Мэтр на учебе

— Вы предложили занять любое понравившееся место… и я выбрал это.

— Но оно уже занято! — рявкнул, не сдержавшись, фон Берден, вперив в меня яростный взгляд.

— Кем же это? — изумился я.

— Мною!

— Так вы ведь стоите на трибуне, — с подкупающей простотой указал я на истинное положение дел и с кресла так и не поднялся. — И будете там находиться вплоть до окончания занятия. Разве нет? Или преподавателям уже разрешается начитывать материл сидя? Насколько я помню, в правилах академии написано, что…

— Я знаю правила, — процедил светлый.

— Очень за вас, рад, — вежливо улыбнулся я. — Тогда, я думаю, вы согласитесь, что на время урока это место можно считать свободным. И я ничем не нарушил вашего приказа, а всего лишь воспользовался вашим же любезнейшим предложением. Когда лекция закончится, я с удовольствием снова уступлю это кресло вам.

— Ус-ступите?! — почти прошипел взбешенный маг.

— Конечно! — с воодушевлением подтвердил я и обезоруживающе улыбнулся. — Вы ведь не возьмете свои слова обратно?

У светлого негромко клацнули зубы, покраснело лицо и налились кровью глаза. Пальцы он сжал на «трибуне» так, что та оглушительно скрипнула. И все это — под моим кристально чистым, абсолютно открытым и полным искреннего участия взглядом, в котором прямо-таки горела уверенность в собственной правоте.

— Х-хорошо… — свистящим шепотом выдавил наконец маг, взглядом обещая мне страшную расправу. — Сидите, адепт Невзун. Но после окончания урока вы останетесь и перескажете мне содержание этой лекции, понятно?

Все. Я его уже люблю!

Я расплылся в новой улыбке и закивал, как дурной.

— Как скажете. Только давайте уже начнем поскорее, а то вы не успеете изложить материл.

Какое-то время светлый буравил меня бешеным взглядом, но потом резко отвернулся, сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки, и, подняв глаза на притихших адептов, сухо бросил:

— Действительно, начнем…

Положив ногу на ногу, я блаженно откинулся на спинку честно отвоеванного кресла и прикрыл веки.

Ну что поделаешь? Люблю комфорт. И там, где его можно сохранить, приложу все усилия, чтобы не лишать себя даже крохотного удовольствия. Конечно, отношения с данным конкретным светлым после этого явно ухудшатся до состояния «безудержная ненависть», но чем-то приходится жертвовать ради достижения целей. Тем более что этот представитель академии лично мне ничем не интересен.

К тому же сегодня я не выспался, а общаться со злым некромантом — занятие, опасное для здоровья и жизни. Так что можно сказать, что я добровольно избавляю окружающих от необходимости терпеть мой гнусный характер.

— Адепт Невзун! — вдруг подозрительно ласково обратился ко мне мастер фон Берден, некстати оторвав от размышлений. — Мне показалось или вы спите на моей лекции?!

Неохотно приоткрыв один глаз и оценив выражение лица светлого, я с укором покачал головой:

— Как вы могли так плохо обо мне подумать? Просто из-за проблем со слухом я крайне плохо воспринимаю зрительную информацию и отвлекаюсь на внешние раздражители. А мне бы не хотелось упустить ни слова из столь безупречно подобранного материала. Пожалуйста, не обращайте на меня внимания. Продолжайте, мастер. Хотелось бы узнать, как вы рассматриваете возможность применения второго закона дуолаттики[4] в отношении развивающегося дара.

— Это весьма сложный и неоднозначный вопрос, — несколько обескураженно ответил маг, не ожидавший отпора. — И на него нет единого ответа. Хотя большинство исследователей сходится на том, что в отношении к дару законы дуолаттики неприменимы.

— Если верить теории одного известного архимага и считать, что все существующее подчиняется этим законам, то почему именно магический дар стал тем исключением, которое только подтверждает правило?

— Вы знакомы с учением мастера Твишопа, адепт? — задал вопрос в лоб мастер фон Берден.

Я улыбнулся:

— У нас богатая семейная библиотека.

— Неужели? И как, в таком случае, вы могли бы прокомментировать это противоречие?

— На мой взгляд, оно вполне укладывается в первый закон дуолаттики, мастер, о котором вы только что говорили,[5] — вежливо отказался я от обсуждения щекотливой темы.

— Что ж. — Фон Берден удостоил меня любопытным взглядом. — В таком случае возвращаясь к теме дуолаттики, я должен еще заметить…

Я успокоенно прикрыл веки и отключился.

Все. До конца занятия меня вряд ли побеспокоят. А если что, содержание лекции я и без того знаю наизусть — мастер фон Берден банально передрал ее с записей моего учителя. Так что я не напрасно его изводил перед началом урока и непременно выясню, почему ректор допускает использование чужих лекций без ссылок на первоисточник. Мои размышления прервал тихий скрип открываемой двери.

— Адепты? — внезапно изменился голос лектора, став напряженным и вибрирующим, как натянутая струна.

Я с удивлением приоткрыл глаза и озадаченно уставился на группу адептов, неловко переминающихся в дверях. Один, два, три… хм… да их восемь, оказывается. И все — с черными грифонами на груди.

— Можно, мастер? — робко спросил стоящий первым паренек с решительным лицом самоубийцы.

Мастер фон Берден натянуто улыбнулся.

— Конечно. Проходите… коллеги. Мы давно вас ждем.

— Благодарю, — коротко наклонил голову все тот же паренек и, настороженно покосившись на напрягшихся за партами светлых, вошел в аудиторию.

А следом за ним, старательно прикрываясь друг дружкой, зашли остальные… все до единого темные, которых зачем-то принесло на урок.

— Устраивайтесь быстрее, мэтры, — поразительно мирно попросил вошедших преподаватель. — Вы и так опоздали, поэтому вникать будете по ходу дела. Если что-то не поймете, подойдете потом, я разъясню.

Дети просочились на верхние ряды, а я чуть с кресла не упал, наблюдая за этим чудом. Нет, я не понял: что делают темные на занятии у светлых?!

— Спокойно, — привлек к себе внимание учеников мастер фон Берден и в подтверждение своих слов достал из нагрудного кармана какую-то бумагу с печатями. — Распоряжение ректора. В связи с нехваткой преподавателей ваши группы будут заниматься вместе. Правда, только на теоретических занятиях. Надеюсь, все меня услышали?

— Да, мастер, — растерянно отозвался класс, и я окончательно выпал в осадок. После чего окинул внимательным взглядом жмущихся друг к другу темных и очень надолго задумался, полностью потеряв нить рассуждений лектора.

ГЛАВА 4

У хорошего некроманта не бывает плохого настроения. Зато он всегда знает, как испортить настроение окружающим.

Мэтр Гираш

— Даже так? — нахмурился Нич, важно восседая на парте. — Сдается мне, нынешний ректор собирается замахнуться на святое.

Я рассеянно кивнул.

Занятие давно закончилось, адепты поспешили отправиться на поиски учебной комнаты, где пройдет следующий урок. Мастер фон Берден тоже удалился, окинув меня напоследок весьма многозначительным взглядом. А я вернулся в кресло и надолго задумался, когда услышал шорох и увидел выбирающегося из неприметной щели гигантского таракана.

Нич, обнаружив мою особу за учительским столом, несказанно обрадовался, заявив, что наткнулся на меня случайно и вообще просто мимо пробегал. Я, конечно, сделал вид, что поверил, и отмахнулся. Он в ответ заинтересовался хмурым выражением моей конопатой физиономии и в свойственной ему манере заметил, что оно совершенно не подходит к форме моих ушей. Пришлось поделиться новостями, и теперь мы хмурились уже вдвоем.

— Судя по всему, ты прав, — наконец вздохнул я, машинально потеребив ученический перстень. — Общая форма, одинаковые колечки, совместное обучение под предлогом отсутствия преподавателей… У меня такое впечатление, что они пытаются объединить темную и светлую половины курса.

— Возможно, не только вашего, — нахохлился таракан, недовольно шевельнув усами. — Просто они начали процесс с мелких, потому что дети не так закоснели в своей ненависти друг к другу. Вот только я не понимаю, зачем им это понадобилось…

— Ты же сам говорил: чтобы возродить Темную гильдию.

— Для этого не нужно пытаться сблизить будущих мэтров и мастеров, — возразил Нич. — Есть методы попроще. А в академии, судя по всему, происходит что-то странное. Раньше адепты практически нигде не пересекались, ни в столовой, ни в купальнях, ни на уроках. Общий сбор проходил всего два раза в год — в первый учебный день и перед заключительным балом. Даже экзамены на факультетах шли раздельно, уж не говоря о проведении занятий. А теперь…

Я покачал головой:

— Это очень большой риск.

— Сам знаю. Однако ректор не по своей инициативе это затеял. На что бы ему сдались проблемы? Получается, что это была команда сверху… Гираш, мне кажется, они пытаются объединить не курсы, а гильдии!

Я поморщился.

— Зачем Совету понадобилось ставить нас на один уровень со светлыми?

— А я разве сказал, что мэтры и мастера будут иметь равные права?

— Тогда все вернется к тому, с чего и началось, — усмехнулся я. — Думаешь, Совету нужна новая война?

— Надеюсь, что нет, — тяжело и как-то по-стариковски вздохнул Нич и тут же сник. — Но и представить, что некроманты позволят себя в чем-то ущемить, я не могу — для этого вы слишком самолюбивы. А стать нам ровней… знаешь, я когда-то мечтал, что этой вражде придет конец. Дети наивны. Что им скажут, тому и готовы поверить. Я полагал, что, если год за годом вкладывать в их головы мысль о том, что можно жить без ненависти, когда-нибудь они перенесут ее во взрослую жизнь. В тот же Совет, руководство академии…

— Что же изменилось? — настороженно поинтересовался я. — Насколько я понимаю, ты передумал?

— Мне пришлось пересмотреть свои взгляды.

— Почему?

Нич снова вздохнул:

— Да потому, что я познакомился с тобой. И понял, что в действительности пропасть, которая нас разделяет, не исчисляется размерами магического резерва и не зависит от особенностей дара или цвета наших мантий.

Я вопросительно приподнял брови:

— А поподробнее можно?

— Что ж, можно и подробнее, — невесело усмехнулся мастер Твишоп. — Но сперва ответь мне на вопрос: что делает настоящего мэтра мэтром?

— Наверное, опыт. Отношение к жизни, специфика работы, особенности дара, хоть вы в это и не верите… ну и характер, конечно.

— А что формирует характер?

— Семья. Детские увлечения. События, которые с нами происходят каждый день, независимо от того, хорошие они или плохие. Каждый эпизод, случившийся в нашей жизни, оставляет свой след в памяти. Память фиксирует этот опыт. А опыт, в свою очередь, позволяет реагировать на новые события, основываясь на том, что происходило с нами или не только с нами раньше.

— Верно, — одобрительно кивнул Нич. — Но дело не только в этом. Как ты знаешь, человек мыслит образами, ассоциациями, которые подчас включают и зрительные, и слуховые, и обонятельные ощущения. И, что гораздо важнее, они окрашены эмоциями. Хорошими или плохими, как ты правильно подметил. Что-то нам нравится, к чему-то мы равнодушны, о чем-то только задумываемся, а что-то терпеть не можем. И это отношение складывается из огромного количества факторов, которые в определенный момент соединились в невероятно сложную мозаику из чувств…

— Мне б чего попроще, учитель, — скромно обронил я, приняв вид нерадивого студента. — Знаю, что вы очень любите эту тему, но у меня скоро занятие…

— Торопыга, — фыркнул Нич, но все-таки перевел свои умозаключения в более удобоваримую форму. — Я всего лишь хотел сказать, что, поскольку большая часть одаренных детей рождается в семьях магов, то их развитие происходит по одному и тому же сценарию. Так же как когда-то растили и воспитывали их отцов, матерей, дедов и бабок… Согласен?

— Традиции, учитель, — послушно кивнул я. — В аристократических семьях они неискоренимы, так что воспитание юных магов до поступления в академию из века в век остается одним и тем же.

— Правильно. Дети, получившие свой дар не по наследству, — явление редкое, поэтому их в расчет можно не брать. Соответственно, мы с тобой говорим о тех, кто составляет большинство в гильдиях и чье воспитание с самого раннего детства было подчинено строгим правилам.

Я снова кивнул и заметил:

— Понятно, что традиции у светлых одни, а у темных — другие, поэтому мы и приходим в академию с уже сформированными, а точнее, с навязанными понятиями о том, как надо жить, как поступать и как относиться к коллегам.

Нич хмыкнул.

— Это как раз к вопросу о внушаемости молодых. Но, как я уже сказал, не все приходят в академию обремененными чужими взглядами. И не все адепты, кому повезло родиться в семьях магов, сохраняют эти убеждения к концу обучения.

— Ну мы же не дураки: развиваемся все-таки, учимся чему-то…

— Именно. Поэтому преподаватели вполне могли бы подтолкнуть вас к правильному пониманию вещей. Но видишь ли, в чем дело… сама ваша профессия накладывает определенный отпечаток. Вы совершенно спокойно возитесь с трупами, экспериментируете с нежитью, приносите в жертву живых и крайне легкомысленно относитесь к мертвым.

Я хмыкнул.

— А как к ним еще относиться? Мертвецы для нас — такой же рабочий материал, как трава для друида. Они или спокойно лежат в земле, или приносят пользу. В крайнем случае из-за неумелого колдовства могут попытаться кому-то навредить. Но хорошему мэтру не составит труда загнать в могилу даже могущественного лича, так что впадать в панику при виде трупа нет никаких причин. То, что нам подконтрольно, неспособно нас напугать, учитель. Вопрос заключается лишь в том, на что именно мы годны.

— Да, — тихо обронил мастер Твишоп, отводя взгляд. — Мэтры не боятся ни жизни, ни смерти. Вам неведом страх перед людьми, потому что самое худшее, что с вами можно сделать, — это причинить боль или убить… но боль-то терпеть вы как раз умеете. Вы с азартом соревнуетесь с ней за право обладания вашим разумом, смеетесь над ее потугами вас ослабить и радуетесь даже крохотной победе. Да и смерть вам не страшна. Вы равнодушно отворачиваетесь, если она проходит мимо, и с пониманием усмехаетесь, когда она протягивает вам костлявую руку. Впрочем, даже ее вы умудряетесь иногда обмануть и вопреки всем законам все-таки находите путь к возрождению.

— Ты тоже его нашел, — возразил я.

— В одиночку у меня бы не хватило духу провести всю необходимую работу по обоснованию теории ЭСЭВ.[6] Сколько подопытных у тебя было?

Я на мгновение задумался.

— Тысячи три… или три с половиной? Точно не помню.

— А я бы запомнил каждую жизнь, что была отдана во благо науки, — еще тише сказал мастер Твишоп. — И каждого человека, который согласился участвовать в этом эксперименте. Думаешь, я смалодушничал? Мы больше созидатели, чем разрушители, Гираш, поэтому и отношение к жизни у нас иное. Его диктует сама наша профессия, методы обучения, понимание тех взаимосвязей, которые существуют между живыми существами… Поверь: уничтожать живое без веской причины не станет ни один светлый. И этим мы разительно отличаемся от вас.

— Да прямо! — пренебрежительно фыркнул я, не сдержавшись. — Можно подумать, мастера не умеют убивать или не проводят экспериментов с живыми!

— Умеем, — кротко согласился Нич. — И проводим, потому что это необходимо. Но одно дело — убить врага, а совсем другое — разрушить чью-то личность. Одно дело — провести опыт на крысе, а другое — использовать для достоверности данных человека. А вы никогда не делали различий между теми, кого собираетесь препарировать.

— В мои лаборатории не попадали невинные, — равнодушно откликнулся я. — Все добровольцы были осуждены и приговорены к смертной казни. Я всего лишь избавил их от мучений. К тому же многие наши заклинания немыслимы без жертвенной крови, а люди, согласись, подходят для этих целей гораздо лучше крыс.

Учитель отвернулся.

— Я просто говорю, что мы слишком разные и поэтому плохо понимаем друг друга. Да и как может понять коршуна петляющий по лесу заяц? Как объяснить дереву, что лань объедает его листья не от желания отомстить за поцарапанную веткой шкуру, а лишь потому, что это — в ее природе?

Я улыбнулся.

— Вы стали разбираться в наших мотивах, учитель. И вы, пожалуй, один из немногих, кто понимает, что война была нам не нужна. Мэтры, при всех своих странностях, практичны и очень трепетно относятся к исследованиям. Колбы, пробирки, склянки, реторты, секционные столы… Для нас именно это — настоящая жизнь. Дайте нам существовать спокойно, обеспечьте материалом, позвольте иметь оснащенные всем необходимым лаборатории, и мы будем тихи и кротки, как овечки… до тех пор, пока нам не сорвут очередной эксперимент. Да, мы тщеславны и самолюбивы, но это тщеславие не касается титулов и золота. Прилюдно посадить в лужу давнего противника — вот это достойно внимания. Доказать ему, что он не прав, — что может быть увлекательнее? Сделать так, чтобы о результатах твоего труда говорили все вокруг, — вот что нас манит. А опускаться до уровня дураков — удел неудачников, учитель. Надеюсь, когда-нибудь и Совет догадается, что не там ищет врагов.

Нич тяжело вздохнул.

— Я пришел к пониманию этого лишь на закате своей жизни. Стоя на пороге смерти, на многие вещи начинаешь смотреть иначе…