Держава (том третий)

ДЕРЖАВА

том третий

ДЕРЖАВА будет, пока есть в

людях вера православная. Как

не станет веры, рухнет и

ДЕРЖАВА.

о. Иоанн Кронштадский.

Побеленный снегопадом и лёгким морозцем огромный барский дом с вальяжно расположившимся на крыше белоснежным сугробом, гордо стоял неподалёку от покрытого снежным настом склона горы, плавно опускавшейся к замёрзшей Волге.

В полдень первого дня 1905 года, развесёлая компания заночевавших в доме окрестных помещиков с гиканьем, свистом и хохотом мчалась на тройках по укатанной, серебряной от солнечных лучей дороге в сторону рубановской церкви.

Помолившись и испросив у Господа милости в наступившем году, понеслись в тепло дома продолжать отмечать Новогодье.

Отложив дела и заботы на завтра, вся Россия, от последнего крестьянина до самодержца, встречала наступивший год.

Год Джека—Потрошителя, как оговорившись, назвал его один из гостей Акима Рубанова.

Вечером этого праздничного субботнего дня император, оставив на короткое время жену, прошёл в кабинет: праздник — праздником, а дисциплина — дисциплиной, и записал в дневнике: «Да благословит Господь наступивший год, да дарует Он России победоносное окончание войны, прочный мир и тихое, безмятежное житие!..» «Господи, — перекрестился на икону, — как хорошо, когда всё тихо и благолепно… Когда рядом жена, дочери и сын не болеет, — пройдя по кабинету, вновь сел за стол и дописал в дневнике события прошедшего дня: «Погулял. Отвечал на телеграммы. Обедали и провели вечер вдвоём. Очень рады остаться на зиму в родном Царском Селе». — Почему–то в последнее время разлюбил Петербург, — прочитав написанное, прилежно поставил пропущенную точку. — А ведь на завтра назначена встреча с двумя министрами и приём какой–то делегации, как доложил флигель–адъютант. А сейчас — поцеловать супругу и спать», — зевнул он, по–кресть–янски перекрестив рот.

Воскресным днём, в то время как российский самодержец принимал в Царском Селе делегацию, отец Гапон с блаженной ухмылкой дирижировал полутысячным хором в Нарвском отделе общества.

— Тетявкина вон! Тетявкина вон! — скандировали рабочие, в такт словам, притопывая ногами.

Взобравшись на помост, дабы возвышаться над безликой толпой, священник поднял вверх руку, требуя тишины.

Словно по команде хор затих, и сотни глаз благоговейно уставились на человека в чёрной рясе. Озарённый ореолом поклонения Георгий Гапон, перекрестив себя и собравшихся, негромко произнёс:

— Дорогие братья!

В наступившей тишине его голос услышали в самом дальнем углу просторного зала. Глаза с обожанием глядели на своего вождя. Уж он–то не даст их в обиду.

— Дорогие братья. Мы не бросим в беде наших товарищей…

Поблаженствовав от аплодисментов, вновь поднял вверх руку и продолжил:

— Вы знаете, что перед Новым годом мастер Тетявкин безосновательно уволил четырёх рабочих. Двадцать седьмого декабря мы избрали три депутации, отправив их с нашими требованиями к директору Путиловского завода Смирнову, к главному заводскому инспектору Чижову и к градоначальнику — генералу Фулону, — внимательно оглядел безликий зал. — Двадцать восьмого декабря я возглавил делегацию рабочих из девяти человек и лично беседовал с градоначальником. Он клятвенно пообещал сделать всё, что в его силах, чтоб администрация восстановила рабочих и уволила их обидчика…

— Тетявкина вон! Тетявкина вон! — заблажили собравшиеся.

— На хрен его! — перекричал собрание стоявший в последних рядах чуть выпивший Гераська, в ту же минуту ужасно захотев выпростать забившийся нос.

Зажав уже ноздрю большим пальцем, уразумел, что по сторонам от него, в надвинутых на глаза кепках, стоят ни абы кто, а, яти иху мать, гордые буревестники — Шотман с Северьяновым.

— Кто этот Тявкин будет? — не слишком уважительно ткнул локтем Гераську Северьянов, отчего тот чуть не порвал ноздрю ногтем большого пальца.

— Ну-у, — убрал от греха руку за спину, — не Тявкин, а Тетявкин. Мастерюга продажный. Враг рабочего класса…

— И трудового крестьянства, — закончил не совсем трезвую пролетарскую мысль Шотман, со своей стороны толкнув Гераську плечом. — Чего гудишь как токарный станок?

— Ты лишнее внимание к нам не привлекай, — поддержал друга Северьянов.

Дришенко хотел намекнуть старшим товарищам, что они сами привлекают к себе внимание, находясь в помещении в кепках, но не решился.

— А вон и Муев шкандыбает, — шёпотом сообщил он.

— Давно пора этому меньшевику морду отполировать, — плотоядно скрипнул зубами Шотман.

Тот, на своё счастье не заметив бывших соратников по партии, пробивался в первые ряды поближе к отцу Гапону, громогласно уже вещавшему:

— Другая делегация в тот же день посетила Чижова. Её возглавил журналист Архангельский. Он складно умеет говорить… Но инспектор начал язвить: почему это, дескать, рабочую делегацию возглавляет корреспондент… И нагло сообщил, что оснований к недовольству у рабочих нет. Конфликт раздут несознательными тружениками, которые часто заявляют разные вздорные требования из–за того, что мастер иногда назовёт кого–либо дураком и тому подобных пустяков.

— Са–а–ам дурак! — забывшись, завопил Гераська, получив с двух сторон

чувствительные тычки локтями.

Переждав неуместный, по его мнению, смех, оратор, откашлявшись, продолжил:

— Директор в этот день депутацию не принял…

Юный Дришенко набрал воздух в лёгкие, дабы прокомментировать сие деяние директора, но кислород моментально был выдавлен стоящими по бокам товарищами.

Видя, что лик его покрылся небесной синевой, большевики ослабили давление на пролетариат.

— …Но 29 декабря Смирнов всё же принял делегацию и вот что написал по этому поводу в расклеенных по стенам мастерских объявлениях. Мне тут дали одно, — потряс листом и начал читать: «Вчера, 29 декабря, — это он тридцатого велел на заборах расклеить, — оторвался от чтения Гапон, — ко мне заявилась депутация из четырёх лиц, наименовавшими себя уполномоченными членами «Собрания», — оглядел внимательно слушающих его рабочих. — Цель свою депутация объяснила: обратить внимание на неправильные действия одного мастера нашего завода, которые выразились будто бы в неправильном увольнении четырёх рабочих. Мною было указано депутации, что я считаю её заявление малоуместным, и что разбор претензий рабочих должен, прежде всего, проводиться на самом заводе по заявлению самих рабочих, а не по заявлению учреждения, постороннего заводу».

— Это мы посторонние? — как–то ловко и незаметно набрав воздух, завопил Гераська.

— Дурень! — ткнул его на этот раз уже кулаком Северьянов. — Кричи по слогам: «Путиловцы!»

— Путиловцы! Путиловцы! — следом за Гераськой стало скандировать благородное собрание, весьма удивив этим инициатора и примирив с ударом кулака.

Он даже горделиво выпятил грудь, не решившись, однако, наполнить её воздухом.

— А теперь ори: «Стачка, стачка…» — велел Шотман.

Душа юного пролетария буревестником воспарила к потолку, когда весь зал подхватил его слова.

Гапон поднял руку, успокаивая собрание.

— Братья. Я с вами, — под гром аплодисментов произнёс он. — И выдвинем ряд дополнительных требований к администрации, — перекричал овации, не в силах уже их остановить. — А если в течение двух дней Смирнов требования не удовлетворит, то подключим к стачке другие заводы, — оглох от восторженных криков, топота и свиста.

— Товарищи, — возник рядом с Гапоном Рутенберг. — Завтра на работу выходим, но за станки не встаём… А собираемся у конторы и вызываем директора, требуя принять уволенных рабочих и выгнать Тетявкина.

Под скандирование: «Выгнать! Выгнать!» — толпа начала расходиться.

В 8 часов утра не работала только столярная мастерская.

— Стачка, стачка, — расстроено съязвил пролезший через дыру в заборе Шотман. — Поорали, потопали, водки потом попили и спать…

— Да на черта большинству сдался этот Тетявкин и четверо уволенных пьяниц? — надвинул на глаза козырёк фуражки Северьянов. — Шапку надо купить, а то уши уже отвалились, — попрыгал и растёр лицо ладонями, покрутив затем уши.

— Чё, дядь Вась, за грехи себя наказываешь? — хохотнул подошедший к ним Гераська, обдав старших товарищей свежим запахом алкоголя.

— Господин Дришенко, — насупился Северьянов, — нынче все винные лавки в округе приказано не открывать, а от тебя так и шибает…

— … Квасом, — докончил его мысль Герасим. — Забродил, собака и скис, — вновь жизнерадостно хохотнул он, пружинисто попрыгав.

— Чего скачешь, как ёрш на сковородке? — пряча в углах рта усмешку, сурово оглядел молодого рабочего Шотман. — Помнишь Обуховский завод? — И, не слушая ответ, продолжил: — Набирай дружков, и выгоняйте из механических мастерских несознательный народ. Кочегаров и машинистов тоже в тычки. Кричи: «Всем идти к конторе».

Когда собралась толпа, скандирующая: «Смирнов! Смирнов!» — из здания администрации вышел недовольный директор.

— Ну чего разорались? — начал он. — Дело мною выяснено. Оказалось, что из четырёх рабочих: Сергунина, Субботина, Фёдорова и Уколова, последним двум расчёт совершенно не заявлен.., — оглядел притихших рабочих. — А что касается Сергунина… Так он уволен за вполне доказанную плохую работу в последние три месяца службы. А Субботин уволен не двадцать второго, как это говорили депутаты «Собрания», а назначен к расчёту лишь тридцатого декабря после прогула им свыше трёх дней подряд. Что касается мастера Тетявкина, то чувство справедливости не позволяет мне налагать на него кару. Ребята, — оглядел собравшихся. — Идите работать. Хотя дисциплина в цехах никуда не годится, обязуюсь никого не увольнять за забастовку, — построжал глазами. — Иначе вынужден буду согласно пункту 1 ст. 105 Устава о промышленности приступить к расчёту всех не вышедших.

— Господин директор, вы нас не пугайте, — выбрался из толпы Рутенберг и выставил перед собой крупно исписанный лист, словно пытался отгородиться им от начальства.

— Смотри–ка, и эсеры подсуетились, — удивился едва ли не больше директора Шотман.

— А вон и Муев через очки таращится, — кивнул головой Северьянов.

— Каждой твари по паре, — пришёл к выводу неунывающий Дришенко.

— Ты это о ком? — сжали кулаки большевики.

— Об инженерах, — гыгыкнул Гераська.

— Рабочие, господин директор, в составленной петиции выдвигают справедливые требования, — оглядел митингующих. — Первое. Уволить Тетявкина и восстановить на работе Сергунина и Субботина, — стал читать текст.

— А–а–а-а! — удовлетворённо заголосили собравшиеся, заинтересованно прислушиваясь к неизвестно когда выдвинутым требованиям.

— Сократить рабочий день до 8‑ми часов.

— А–а–а-а! — удовлетворённо орали рабочие.

— Улучшить санитарные условия некоторых мастерских, особенно кузнечной.

— А–а–а-а!

— Никто из рабочих не должен пострадать материально от забастовки.

— А–а–а-а!

— Время забастовки не должно считаться прогульным, за него уплатить по средним расценкам.

— Давайте я сам почитаю, — забрал у Рутенберга петицию директор. — Лично вам, милейший, — хмыкнул Смирнов — на последние пункты надеяться нечего. Вы уже пробка… А завод — бутылка шампанского. Счастливого полёта, инженер…

— Дело идёт. Забастовка расширяется, — делился впечатлениями Северьянов.

— Папашка Гапон мотается по всем одиннадцати отделам Собрания и баламутит народ, призывая идти к царю. Это же бессмыслица. То ли дело — забастовка! Красные флаги над головами… Требования созыва Учредительного собрания… Штурм самодержавия — вот главная идея, — аж задохнулся от нахлынувших чувств Шотман.

— Вон главный таран революции бежит, — кивнул на спешащего к ним Дришенко Северьянов. — Явно с утра поднял на приличную высоту благосостояние какого–нибудь трактира.

— Пар из ноздрей хлобыщет как из чайника, — улыбнулся Шотман.

— Дядя Вася, — задышливо стал докладывать подбежавший Гераська. — Всего несколько заводов к стачке не присоединились…

— Да успокойся и переведи дыхание, — доброжелательно похлопал по плечу молодого рабочего Шотман.

— Главное, чтоб трактиры не забастовали, — добродушно обозрел младшего товарища Северьянов. — Ну что там? И не вздумай закуривать, — всполошился он, — ещё полчаса ответа от тебя не дождёшься.

— Да что, дядь Вась, — убрал папиросы в карман Гераська. — За Невской заставой — наш родной Обуховский пашет на самодержавие… Фабрика Торнтона. Мастерские Александровского завода вкалывают.

— Знаем, — вздохнул Шотман. — Людей уже послали на Александровский бить штрейкбрехеров, — сразил наповал незнакомым словом молодого большевика. — А ты, по старой памяти, дуй на Обуховский. Дружков там полно осталось… Вот и остановите работу.

* * *

Полковник Акаши встретился в Лондоне с японским послом Хаяси и одним из руководителей разведки Хукусимой.

— Заместитель начальника генерального штаба Нагаока телеграфировал мне, что Японии как воздух необходим мир, — расхаживал по мягкому ковру посол. — Россия ещё только начала сжимать пальцы в кулак, — встал напротив сидящего в кресле Акаши и убрал руки за спину. — А наш кулак разжимается, — чуть не взвизгнул он, резко выбросив над головой правую руку с разжатыми пальцами. — Русская армия уже насчитывает на Дальнем Востоке триста тысяч человек. Сибирская железная дорога пропускает не четыре, как в начале войны, а четырнадцать пар поездов в день…

— Русские долго запрягают, но быстро погоняют, — со вздохом произнёс Хукусима.

— Не понял, что вы сейчас сказали, — вновь стал топтать ковёр посол, — но точно знаю, что финансовых и экономических трудностей в России нет. Прошлогодний урожай был обилен. Промышленность наращивает производство. Золотой запас за год возрос на сто пятьдесят миллионов рублей, — схватился он за голову. — В то время как наша родина страдает от войны. Мы призвали полмиллиона резервистов, ослабив этим промышленность и сельское хозяйство. Наша армия теряет перевес над русской, которая пополняется свежими войсками. Мы несём потери, а резервов у нас уже нет. Эту критическую ситуацию может выправить лишь внутренняя дестабилизация в России. Вот на что следует направить все усилия, — поочерёдно глянул на Хукусиму и Акаши. — Так считают и наши друзья в Америке. Денег на расшатывание политической обстановки в России они не жалеют. Американский банкир Лёб шумит на всю Америку: «Собирайте фонд, чтобы посылать в Россию оружие! Пусть лавина эта катится по всем Соединённым Штатам! Подлую Россию мы заставим встать на колени. Деньги могут это сделать». Активно поддерживает его и миллионер Шифф. Расскажите, господин Акаши, что вы успели сделать на эти деньги. Ведь известно, что для достижения победы все средства хороши, — патетически воскликнул он и чуть не шёпотом затем добавил: — Даже устранение русских губернаторов, великих князей и самого.., — потыкал пальцем в потолок, но произнести «монарха», не решился — святое слово.

— Сделано уже многое, — хотел подняться из кресла полковник, но был остановлен взмахом ладони с разжатыми пальцами.

Усевшись на диван, Хаяси внимательно слушал военного атташе.

— Налажены контакты с русской оппозицией, особенно эсерами и отчасти с Бундом. А также с финскими националистами и польскими радикалами. Осенью прошлого года мною была профинансирована общеоппозиционная конференция в Париже, принявшая резолюцию о свержении самодержавия.

— Сами того не подозревая они льют воду на японскую мельницу, — вставил, на взгляд посла заумную фразу главный разведчик.

— Труднее на контакты идут большевики во главе с Лениным, — продолжил доклад Акаши, — но и он вчера, четвёртого января, на наши средства выпустил первый номер своей газеты «Вперёд».

— Видимо тоже сторонник лозунга: «Для достижения цели все средства хороши», — вновь высказался Хукусима.

«Мой Бог, — мысленно возмутился посол, — когда же тебя, наконец, русские разоблачат и расстреляют», — ласково улыбнулся шпионскому начальству.

— Уже сегодня выезжаю на встречу с эсеровской верхушкой. Они в Петербурге пытаются разыграть интересный спектакль, имея в руках пешку, которая мечтает стать ферзём…

— И пешка эта носит поповскую рясу, — хмыкнул главный шпион, окончательно испортив настроение послу Хаяси.

Николай Второй пока не знал обо всей этой суете и 6‑го января, в праздник Крещения, вместе с семьёй и великими князьями присутствовал на литургии в соборе Зимнего дворца.