Труллион (Аластор 2262)

«Наше присутствие законно».

«При всем при том оно создает трения, ранее не существовавшие. Законность — практическое, а не абстрактное понятие, законностью нельзя злоупотреблять. Находясь в долине Изумрудных Призраков, вы злоупотребляете правами в ущерб другим. Я вынужден настаивать на выполнении приказа».

Джуниус Фарфан посовещался с товарищами. Плача навзрыд — погибла его мечта — он повернулся, чтобы обратиться к фаншерам, ждавшим указаний в тени деодаров. Увидев спину ненавистного идеолога святотатцев, кто-то из одурманенных ракхом треваньев не удержался — брошенный нож вонзился Фарфану под затылок. Из рощи деодаров прозвучал нестройный стонущий хор удивления невероятной подлостью мира. Широко раскрыв глаза от ужаса, фаншеры бросились на треваньев, на ополченцев — на все, что попадалось под руку. Ополченцы, не желая умирать из-за чужой склоки, побросали оружие и задали стрекача. Сцепившись мертвой хваткой, треваньи и фаншеры катались по земле, горячечно уничтожая друг друга.

В конце концов, подчиняясь некоему таинственному инстинкту взаимопонимания, оставшиеся в живых расползлись и разошлись. Треваньи вернулись за холмы, в причитающий табор. Фаншеры, побродив по опустевшему палаточному городку, двинулись гуськом вниз по долине. Фаншераде пришел конец. История свершилась.

Много месяцев спустя всемогущий коннатиг, беседуя с одним из министров, вспомнил о битве в долине Изумрудных Призраков: «Я был поблизости, меня ставили в известность. Трагическое стечение обстоятельств».

«Не было возможности предотвратить или остановить столкновение?»

Коннатиг пожал плечами: «Разумеется, я мог бы вызвать Покров. Но предыдущая попытка принуждения в сходной ситуации — помните бунт тамаршистов на Рамнотисе? — не дала результатов. Больное общество подобно человеку, страдающему несварением желудка. Облегчение наступает, когда система прочищается».

«И все же — сколько людей заплатили жизнью за катарсис?»

Коннатиг сделал жест, одновременно выражавший сожаление и демонстрировавший неизбежность: «Меня радует веселье в пивной, на постоялом дворе, в портовой таверне. Я странствую по мирам Аластора и всюду нахожу людей, с моей точки зрения достойных восхищения — проницательных, утонченных, искусных. Люблю таких людей. Пять триллионов человек, и каждый — мир в себе, уникальный, незаменимый... Иногда я встречаю людей, достойных ненависти. Смотрю им в лица и вижу коварство, жестокость, разложение. А потом думаю: они тоже — полезные компоненты всеобщего механизма, они служат образцами, в сравнении с которыми добродетель измеряет самое себя. Жизнь без контраста — как пища без соли... Будучи коннатигом, однако, я обязан мыслить в терминах долгосрочной политики. Тогда я представляю себе некоего суммарного, обобщенного человека с лицом, составленным из пяти триллионов лиц. К этому абстрактному человеку я не испытываю никаких чувств. Так я смотрел на вещи, когда назревала и началась битва в долине Изумрудных Призраков. Фаншерада была обречена изначально — трудно вообразить себе человека более неприспособленного к действительности, чем Джуниус Фарфан! Конечно, некоторые его последователи выжили, но фаншеров как таковых больше нет и не будет. Одни переселятся в другие миры. Иные — немногие — станут старментерами. Самые упрямые до конца своих дней не изменят принципам фаншерады, и с ними умрет их дело. Но каждый, кто участвовал в движении, будет помнить великую мечту, будет знать, что он не такой, как бесчисленные толпы, никогда не стремившиеся к славе и потому неспособные познать всю глубину трагедии, имя которой — жизнь человека».

Глава 20

На Рэйбендери вернулся Глэй — в грязной и рваной одежде, с перевязанной рукой. «Где-то надо жить, — мрачно сообщил он. — Здесь не хуже, чем где-нибудь еще».

«Ничем не хуже, — согласился Глиннес. — Ты, конечно, не позаботился привезти деньги».

«Деньги? Какие деньги?»

«Двенадцать тысяч озолей».

«Нет».

«Очень жаль. Касагейв уже присвоил титул лорда Амбаля».

Глэя не интересовали мелочи жизни. Опустошенному, весь мир казался ему серым и плоским: «Допустим, он действительно лорд Амбаль — это дает ему право на владение островом?»

«По всей видимости, он так считает».

Звонок заставил Глиннеса подойти к телефону. С экрана смотрело лицо Акадия: «А, Глиннес! Хорошо, что ты дома. Мне нужна твоя помощь. Ты не мог бы заехать на Роркин Нос как можно скорее?»

«Мог бы, если мне заплатят по установленному тарифу».

Акадий нетерпеливо махнул рукой: «Мне не до шуток. Ты можешь приехать или нет?»

«Так и быть. В чем дело?»

«Объясню, когда прибудешь».

Акадий встретил Глиннеса у входа и почти бегом провел его в кабинет: «Разреши представить тебе двух должностных лиц, явившихся из полицейского управления префектуры. Их ввели в заблуждение: они считают, что я — усталый, нервный человек! — нарушил закон. Справа от тебя — глубокоуважаемый главный констебль Бенко Филидиче, слева — инспектор Люциан Доул, следователь, тюремщик и распорядитель прутаншира. Господа, перед вами мой друг и сосед, Глиннес Хульден — как вы, наверное, помните, доблестный правый центральный нападающий «Танчинаров»».

Трое обменялись приветствиями, после чего Филидиче и Доул вежливо обсудили достижения Глиннеса в хуссейде. Плешивый Филидиче — дородный, даже грузный чиновник с печальным бледным лицом и холодными голубыми глазами — был в костюме из толстого сукна цвета дубленой кожи, с черными галунами. Доул, поджарый сыщик, длиннорукий и длинноногий, с длинными костлявыми пальцами и костлявой же, чрезмерно выразительной физиономией, не уступал бледностью начальнику, но щеголял копной матово-черных волос. Доул вел себя нарочито вежливо и деликатно, будто постоянно боялся кого-нибудь чем-нибудь обидеть.

Акадий обратился к Глиннесу самым нравоучительным тоном: «Будучи опытными и беспристрастными муниципальными служащими, эти господа утверждают, что я вступил в заговор со старментером Сагмондо Бандолио. Они считают, что собранная мною сумма выкупа продолжает оставаться в моих руках. Мне остается только усомниться в собственной невиновности. Не мог бы ты развеять мои сомнения?»

«По-моему, за деньги вы готовы делать все, что угодно, только не рисковать», — поделился мнением Глиннес.

«Это не совсем то, что я имел в виду. Ты объяснил посыльному, как ко мне проехать? А вечером, когда ты познакомился у меня с Рилем Шерматцем, ты видел, что мой телефон был выключен?»

«Так оно и было», — кивнул Глиннес.

Главный констебль Филидиче мягко произнес: «Уверяю вас, Джанно Акадий — мы пришли к вам главным образом потому, что нам больше некуда идти. Деньги были у вас в руках, а потом исчезли. Бандолио не получил выкуп. Его показания подтверждены энцефалографическим детектором лжи. Более того, он ведет себя на удивление откровенно и дружелюбно».

Глиннес спросил: «Как, по словам Бандолио, было организовано все это предприятие?»

«Самым любопытным образом! Бандолио установил связь с фанатически осторожным человеком — выражаясь вашими словами, с человеком, «за деньги готовым делать все, что угодно, только не рисковать». Этот человек задумал и организовал проект. Бандолио получил от него сообщение по каналам, известным одним старментерам. То есть, скорее всего, сообщник-организатор — назовем его «господином Икс» — сам является старментером или пользуется услугами помощника-старментера».

«Общеизвестно, что я не старментер!» — заявил Акадий.

Филидиче многозначительно кивнул: «Тем не менее, можно допустить исключительно в качестве гипотетического возражения, что среди ваших многочисленных знакомых может оказаться старментер или бывший старментер».

Акадий не совсем понимал, к чему клонит главный констебль: «Предположим, все возможно».

Филидиче продолжал: «Получив сообщение, Бандолио договорился о встрече с «господином Икс». Условия встречи были тщательно оговорены — каждый из них не доверял другому. Они встретились неподалеку от Вельгена, в темноте. При этом на «господине Икс» была маска игрока в хуссейд. План организатора отличался предельной простотой. Он гарантировал, что во время игры в хуссейд богатейшие люди префектуры займут места в одной и той же секции стадиона. Это нетрудно было устроить, разослав богачам почетные приглашения с бесплатными билетами. «Господин Икс» должен был получить два миллиона озолей, Бандолио причиталось все остальное...

Бандолио решил, что план осуществим, и согласился. Дальнейшие события известны. Бандолио послал доверенного помощника, некоего Лемпеля, получить деньги от сборщика выкупа — то есть от вас, господин Акадий».

Ментор недоуменно хмурился: «Посыльный — это и был Лемпель?»

«Нет. Лемпель прибыл на космический вокзал Порт-Маэля через неделю после набега. Он не уехал — его отравили. По всей вероятности, отравитель — «господин Икс». Лемпель умер во сне, в гостинице «Приют путешественника» в Вельгене, за день до того, как стало известно об аресте Бандолио».

«То есть за день до того, как я отдал деньги», — вмешался Акадий.

Филидиче только улыбнулся: «Лемпель не успел забрать выкуп, в этом нет никаких сомнений. Таким образом, вам известны все факты. Деньги были у вас. Лемпель их не получил. Где деньги?»

«По всей вероятности перед тем, как его отравили, Лемпель поручил перевозку денег посыльному. Следовательно, деньги у посыльного».

«Но кто он, таинственный посыльный? Некоторые лорды считают, что вы его просто выдумали».

Акадий ответил отчетливо, выбирая слова: «Я вынужден сделать официальное заявление. Я отдал деньги посыльному в соответствии с полученными инструкциями. При этом присутствовал некий Риль Шерматц, то есть существует непосредственный свидетель передачи денег».

Доул впервые принял участие в обсуждении: «Шерматц своими глазами видел, как деньги переходили из рук в руки?»

«Вполне вероятно, что он видел, как посыльный получил от меня черный портфель».

Доул поиграл в воздухе длинными пальцами: «Подозрительный человек мог бы спросить: откуда следует, что деньги были в черном портфеле?»

Акадий холодно возразил: «Разумный человек мог бы понять, что я не осмелился бы присвоить ни озоля из денег, причитавшихся Сагмондо Бандолио. Украсть у старментера тридцать миллионов равносильно самоубийству».

«Но к тому времени Бандолио был уже арестован».

«Я ничего об этом не знал. Можете проверить — спросите Риля Шерматца».

«А, загадочный Риль Шерматц! Кто он?»

«Странствующий журналист».

«В самом деле! И где же он?»

«Я видел его два дня тому назад. Он сказал, что скоро покинет Труллион. Может быть, уже улетел. Куда? Не знаю».

«При этом он — единственный свидетель, способный подтвердить факт передачи денег».

«Никоим образом. Посыльный заблудился и спрашивал, как ко мне проехать — спрашивал Глиннеса Хульдена».

«Верно», — поддержал Акадия Глиннес.

«К сожалению, Джанно Акадий дал слишком обобщенное описание «посыльного», ничем не помогающее расследованию», — Доул иронически подчеркнул слово «посыльного».

«Что еще я могу сказать? — развел руками Акадий. — Это был молодой человек среднего роста, ничем не примечательной наружности. У него не было особых примет».

Филидиче повернулся к Глиннесу: «На вас посыльный произвел такое же впечатление?»

«Точно такое же».

«И он никак не назвался, когда с вами говорил?»

Глиннес попытался восстановить в памяти мимолетную встречу, затерявшуюся среди бурных событий последних недель: «Посыльный спросил, как проехать к усадьбе Акадия... и все». Последние слова Глиннес произнес торопливо, будто оборвав себя на полуслове. Подозрительный Доул сразу это заметил и подался вперед: «Больше ничего?»

Глиннес помотал головой и решительно ответил: «Ничего!»

Доул отступил на полшага. Наступило кратковременное молчание. Наконец главный констебль Филидиче многозначительно произнес: «Жаль, что никто из упомянутых лиц не может подтвердить ваши показания».

Негодование Акадия вырвалось наружу: «Не вижу никакой нужды в их подтверждении! Я отказываюсь признать, что могут существовать какие-либо сомнения в правдивости моего изложения событий!»

«Если бы не пропали тридцать миллионов озолей, никто бы и не подумал сомневаться в ваших словах», — отозвался Филидиче.

«Я в таком же неведении, как и вы! — настаивал Акадий. — Надеюсь, расследование будет плодотворным и просветит всех нас».

Главный констебль удрученно вздохнул: «Мы хватаемся за соломинку, как утопающие. Но деньги кто-то взял, они где-то есть!»

«У меня их нет, уверяю вас», — поклонился Акадий.

Глиннес не мог устоять на месте и направился к выходной двери: «Господа, желаю вам всего наилучшего. Меня ждут неотложные дела».

Констебль и следователь вежливо попрощались. Акадий проводил Глиннеса укоризненным взором.

Глиннес поспешно вернулся к лодке и направился на восток по Вернисскому рукаву. Потом вместо того, чтобы повернуть к себе на юг, он поспешил на север по Сарпентскому каналу и пересек плес Слияния, где воды Бичевы-реки смешивались с медлительным потоком Заура. Здесь Глиннес двинулся вверх по течению Бичевы. Лавируя по бесчисленным излучинам, каждые сто метров он вслух проклинал свою непроходимую тупость. Там, где Карбаш впадает в Бичеву-реку, находился Эрх — сонный поселок, почти невидимый в тени огромных свечных орехов. Когда-то «Танчинары» нанесли здесь поражение «Боевикам».

Привязав лодку к тумбе на причале, Глиннес поздоровался с толстяком, сидевшим на завалинке у полуразвалившейся винной лавки: «Я ищу человека по имени Джаркони — или Джарком. Вы не знаете, где его найти?»

«Джаркони? Кого из них — отца? Сына? Или торговца кавутами?»

«Молодого человека. На службе он носит голубую форму».

«Ага, это будет Ремо, он подрабатывает стюардом на порт-маэльском пароме. Вы его застанете, он вернулся ночью с вечерней смены. Поднимитесь по дорожке — вот туда — и загляните под большой хрустовник».

Тропа привела Глиннеса к огромному кусту, почти поглотившему хижину, сбитую из кольев и крытую связками сушеных листьев. Потянув за шнурок маленького колокольчика, Глиннес заметил выглядывающую в окно сонную физиономию: «Кто там? Что вам нужно?»

«Почиваете после трудов праведных, как я вижу, — сказал Глиннес. — Вы меня не помните?»

«Помню, как же! Глиннес Хульден. Ну и дела! Одну секунду».

Завернувшись в парай, Джаркони распахнул скрипучую дверь и пригласил Глиннеса в беседку, вырубленную в толще хрустовника: «Присаживайтесь, сделайте одолжение. Не откажетесь от кружки прохладного вина?»

«Превосходная мысль!» — откликнулся Глиннес.

Ремо Джаркони принес каменный кувшин и пару кружек: «Какая невероятная прихоть судьбы привела вас ко мне?»

«Весьма любопытное обстоятельство, — ответил Глиннес. — Вы, конечно, помните, что мы встретились, когда вы искали усадьбу Джанно Акадия?»

«Конечно. Я выполнял поручение одного господина из Порт-Маэля. Что-нибудь случилось? Какие-нибудь неприятности?»

«Насколько я понимаю, вы должны были доставить пакет, портфель или что-то в этом роде?»

«Да-да. Еще вина?»

«С великим удовольствием. И что, вы доставили портфель?»

«Согласно указаниям. Адресат, надо полагать, остался доволен, потому что больше я его не видел».

«Если не секрет, какие именно указания вы получили?»

«Не вижу тут никакого секрета. Адресат поручил привезти портфель в Порт-Маэль и положить его в ячейку номер 42 камеры хранения на космическом вокзале. Я взял у него ключ от ячейки и сделал все, как он сказал. Заработал двадцать озолей практически ни за что».

«Вы хорошо помните этого господина?»

Прищурившись, Джаркони поднял голову к переплетениям ветвей хрустовника: «Не очень. Инопланетянин, по-моему — невысокий, коренастый. Говорил и двигался отрывисто, даже бесцеремонно. Лысый, как яйцо, с роскошной изумрудной серьгой в ухе — поразительной красоты камень! А теперь настала ваша очередь меня просветить. К чему все эти вопросы?»

«Все очень просто, — не смутился Глиннес. — Адресат — влиятельный издатель с планеты Гетрин, находившийся в Порт-Маэле пролетом. Джанно Акадий торопился отправить ему трактат и забыл внести несколько важных исправлений».

«Так-так. И что теперь?»

«Ничего не поделаешь. Придется огорчить Акадия — его работа уже на Гетрине». Глиннес поднялся со скамьи: «Спасибо за вино — мне нужно вернуться в Зауркаш... О, исключительно из праздного любопытства — вы вернули издателю ключ после того, как сдали портфель в камеру хранения?»