвовал, ибо после встречи с Витте сразу направился искать Гапона, разъезжающего по отделам «Собрания». Встретился с ним на квартире у купца Михайлова, ярого приверженца священника.

Присутствующие здесь руководители отделов договаривались, кто с какой колонной пойдёт завтра к царю.

— А интеллихенты говорят, что батюшки–царя в Питере нема, — проявил свою эрудицию Кузин, вызвав этим недовольные взгляды присутствующих на свою особу.

— Он неподалёку обретается, — отмахнулся от рабочего Гапон. — За полчаса доберётся… А наше шествие к двум часам дня должно достигнуть Зимнего дворца, и потом хоть до ночи станем ждать императора, — строго глянул на своего парламентёра. — А глупые вопросы грех задавать, заруби это на своём любопытном носу, сын мой, — отвернулся от Кузина. — А теперь, друзья, давайте обменяемся адресами, чтоб в случае смерти товарища позаботиться о его семье… И сфотографируемся напоследок, — дружно поехали в фотоателье господина Злобнова где и запечатлели свои лики для истории.

Этим же вечером у градоначальника Фуллона состоялось совещание высших военных и полицейских чинов.

— Как вы знаете, господа, — взял слово командующий гвардейским корпусом князь Васильчиков, — его величества в столице нет и вся власть в данный момент находится в руках его высочества, главнокомандующего Петербургским военным округом великого князя Владимира Александровича. Хотя формально Петербург на военное положение не переведён, но фактически это так. Посему, по приказу его высочества, с сегодняшнего дня власть в столице переходит в мои руки. Довожу до вашего сведения, господа, что в город стянуто двадцать тысяч пехоты, до тысячи кавалеристов и полторы тысячи казаков. Из Петергофа прибыли по пять эскадронов лейб–гвардии Конно–гренадёрского, Уланского и Драгунского полков; из Ревеля — два батальона Беломорского полка, два батальона Двинского полка и батальон Онежского полка; из Пскова — два батальона Иркутского полка, два батальона Омского полка и батальон Енисейского полка. Их задача — отрезать окраины от центра города и не допустить намечающееся шествие к Зимнему дворцу. Солдаты совместно с полицией с сегодняшнего дня несут патрулирование по городу для предотвращения возможных беспорядков. Солдатам розданы боевые патроны, а вот министр внутренних дел такого распоряжения почему–то не отдал и полиция, по сути, безоружна, — пренебрежительно глянул на Мирского.

— Прошу меня не учить, милостивый государь, какие приказы по моему ведомству отдавать, — взвизгнул министр. — К тому же после совещания Я еду с докладом к императору, — поднял свой престиж в глазах военных, намекнув, что государь назначил аудиенцию именно ему, а не князю Васильчикову и даже не Владимиру Александровичу.

— Вся территория города разбита на восемь районов, — пропустил реплику мимо ушей командующий гвардией.

После совещания, позвонив предварительно дежурному генерал–адьютанту, коим оказался Максим Акимович Рубанов, и, испросив согласие Николая на встречу, Святополк—Мирский приехал к императору с докладом.

Когда Рубанов, от нечего делать, читал в камер–фурьерском журнале запись: «Его Величество изволили принимать от 11 ч. 40 мин. вечера министра внутренних дел Святополк—Мирского», к нему с поклоном приблизился скороход и задышливо сообщил, что Его величество ожидают его превосходительство в кабинете.

Мирский, ежесекундно промокая платком лоб — то ли от нервов, то ли от жары в помещении, информировал государя о положении в столице.

— Рабочие, Ваше величество, спокойны, но на работу не выходят. Бастуют. Руководит ими священник Гапон. Думаю, что всё обойдётся, — вновь вытер лоб. — Из окрестностей вызваны войска для усиления гарнизона.

«Твоё–раствоё превосходительство, — осудил в душе министра Рубанов, — это тебе не пухлые фолианты сочинять о необходимости реформ. Здесь практические дела начались. Были бы Сипягин или Плеве, они бы все проблемы с попом и рабочими мигом уладили…»

Пока супруг принимал министра, Александра, уложив дочерей и сына,

самозабвенно молилась в маленькой домашней церкви, дверь которой выходила в общую спальную комнату царственной четы.

Огоньки висячих лампад навевали мистический настрой, и ей казалось, что Бог где–то здесь, рядом, и не оставит Своей Благодатью. Ведь это Он позавчера спас мужа, дочерей и её от смерти…

Помолившись и вытерев повлажневшие глаза, она прошла в спальню и, перекрестившись, легла на широкую кровать, приготовившись ожидать мужа сколько потребуется, хоть до утра.

Ей не нравился Святополк—Мирский, хотя бы за то, что ему благоволила Мария Фёдоровна.

— Что случилось? — стараясь скрыть нервный трепет, спросила, когда супруг, мягко ступая по толстому ковру с розово–лиловым ворсом, направился к ложу.

Но Александру выдал чуть дрогнувший голос, и он почувствовал её волнение и, почему–то, стал счастлив от этого.

— Всё в порядке, Аликс. Всё в порядке, — лёг рядом с ней. — Великий князь Сергей меня беспокоит. Уговорил подписать с первого января прошение об отставке с поста генерал–губернатора… Но, слава Богу, дал согласие остаться главнокомандующим войсками Московского военного округа. А Мирский сказал, что в столице спокойная обстановка и повода для тревоги нет. Так, маленькие негативные нюансы, — зевнул Николай, подумав, что завтра с утра следует поохотиться в парке на ворон, чтоб успокоиться от этих нюансов…

Поздним субботним вечером, со стороны заметённого снегом Марсова поля, у главных ворот казарм лейб–гвардии Павловского полка, что выходят на Константиновскую площадку, остановились битком набитые сани.

Покряхтев, из них вылезли два солдата и расплатились с извозчиком.

— Никита, надбавь сверху пятачок извозцу. Хорошо довёз нас с Николаевского вокзала, подошёл один из приезжих к пляшущему от холода часовому в тулупе и тёплых рукавицах.

— Стой! Стрелять зачну! — на всякий случай произнёс тот, и закрутил закутанной в башлык головой, припоминая, где оставил оружие.

Довольный жизнью извозчик слез с облучка и помог дотащить один из трёх мешков к воротам, опрокинув приткнутую к ним винтовку.

— Вон винторез твой в сугроб укатился… Во народ пошёл. Баба ухват у печи не уронит, а у этого на посту винтовки летают, — миролюбиво заворчал Сидоров. — Спасибо, брат, — поблагодарил извозчика.

— Снегу–то. Будто в нашем цейхгаузе нафталин рассыпали, — подошёл к часовому Козлов. — Живут же люди, — позавидовал он. — Мало того — в валенках, так ещё и кеньги на них нацепил.

— А я и думаю, чего это он как конь копытами топает? Оказывается, деревянные калоши на валенки напялил, — заржал Сидоров, помахав отъезжающему извозчику.

— Хто такие будете? — строго поинтересовался часовой, поднимая винтовку.

— А ты вытащи глаза из башлыка и погляди, — сунул под синий солдатский нос свой погон Сидоров.

— С тобой, нижний чин Сухозад, господин страшный.., тьфу, старший унтер–офицер Сидоров разговаривает, и младший унтер–офицер Козлов, — солидно обошёл дневального Никита.

— Братцы-ы! Да неужто вы? — вновь прислонив оружие к воротам, полез обниматься часовой. — А я слышу — знакомый голос, а не пойму, от кого исходит. Нашивок–то нахватали-и, — любуясь однополчанами и отступив от них на шаг, по–бабьи всплеснул руками в рукавицах. — Думали, уж живыми и не увидим вас, — высморкался в башлык.

— Ты Панфёр, за мешком пригляди, пока мы эти два в казарму снесём, — развязав верёвочку и пошарив внутри, выудил пирог в добрую ладонь Козлов.

— Да посторожу, не сумлевайтесь, — обрадовался гостинцу часовой. — А то великий князь Константин так и шастает туды–сюды возле ворот…

Составив мешки у тумбы дневального по роте, Сидоров почесал бровь, оглядев мирно спящих солдат.

— Пойдём, Никита, к дежурному по полку являться. А как офицеру доложимся, к фельдфебелю нагрянем. А после уж земляков соберём.

Доложив о прибытии штабс–капитану Яковлеву, который, приняв рапорт, с чувством пожал им руки и отпустил, пошутив, что сейчас занесёт их визит в камер–фурьерский журнал, бойцы направились к фельдфебелю.

Держа под мышкой приличных размеров свёрток и по привычке волнуясь, Сидоров осторожно постучал в дверь.

— Разрешите войтить, господин фельдфебель.

— Кого нелёгкая после отбоя несёт, — услышали сонный голос и перед ними предстал белый силуэт в кальсонах. — Это что за ячмени на ротном глазу? — поинтересовался, сощурив глаза, бог и царь нижних чинов 1‑й роты Павловского полка. — Здорово щеглы, — узнал прибывших. Проходите. Явились — не запылились, — глянув на бывшего ефрейтора, проглотил дальнейшую тираду о вставленных в задницу перьях, узрев его награду на груди, приравнявшую эту «обувную щётку» к нему — фельдфебелю роты Его Величества и Георгиевскому кавалеру: «Ну зачем я упросил начальство отправить полкового недотёпу на войну. Вот и стал, благодаря мне, героем», — уселся за стол, приглашая пришедших устраиваться рядом.

Поглядев, дабы унять душевные муки, на картину «Въезд на осляти», произнёс, внутренне морщась и страдая — картина на этот раз не помогла:

— Ну что ж, господа ерои, следует вечер отполировать и послушать ваши рассказы, — поднявшись, со вздохом достал из шкапчика бутылку водки.

— А камчадал[2] мой на посту перед воротами стоит. Видали, поди. Так что придётся самим вертеться. Ты, Левонтий, не в службу, а в дружбу, — глянул на солдатский Георгий, — за ротным писарем сходи. Ты, Никита, за нашим полковым знаменосцем Евлампием Семёновичем Медведевым слетай. Он своего друга–музыканта позовёт, что на барабане играет.

— О-о! Музыканты — они фасонистые, — убегая, успел вставить Козлов, — писарям нипочём не уступят.

— А я фельдфебеля второй роты приглашу, Иванова Василия Егоровича. Вот и славно посидим, — благостно оглядел разложенные на столе куски солёного сала, вареной гусятины, белого хлеба, пирогов и целый свёрток сушёной тарани. — С утра рота в бане была, — с набитым ртом, через некоторое время, вещал Пал Палыч, морально почти смирившись с преображением ротного раздолбая в люди. — Потом робяты полы в ротном помещении мыли. Занятий по субботам, как знаете, не бывает, так что посидим, побалакаем, чайку вволю попьём, и я вам кровати укажу…

Только легли спать, как «фасонистый» барабанщик пробил тревогу, а дневальный по роте дурным голосом заорал:

— Строиться-я!

«Что за дела? — недоумевал Пал Палыч. — Воскресенье же», — ловко отбил тарань тесаком, очистил и сжевал, чтоб водкой не пахло, глянув по привычке на картину, а затем на подаренные фотокарточки. На одной — горе и раздражение Павловского полка, а ныне георгиевский кавалер Сидоров, смело подставлял крупнозубому, замахивающемуся винтовкой японцу гвардейскую грудь. На другой — Козлов, несмотря на перебинтованную руку, хреначил врага, держащего огромную дубину.

Согласно приказа генерал–майора Щербачёва, 1‑й батальон лейб–гвардии Павловского полка под командой полковника Ряснянского, в 9 утра расположился во внутреннем дворе Зимнего дворца.