Помоги проекту - поделись книгой:
Игорь Шкляревский
Читаю «Слово о полку...»
Половцы
Волны подвижных народов перекатывались через степь и ударяли в деревянные стены Русской земли. Дед кричал со стены: «Хозары!» Сын кричал: «Печенеги!» Внук отзывался: «Половцы!» И дальше — перекликались правнуки. Поневоле... Я ведь тоже что-то кричал и, четырехлетний, прыгал с телеги в жито, завидев тень самолета.
С великой надеждой быть последним — на голоса и пожары иду обратно. Блуждаю в потемках годин.
Партизанские летописи и блокадные хроники Василя Быкова, «Тихий Дон», «Севастопольские рассказы», «Война и мир», «Полтава», летописи о нашествиях с Запада, «Сказание о нашествии Едигея», «Повесть о нашествии Тохтамыша», «Сказание о Мамаевом побоище», «Повесть о разорении Рязани Батыем», «Слово о полку Игореве»... «Оборонная литература», как сказал Д. С. Лихачев. От наших и до самых давних — веков Трояновых.
Небом крытая, светом перегороженная, южная Русь казалась легкой добычей. Непрошеные гости пудовыми камнями стучались в ворота Переяславля, Чернигова, Киева. Летели зажигательные стрелы. Трещали опоры. В проломы вонзалась ревущая Степь. И долго потом на обгорелых холмах боялась расти трава. А степные всадники с волчьими хвостами на шлемах пропадали внезапно, как и появлялись. Половцы владели искусством психической атаки и уже применяли «греческий огонь»: «Кончак же за их спиной бежал. И лишь наложницу его захватили и того басурманина, у которого был живой огонь. И привели их к Святославу со всем устройством» (Ипатьевская летопись).
Овраги, кусты, камыши воевали вместе с людьми Не спи, не зевай! Слушай во сне, как зверь! Научись видеть спиной! Утка закрякала в камышах: что-то не так. Весной утка молча сидит на гнезде. Правь на середину, подальше от берега!..
Пусто. Тихо. Только ветер на обрыве клонит разомлевшую полынь. Вдали одинокий столб извивается от гудящего марева. Путь из варяг в греки...
Течение медленно несет лодку. Плывем вниз по Днепру. Железный борт моторки нагрелся. Приткнешься к нему спиной — и почти физически переселяешься в былое. В железной кольчуге распарилось тело. Зной размягчает волю. Вдали одинокий каменный идол извивается от гудящего марева. Хочется снять раскаленное железо, окунуться в прохладные струи. А только охладился — счастливое лицо искривила боль: в голой спине торчит стрела! Изо рта пузырится кровавая пена. Люди барахтаются, тянутся к оружию. Арканы обвили уцелевших. Дальше — плен. Дорога в Сýрож или Кóрсунь (Судак, Херсонес).
«Одни — доспехи свои на телеги сложили, а другие — держали их во вьюках; у иных сулицы оставались не насаженными на древко, а щиты и копья не приготовлены были к бою. А ездили все, расстегнув застежки и одежды с плеч спустив, разопрев от жары, ибо стояло знойное время» («О побоище, бывшем на реке Пьяне», XIV век). Так ездить в те времена было более чем опасно — самоубийственно.
Игорь
В муках стыда пришло к 34-летнему Игорю Святославичу прозрение. Словно уголек от горящего города Глебова запал в рубаху — жжет, и никак его не достать. Разорили Глебов, посекли защитников.
А тут еще распутица помешала в конце зимы присоединиться к Святославу Всеволодовичу и девяти русским князьям, которые выступили против половцев. Прискакал от них гонец, и велел Игорь дружине собираться, но сказали ему дружинники: «Князь наш, не сможешь ты перелететь, как птица; вот приехал к тебе муж от Святослава в четверг, а сам он идет из Киева в воскресенье, то как же ты сможешь, князь, догнать его?»
Досада на распутицу, глебовские кошмары, боязнь, что князья не поверят в его желание участвовать в походе (мол, сдружился с Кончаком), терзали Игоря.
Мучительно медленно таял снег. Желание искупить вину перед Русской землей, честолюбие и мужество торопили. Все смешалось — и нетерпение, и гордость, и даже зависть к чужим победам. В Ипатьевской летописи записана покаянная речь Игоря перед дружиной — уже в половецкой степи.
— И все это сделал я, — говорит Игорь с таким раскаянием, словно все раны глебовцев болят на его теле...
Торопливо и одиноко выступил он против Дикого поля.
Вражда
Однажды я проснулся от нестерпимой боли. И пока медсестра делала обезболивающий укол, я вдруг представил себя в той степи со стрелой в боку. Вокруг — распоротые шатры, затоптанные в грязь шелка и овчины. Только раненые, русские и половцы, стонут одним стоном. И вот со своей звериной болью я ползу, сам не знаю куда. Ни врачей, ни лекарств... Какие же страдания переносили люди в те времена! Боль еще не утихла, и я думал о тех, кому удавалось выжить. С полуотрубленными руками, с рваными дырами в теле, на подпрыгивающих телегах добирались они в свои города и села. Огненная боль отнимала ум. Даже знахарей не было под рукой, да и что они могли? Каждая секунда дня — мука. И так десятки дней, сотни километров.
Тем обиднее было принимать страдания от своих, когда новгородцы шли на киевлян или киевляне на черниговцев. «Брату брат молвит: это мое, и то мое тоже. И стали малое называть великим». Отчаяние автора «Слова...» — на многие века.
Сколько он жил? Как выглядел? Что с ним стало после написания «Слова...»? Темно.
Может, он погиб на медвежьей охоте, спасая друга или князя. Ведь он был человеком редкой храбрости: сказал все, что думал. У князя — дружина, да и стены, а поэт — беззащитен.
Может, его оклеветали. Почуял беду — ночью ушел от князя. Затерялся в людях, в туровских болотах или в северных лесах. А может, его лодку затерли льдины. Чудом выбрался на берег и уже в горячке, умирая, кричал: «Со всех сторон обступили и кликом поля перегородили...»
На несколько столетий предсказал он несчастья Русской земле. Припал к ней пророческим ухом и услышал тупой гул ордынских коней, которые до дна выпивали ручьи. Он не знал, что в далеких степях набирала силу империя Чингисхана, но, как великий поэт, был одарен политической интуицией.
Тревожно в «Слове о полку Игореве». Восемь столетий прошло, а тревога осталась. Как запах гари в послевоенных развалинах. Он пробивался даже сквозь снег. Преследовал нас от первого до десятого класса, пока не снесли руины.
Потерянная рукопись
Далеко на равнине русских веков виден век тринадцатый. Дым подпирал небо на севере и на юге. Горели Рязань и Владимир, Москва и Суздаль, Чернигов и Киев. Вёрсты пергаментов превратились в пепел. Огонь лизал Русскую землю вдоль и поперек. Четырнадцатый век — нашествие Мамая, нашествие Тохтамыша. Дотла выгорали монастырские библиотеки. «Слово...» могло не дойти до нас, как не дошли другие великие повести и сказания. Мы не знаем, чтó потеряли, — иначе жалость была бы неутешной.
Последний список «Слова...», как известно, был найден графом Мусиным-Пушкиным и сгорел в московском пожаре 1812 года. Осталась копия, сделанная для Екатерины II, и грустная поговорка: «Рукописи не горят...»
Дом тайного советника и обер-прокурора Святейшего Синода Александра Ивановича Мусина-Пушкина стоял на Разгуляе. В 1812 году, казалось, и деревья шептались о французах, которые вот-вот войдут. Можно представить сколько было суматохи, беготни, бестолковщины Что он делал в эти минуты? Заталкивал в портфель государственные бумаги и драгоценности? Или с отрешенным небрежением смотрел, как перевязывают багаж? Думал думу о России, и не хотелось пошевелить рукой — спасать личное добро, любимые книги и вещи? Опят всё прахом!
Но когда карета покатилась... Что-то ведь могло натолкнуть на мысль о «Слове...»! Свет в окне промелькнувшей церкви и темная фигура священника могли вдруг напомнить об архимандрите Иоилии Быковском. Это у него в Спасо-Ярославском монастыре Мусин-Пушкин приобрел сборник древнерусских летописей, на последних страницах которого блеснуло «Слово...». Даже запах кожаного сиденья в карете мог возбудить в памяти потертую кожу сборника летописей. И тогда: «Стой! Повороти!»
Подымаясь в библиотеку, глянул в зеркало, — чтобы кикиморы не напакостили. Ведь вернулся — плохая примета, не будет дороги. Какая, к чёрту, дорога! Но в зеркало глянул и подмигнул (не себе — грядущему): мол, всё наше с нами. «Поехали!»
Тайный голос не окликнул тайного советника. Выпало какое-то звено. Не дотянулась мысль до сборника летописей. И через несколько дней в библиотеке графа, охваченные пламенем, как живые, извивались буквы «Слова о полку Игореве». Погибла бесценная библиотека. Россия потеряла часть своей души.
Кто из нас мысленно не спасал этот Список? Ведь мог же случайный прохожий увидеть, как из окна графского особняка валит дым. Студент какой-нибудь или чиновник. Сам не понимая, почему, — кинулся в дом. Вроде плач ребенка услышал. Все обшарил. Кричит, зовет, а ребенка нет. Почудилось. Бывает... А дым уже схватил за горло, лицу жарко, стены лижет огонь, трещат старинные книги, свитки. И такая вдруг нашла злость на всепожирающий огонь, полюбивший Русскую землю, что захотелось хоть что-нибудь спасти, унести. И схватила рука слепо — что подвернулось. Книгу какую-то. Все равно какую! Открыл ее во дворе и в красном отблеске пожара прочел: «Слово о плъку Игореве»...
Но случайный прохожий на Разгуляе 1812 года стоял и глазел на горящий дом.
Поражение
На другой день спросонок воины Игоря увидели, что в степи вырос лес: хан Кончак собрал все свои силы.
Ипатьевская летопись сообщает: князья еще могли спасти дружины, прорваться, ускакать. Но там были и пешие воины. И князья не предали «черных» людей, простых ратников. Может, один из них, не глядя в глаза Игорю, сказал: «Беги, князь, прощай...» Тогда Игорь приказал всем спéшиться, чтобы не оставалось никакого выбора.
В школе я не понимал «Слова о полку Игореве» и воображением «переделывал» его: побеждал половцев! Возвращался с богатой добычей. Я не думал о том, что, если бы Игорь Святославич на самом деле победил, великий летописец не написал бы о походе.
Французский ученый А. Мазон считает, что автор «Слова...» — лжепатриот времен Екатерины Второй. Но разве придворные льстецы писали о поражениях?
Клады родной земли
В детстве я мечтал найти клад.
За нашим домом был глухой овраг. Там мы копали червей, а чуть свет убегали на Днепр ловить плотву. В овраге лопата иногда натыкалась на ржавый подсвечник или на латунный самовар. И казалось, вот-вот мы вывернем из земли тяжелый глиняный кувшин, полный золотых монет. Запах сырой земли волновал нас. Хотелось стать обладателем старинной тайны.
Засыпая под отцовским пальто, я мечтал найти что-нибудь. И не знал, что над моей головой, на сколоченной из досок полке, стоит самая загадочная русская книга — «Слово о полку Игореве». И что все горшки с золотом не стóят одного ее листка с еле видными буквами.
Былое молчит и ждет. Нераскрытые курганы, настенные хроники времен Мономаха. Ведь было не до них. Археологи копали под Москвой противотанковые рвы. Историки и этнографы ковырялись в развалинах, добывая уцелевшие кирпичи. Вопило Настоящее. Надо было его накормить, обогреть, обуть. В детдомах в ожидании супа стучало ложками Будущее. Не хватало рук, денег, техники. И Былое, не сетуя, замыкало очередь. Мумии половецких ханов и усыпальницы туровских князей могли подождать.
Помню первый послевоенный экскаватор. Наш город был весь обуглен. Известка выгорела, и стены шатались, страшно было под ними ходить. Экскаватор появился через пять лет после Победы.
А теперь на знаменитом черноморском пляже каждое утро нарядный трактор тянет на тросе бревно: разглаживает песок... Былое терпеливо ждет. Но если им пренебрегают, оно начинает мстить, и на земле повторяются беды.
Вижу далекое...
Вся Русская земля — полевая, лесная, степная — выплывает из «Слова о полку Игореве». И далеко, широко вокруг видны пороги Днепра, отмели синего Дона, полынные курганы, деревянные стены Новгорода, Полоцка, Киева.
Молча и медленно стаи воронов летят над полями, где редко белеет рубаха пахаря. На Русской земле, да и во всем мире, еще не людно.
Глухие леса полны медведей, овраги — волков. Еще не выбиты огромные туры. А подойдешь к реке — в прозрачной осенней воде сплошной стеной стоят лещи, язи, голавли! Вот в сумерках плывет лодка, на носу пылает костер из смоляных сучьев. В пламени блестят зубья остроги. Один рыбак правит лодкой, другой замер над водой, высматривая добычу. Удар! И на зубьях извивается стерлядь. На дне лодки шлепают хвостами судаки и щуки (для челяди), налимы и стерлядки (для княжьей ухи).
Утром часовые в бойницах слышат крики диких гусей и уток. Они летят из половецкой степи, напоминая о том, что скоро подсохнет земля, реки войдут в берега, и снова жди набегов. Кричат— Переяславлю, Чернигову, Брянску...
И такая щемящая грусть пронизывает тебя, такая тоска расстояний! В темном, тревожном воздухе слышен невидимый плач. Это плачут буквы «Слова...», печаль течет посредине Русской земли. Раздоры, пожары, войны...
Вся Русская земля XII века! И Автор «Слова...» летит над ней, как мужик на деревянных крыльях, — только щеки холодеют от ветра.
— А всего десять страниц. Всё «Слово о полку Игореве».
— Не может быть, — часто слышу я, — ведь это большая книга!
— Да, большая, — с предисловием, с переводами — дословными и поэтическими, — с рисунками, комментариями. А само «Слово...» — всего десять страниц, написанных огнем по небу.
Потрясает масштаб: вся Русская земля с тоскою расстояний.
Когда написано «Слово...»?
Сомнение возвышает. Но не улыбка скептика, который называет «Слово...» «гениальной подделкой». Обидно, когда споря о времени написания «Слова...», ставят заведомо ложный вопрос о его подлинности. Подлинность — это качество; золото — всегда золото, в любом веке. Его определяет не возраст, а проба. Гениальное не может быть подделкой. Заурядный памятник не вызвал бы таких споров. Страшная сила «Слова...» завораживает, будто ночной пожар, когда где-то в темном поле полыхает стог и зарево видно за десятки верст.
Да как мог Мусин-Пушкин (напиши он «Слово...») утаить до и после написания свою гениальность? Ведь тут масштабы не меньше, чем у Данте, Гёте, Толстого. Об авторе нового времени, будь то архимандрит Иоиль Быковский (и ему приписывали авторство), или кто-то другой, уж что-нибудь сохранил бы XVIII век. Такое зарево в карман не спрячешь. Чем больше читаешь «Слово...», тем яснее невозможность создания его даже поэтом силы Пушкина. Не реставрируешь речь и ритм, взаправдашнюю тревогу за свой (XII) век. «Песни западных славян» — тому подтверждение. Даже Пушкину не удалось одолжить свой гений прошлому. Никому и никогда такое не удавалось, как нельзя выбрать век для жизни.
Вот что писал академик Д. С. Лихачёв еще сорок лет назад: «Летопись следит и за дальнейшими действиями Игоря: в 1198 году он сел на княжение в Чернигове, не раз ходил вновь на половцев, но все это осталось без упоминания в „Слове о полку Игореве”. Не упомянуты и другие события русской истории, случившиеся после 1187 года. В частности, „Слово...” в числе живых князей называет умершего в 1187 году Ярослава Осмомысла. Отсюда ясно, что „Слово...” написано не позднее 1187 года...»
— Ну, а если бы не было этих зарубок времени? Как доказать древность «Слова...»?
Вопрос школьного друга. На берегу Днепра горит костер, и мы говорим о «Слове...». Не было, наверное, такого дня, чтобы в стране где-нибудь не говорили о нем!
Дым изогнулся коромыслом.
— Есть в твоей душе хоть капля неприязни к французам?
Друг смотрит с удивлением.
— За что?
— Ну, хотя бы за нашествие Наполеона.
— Так когда это было! Мало ли кто с кем воевал.
— А к шведам?
Пожимает плечами.
— Вот именно! Так думает каждый. Останови на улице любого — он так скажет. Хотя и двух веков не прошло после Наполеона. Но если «Слово...» написано в начале XVIII века, как считает французский ученый Мазон, — откуда у автора такая враждебность к половцам? Через шестьсот лет!
Откуда в сердце русского человека (дворянина Мусина-Пушкина или архимандрита Иоиля Быковского) столько неподдельного гнева и опасений в связи с половцами? И не свойственно никакому народу такое злопамятство. Так чувствовать мог только современник! Свидетель половецких набегов. Когда еще витал запах гари и крови.
Потом тень Орды все перекрыла. Ведь и половцев давно нет как таковых — растворились в других народах. До сих пор пишутся горестные повести и поэмы о нашествии Орды, а вражда с половцами быльём поросла. Да, их набеги были опасны. Но в целом на ход русской истории не повлияли.
Что сближает века?
Когда я впервые прочел «Слово о полку Игореве», у меня было такое чувство, будто я его уже знал. От него пахло грозой и полынью, как на берегах Днепра, где прошло мое детство. Там на закате окна приднепровских сел пылают красными щитами. Там и сегодня говорят: «кажет путь», «хоробрые», «древо с тугой преклонилсся», «цвелить», то есть злить, дразнить. Набеги, пожары, причитания русских жен — все это я знал. Вокруг были руины, обгорелые стены, воронки от снарядов. В подвалах голосили вдовы. Я рос на белорусской земле, где каждый четвертый житель погиб во время войны, 180 деревень были сожжены вместе с жителями. На обочинах дорог — от древнего Кричева до Мстиславля, от Полоцка до Минска — под жестяными звездами зарастали травой братские могилы.
«А Игорева храброго полка не воскресить. Вслед ему завопила Жля, и Карна поскакала по Русской земле, сея людям горе из огненного рога». Я не понимал, что за такие
Вечерами на днепровскую кручу приходил слепой баянист. Садилось солнце, и черные очки баяниста были огненно-красными. Старшие танцевали, а мы смотрели сквозь ограду танцплошадки. Внизу чернел обгорелый мост. От вещего Бояна до слепого баяниста протянулась печальная песня...
Осенью ветер плакал в печной трубе, на столе мигала керосиновая лампа — так слабо, что казалась далекой-далекой... Я закрывал глаза и становился, кем захочу.
Вот Овлур ползет по мокрой траве к темному шатру Игоря. Кони ждут за рекой. Половецкие собаки знают и молчат. Вот одна подошла и лижет его в лицо...
Действие увлекало меня, а поэзию «Слова...» я пробегал глазами.
Но однажды на Днепре ко мне подкралась большая черная туча. Вдруг заложило уши. Плотва перестала клевать. Всё потемнело. Притихло. Я оглянулся: гроза! По воде бежала рябь. Остро и жалобно пахла полынь. Почему-то вспомнилось «Слово о полку Игореве» — смутно, без слов. Ветер надул рубаху; через реку летели, каркая, вороны.
Схватив удочки, мы бежали домой. Город стоял на круче. Бежали кусты, трава, косцы, словно кто-то гнался за ними. Добежать до невидимой стены, за ней — спасение.
Потом я понял, что это была не только игра воображения, но и страх предков, которые спасались от погони за степами города. С городского вала я любил смотреть на заходящее солнце. Почему оно так волнует нас?
Все изменилось на земле. Но закаты, грозы, туманы не меняются. И наши чувства в эти часы схожи с чувствами наших далеких предков. В нас как бы просыпаются их страхи, обиды, тревоги. «Дремлет в поле Олегово храброе гнездо. Далеко залетело! Не было оно на обиду рождено ни соколу, ни кречету, ни тебе, черный ворон, поганый половчанин!»
А вот слово
Вообще нашему народу не свойственно пренебрежение к другим народам. В годы тишины и перемирий русские князья и половецкие ханы вступали в родство. «Лесостепные» браки в то время не редкость.
Не злой Кончак
Великие творения, как и люди, с возрастом начинают «чудить». Проходит 500, 800 лет — и в гениальной поэме прочитывается идея, которой не было у автора. А точнее, не могло быть в то время. Читаю лукавый спор Кончака с Гзой. Кончак — против убийства Владимира Игоревича: зачем мстить соколенку за то, что сокол улетел? Лучше опутать его красной девицей. Быть может, этот спор Кончак вспомнил уже на свадебном пиру, когда Кончаковна стала женой Владимира Игоревича. Может, и автор «Слова...» был на этом пиру? Слушал, как Игорь Святославич, обнимая Кончака, весело рассказывает: «Если бы вы не свернули к броду, то догнали бы меня вот здесь». Хохочут!
Со временем и беглец и преследователь с удовольствием вспоминают подробности погони, если равноправно сидят за одним столом. Да еще за свадебным.
Половцев тоже раздирали усобицы. С нашествием Орды честное слово и милость победителя перестали существовать. И коварство половцев уже казалось наивным. Ведь Игорь в плену у Кончака имел свой шатер, слуг, ездил охотиться.
Поделиться книгой: