Помоги проекту - поделись книгой:
— Вот что, Иван. Таиться от тебя не станем. Мы с приятелем — партизаны, месяц назад прилетели из Москвы, и здесь у нас дел по горло. Каких — сам понимаешь.
— А ты не шутишь? — не поверил Иван. — Немцы ежедневно сбивают сотни советских самолетов, как же вам удалось так просто прилететь сюда? Тут что-то не то.
— Нет, это не шутка. Вот посмотри газету и сам убедишься, что мы действительно прибыли из советской столицы.
Коля вытащил из кармана аккуратно сложенный номер «Правды», развернул его и положил на стол перед Иваном. Но газета не убедила Приходько-старшего.
— Это не доказательство, — сказал он. — За месяц «Правда» могла сюда попасть и другим путем.
— Тогда смотри, — не выдержал Коля и бросил на стол новенький наган. — Этого тебе мало? Вот еще гранаты, — он опорожнил карманы. А потом обернулся ко мне: — И ты выкладывай свое добро. Пусть видит, пусть знает, кто мы такие и откуда свалились на его голову.
Иван Тарасович спокойно взял одну из гранат, внимательно осмотрел ее со всех сторон, потом вторую, третью… Покрутил в руках мой ТТ, отыскал номер, дату выпуска — 1942 и, ничего не сказав, отдал нам оружие.
— Ну и что? — спросил Коля.
— Шут вас знает, может, и правда из Москвы. Только мне кажется, что нечего вам тут делать. Лучше давайте, хлопцы, ваши игрушки, мы их продадим, выручим хорошие деньги, а вы устроитесь на нашу «Сухорувку»… Зачем вам голову морочить с этими партизанами?
Помните, Иван Тарасович, этот разговор? Помните, как вы уговаривали нас отказаться от борьбы и зажить тихой, спокойной жизнью? Может, на вас повлияли хвастливые слова геббельсовской пропаганды о том, что большевики уже окончательно разбиты, что все экономические центры России заняты немецкими войсками, и поэтому вам в самый разгар войны, осенью сорок второго года, трудно было поверить нам. Парашютисты? Из Москвы? Да еще бороться с гитлеровцами здесь, в Ровно, в «столице» Украины, где помещается резиденция самого гаулейтера Коха, кишащей агентами гестапо и всяких других тайных служб? Не такие ли мысли роились тогда в вашей голове, дорогой Иван Тарасович? Но вы всегда были умным человеком и не дали себя одурманить ядом фашистской пропаганды. Вы согласились побывать в нашем отряде, даже выписали себе, как фольксдойче, в гебитскомиссариате, командировочное удостоверение «для проведения немецкой агитации в селах» и направились с нами в Сарненские леса. Тут вы увидели наших друзей-десантников, вооруженных новенькими автоматами и ручными пулеметами, наших командиров в военной форме, радистов, которые, растянув кабель по лесу, выстукивали что-то на специальных аппаратах, вы познакомились с жизнерадостными, отчаянными ребятами, разговаривали с Николаем Ивановичем Кузнецовым и Дмитрием Николаевичем Медведевым, и пелена, закрывавшая ваши глаза, спала навсегда. Помните, как вы сказали тогда Медведеву:
— Я все понял. Мне очень нравится ваша фирма (так и сказали «фирма»). Что я должен делать?
— Помогать партизанам — брату и этим ребятам, — ответил командир, указывая на Николая Ивановича и нас.
Так вы, Иван Тарасович, стали нашим верным помощником. И когда теперь приходится мне встречаться со своими боевыми друзьями — Николаем Струтинским, Михаилом Шевчуком и другими медведевцами, когда мы вспоминаем события более чем двадцатилетней давности, мы всегда с благодарностью говорим о вас и вашей Софье, которые дали нам приют в своем доме на Цвинтарной, 6 и вместе с нами приближали время победы советского народа над немецко-фашистскими захватчиками.
Мы вспоминаем теплым словом и Казимира Иосифовича Домбровского — верного друга Казика, небольшое жилище которого с первых же дней нашего пребывания в Ровно служило надежным убежищем Николаю Ивановичу Кузнецову и всем нам.
Здоровье Казика было плохим, у него была больная нога, и поэтому он нигде не мог устроиться на работу. В тесной квартирке по улице Гарной, 20 он устроил шорную мастерскую и зарабатывал там жалкие гроши на содержание жены и мальчика. Дом, где жил Домбровский, был настолько непривлекательным и бедным, что Кузнецов среди бела дня не мог зайти туда — это могло вызвать подозрение соседей.
Предложил нам свои услуги и лучший друг Казика — Юзеф Боган. У него был добротный пятикомнатный особняк, удобный тем, что в нем — три выхода на разные улицы.
Казик познакомил нас также с Леней Стукало и его неунывающей, энергичной красавицей женой — Надей. Мы стали бывать у них на квартире, а Надя не раз появлялась с Николаем Ивановичем в обществе немецких офицеров.
Активной подпольщицей стала и Мария Левицкая. О ней мы узнали еще в отряде от ребят, которым посчастливилось бежать из лагеря военнопленных и найти нас.
— В лагере, — рассказывали они, — мы посменно работали на очистке ассенизационных ям и вывозили нечистоты в бочке за город. Там мы часто встречали двух женщин, приносивших нам еду. Они и посоветовали нам, как организовать побег, и дали свой адрес. Мы воспользовались их советом. Товарищи вывезли нас за город в бочках из-под нечистот, мы дождались вечера и пришли по указанному адресу. Нас встретила приветливая, доброжелательная женщина — Мария Левицкая, которая со своей соседкой Верой Гамонь помогла нам бежать из плена. Женщины дали нам переодеться, хорошо накормили. Мы отдохнули и стали пробираться в Сарненские леса. Если будете в Ровно, обязательно зайдите на улицу Крутую, 11.
«Надо обязательно связаться с этими женщинами, — подумал я, — и, если будет возможность, устроить у них конспиративную квартиру».
Николай Иванович согласился со мной.
— Но сначала, — сказал он, — посоветуйся с Лукиным. Думаю, что он разрешит тебе познакомиться с Левицкой и Гамонь. Все время быть у Ивана Приходько и Богана опасно. Надо иметь еще несколько надежных квартир.
После разговора с Лукиным я пошел к Марии Титовне Левицкой. Трудно передать радость, с которой встретила нас эта женщина. После первого разговора мы поняли, что имеем дело с человеком, способным полностью посвятить себя подпольной борьбе. Она без колебаний согласилась сделать свою квартиру местом встреч разведчиков.
Ее муж Феликс был чернорабочим в немецком ресторане и часто сообщал нам о том, что творится в этом заведении. А сама Мария была одной из первых и одной из самых отважных наших связных. Помогала нам и ее соседка — Вера Гамонь.
Названные мною люди — это первые наши помощники, начавшие сотрудничать с нами, как только мы появились в Ровно. Позже их стало значительно больше, а летом 1943 года в Ровно все чаще можно было слышать откровенные разговоры о партизанах, об успехах Советской Армии, о Советском Союзе. В сквере, на базаре или в парикмахерской к вам мог неожиданно подойти гражданин и шепотом спросить:
— Скажите, пожалуйста, не знаете ли вы случайно, где можно найти партизан?
Или:
— Не партизан ли вы?
Для читателей это может показаться странным, но так было в действительности, хотя кое-кто задавал такие вопросы с провокационной целью. Гитлеровцы считали себя хозяевами на оккупированной земле. Они из кожи лезли, чтобы превратить советских людей в своих рабов, но никакие пытки, аресты и расстрелы, виселицы и лагеря смерти не убили в народе веры в победу. И мы, партизаны, а не оккупанты чувствовали себя настоящими хозяевами положения, на нас с надеждой смотрели люди, нам они помогали. И эта поддержка удесятеряла наши силы.
Много было у нас друзей среди местного населения, но были и враги.
В первую зиму нам приходилось довольно много путешествовать. Обер-лейтенант Пауль Зиберт расширял круг своих знакомств. Мы ездили на красивых санях, запряженных крепкими серыми лошадьми. Огромного роста, широкоплечий кучер Коля Приходько и подтянутый, сосредоточенный немецкий офицер внушали встречным людям страх, и они, заслышав позвякивание бубенцов, прятались по домам. По дороге приходилось останавливаться на обед или располагаться на ночь. Понятно, в таких случаях немецкий офицер заезжал к старосте или к какому-нибудь кулаку.
Однажды Приходько на большой скорости въехал во двор богатого особняка. Хозяин, заметив в окно немца, быстро выбежал навстречу и низко поклонился обер-лейтенанту. А тот, даже не ответив на приветствие, как и подобает завоевателю, стал ругаться, обозвал дядьку «украинской свиньей», не умеющей встретить немецкого офицера. Как-то так вышло, что я раньше соскочил с саней и отошел в сторону. Хозяин почему-то решил, что переводчик — Михаил Шевчук, и обратился к нему:
— Скажите, пожалуйста, почему разгневался господин офицер и чем я могу ему служить?
Шевчук не спеша ответил:
— Господин офицер очень рассердился, что вы его не встретили как подобает. И еще он сказал, чтобы вы немедленно приготовили вкусный обед, накормили наших лошадей. И не вздумайте комбинировать, это может дорого обойтись. На обед приготовьте килограмма два сала и колбасы, яиц вареных и жареных — полсотни, масло, мед, ну и, сами понимаете, бутылку самогонки, только чтобы не воняла, а лошадям полкороба овса с клевером.
— Очень рад, что вы не побрезговали и заехали ко мне. Ни в чем не смею отказать таким почтенным гостям. Заходите, пожалуйста, в дом — все будет по-вашему.
Спустя несколько минут мы уже сидели в теплой, уютной комнате, прибранной, как видно было, специально для гостей. Большой дубовый стол, покрытый белой вышитой скатертью, стоял в углу. Стены украшены полотенцами, из-под которых выглядывали иконы и фотографии. Почетное место на стене против окна занимал портрет Адольфа Гитлера. Увидев фюрера, обер-лейтенант вытянулся, словно по команде «смирно», и уже раскрыл рот, чтобы провозгласить здравицу в честь Гитлера, но вдруг его взгляд упал на портрет Петлюры, и глаза налились гневом.
— Вер ист да? — спросил он у хозяина.
— А разве вы не знаете? Это же — Симон Петлюра, украиниш фюрер, — ответил дяденька и снова поклонился немецкому офицеру.
Но обер-лейтенант даже слушать ничего не хотел. Он стал ругаться на чем свет стоит, что, мол, какого-то там паршивого Петлюру осмелились повесить рядом с великим фюрером Германии Адольфом Гитлером.
— Век, век! — грозно приказал Кузнецов.
Перепуганный мужик быстро снял портрет Петлюры и спрятал в сундук, стоявший у стены. При этом он все время бормотал:
— А еще говорили, что немецко-украинская дружба вечная и нерушимая. Я и сам об этом говорил. А тут даже портреты нельзя рядом повесить. Как вы, хлопцы, с этим сумасшедшим ездите? Наверное, он и на вас без конца кричит?..
Вскоре на столе появились подмерзшее сало с ладонь толщиной, ароматная яичница, колбаса, залитая жиром, большая миска вареников с творогом, плававших в масле. Мы не побрезговали отведать и свежий борщ. Ели с аппетитом, так как за день основательно намерзлись и проголодались; а когда хозяин поставил на стол бутылку, аппетит у нас разгорелся еще сильнее.
Надо сказать, что Николай Иванович Кузнецов терпеть не мог не то что самогонки, но и вообще никаких алкогольных напитков. Исключение он делал только для пива и, если представлялась возможность, возил с собой несколько бутылок его. Но отказываться от шнапса — не в характере немецких офицеров, и Кузнецову хочешь не хочешь, а приходилось поддерживать компанию. Тем более что первый тост всегда провозглашался за фюрера. Так было и на сей раз. Вторую рюмку подняли за «великий рейх», потом пили за победу. Хозяин попробовал было поднять рюмку за Украину, но обер-лейтенант велел ему замолчать и сам предложил выпить за украинское сало и масло…
Хозяин косо посмотрел на офицера, не стал пить и вышел из комнаты. Мы не удержались от смеха, а Шевчук даже сказал тихо:
— Наверное, он сегодня заболеет от переживаний.
Насытившись, мы хотели спеть, но Николай Иванович нас остановил, показал на часы и велел позвать хозяина. Когда тот, пошатываясь от хмеля, вошел в комнату, Кузнецов обратился к нему с длинной тирадой. Он показал пальцем на стол, одобряя угощение, потом провел рукой по своему животу (дескать, хорошо наелся) и тут же попросил теплой воды помыть руки.
— Переведите, пожалуйста, что нужно господину офицеру?
Шевчук дожевывал последний вареник и сам не знал, о чем идет речь, но, выдавая себя за знатока немецкого языка, не задумываясь выпалил:
— Господин обер-лейтенант говорит, что ему очень понравились ваше сало, колбаса, яйца и даже самогонка. Но вы дали всего этого маловато. Несите-ка еще пару килограммов сала, колбасу, яйца и бутылку первака. Да еще две буханки хлеба, мешок белой муки и ведро овса для лошадей.
Такой «перевод» был для нас неожиданным. Еще большей неожиданностью оказался он для Николая Ивановича. Но «поправить» Шевчука никто не осмелился. А он вполне серьезно продолжал:
— Офицер приказывает приготовить все за пятнадцать минут, иначе вам будет плохо. Поняли?
— Понял. Но… — мужичок хотел что-то спросить, но Миша грозно прервал его:
— Никаких «но». Идите и выполняйте!
Хозяин поклонился офицеру и вышел из комнаты, бормоча под нос:
— И куда все это он будет есть? Нажрался до бесчувствия, еще на живот показывает, дескать, полон, как бочка, а все еще подавай.
Через четверть часа все было на столе.
— На, ешь мой труд, пей мою кровь, чтоб тебя разорвало, дьявол ненасытный! — разошелся хозяин. — Ребята, бросайте вы этого изувера! Пусть его черти возьмут, а то и вам когда-нибудь насолит за вашу украинскую доброту.
И мы снова мчались по наезженной санной дороге.
— Ничего более умного ты не мог придумать, — отчитывал Шевчука Николай Иванович. — И зачем тебе это сало, яички, колбаса? Да еще и целый мешок муки… Что ты со всем этим будешь делать?
— Как что? Мы едем в город, к нашим людям. Полмешка муки отдадим Левицкой, а остальное — Соне Приходько. Раздобудем где-нибудь барана, будут пельмени! И все остальное не пропадет.
— Особенно овес, — добавил Коля Приходько. — Когда я набирал его, видел, что у этого кулака полные закрома всякого зерна. Не сам же он его вырастил. Держит двух работников, а сын служит в немецкой управе. Мы еще мало пощипали эту гадину.
Услышав о пельменях, Николай Иванович повеселел. Всегда, чтобы поднять его настроение, мы пускали в ход два «козыря». Первым была песня «Ревела буря, дождь шумел». Он очень любил эту песню и научил нас петь ее. Ну, а второй «козырь» — пельмени по-сибирски. Как мастерски ни исполнял Кузнецов роль немецкого офицера, но страсти к пельменям не мог в себе погасить. Мы не раз предупреждали его, что любовь к пельменям может сыграть с ним злую шутку.
В тот же день случилось еще одно приключение. По дороге мы встретили сани с полицаями. Коля Приходько не стал сворачивать с дороги, чтобы пропустить их. За широкой спиной нашего кучера полицаям не видно было, кто сидит сзади. Им показалось, что навстречу едут обыкновенные деревенские парни, и они, тоже не сворачивая с дороги, стали ругать Приходько:
— Эй ты, что — ослеп? Не видишь, кто едет? А ну, Грицко, слезь и дай этому олуху в ухо, чтоб знал, с кем имеет дело.
Но наш Николай первым соскочил с саней и кнутом изо всей силы начал «крестить» полицаев, приговаривая:
— Вот вам, вот вам, свинячьи морды! Смотрите лучше, кого я везу.
Полицаи уже сами увидели в наших санях немецкого офицера и виновато начали просить у Приходько извинения. Потом они вежливо свернули с дороги, и, когда мы проезжали мимо них, слышно было, как они выкрикивали: «Хайль Гитлер!»
— Теперь порядок, — довольно сказал Приходько. — Я научу вас, как надо служить немцам!
Такие «упражнения» с полицаями Коля проделывал часто. А однажды даже забрал с их подводы ковер и застелил свое сиденье.
Николай Иванович ругал его не раз за это, но не в характере Коли было отступать от своих намерений.
— Полицаи и всякие другие продажные шкуры — наши злейшие враги, — говорил Приходько. — Не было бы их, фашистам здесь пришлось бы гораздо тяжелее.
Коля был прав. Народ поддерживал нас, помогал нам. Но были и продажные твари, которые стремились выслужиться перед захватчиками, и наша ненависть к ним была не меньшей, чем к оккупантам.
ИЗОБРЕТАТЕЛЬНОСТЬ ЗИБЕРТА
— Откуда у тебя этот пистолет? — спросил меня Николай Иванович.
— Когда подбили вторую машину, она съехала в ров. Пока я подбежал, гитлеровцы уже успели выскочить и начали отстреливаться. Но кто-то из наших ребят дал по ним из ППШ, и фрицы замолчали. Даже попадали. Я заметил, как один из офицеров забежал за машину и тоже упал. У убитых мы забрали оружие, из машин прихватили портфели с бумагами. Когда операция была закончена, Борис Сухенко решил бросить под мотор гранату. «Отойди, Николай», — предупредил он меня. Я отошел немного в сторону и заметил лежащий на снегу около большой темной лужи пистолет.
— А кобура?
— Кобуру мы нашли в машине на сиденье около мертвого шофера. Но это не его пистолет, а, вероятно, того, который убежал.
— Убежал?
— Да, убежал. Я же говорил, что заметил, как один из офицеров забежал за машину и упал. И Коля видел…
— Конечно, видел, — подтвердил Струтинский. — Но это не тот, которого мы нашли за машиной, перепуганного до смерти. Тот был при оружии, он не ранен. Мы взяли живыми и мертвыми пять офицеров и двух шоферов — всего, выходит, семь фрицев. А в двух машинах может поместиться восемь человек. Не исключено, что был еще один пассажир, и он спасся.
— И пистолетов мы взяли восемь, а не семь, — добавил я.
— Все это еще не доказательство, — сказал Кузнецов. — Разве в машине не могло остаться свободное место? Да и лишний пистолет ни о чем не говорит. Мог же кто-нибудь из немцев иметь два?
Да, мог. Николай Иванович прав. И как это мы тогда сразу же не выяснили, чей пистолет? Спросили бы Райса или Гаана — они бы и сказали. А теперь попробуй выяснить — был восьмой немец или нет. А найденный пистолет был необычный. По размеру не больше нашего ТТ, но обойма сдвоенная, и в ней шашечным порядком размещено четырнадцать патронов. Прямо-таки чудесная находка для разведчика!
Я понял, что пистолет нравится Николаю Ивановичу и он не против, чтобы я подарил его ему. Но что может произойти, если случайно Пауль Зиберт встретится с настоящим хозяином пистолета?
— Смотрите, Николай Иванович, как бы этот пистолет не причинил вам неприятностей, — предупредил я Кузнецова.
— Я вижу, тебе жалко с ним расставаться. Вот и выдумываешь басни о спасшемся немце. И, вероятно, Колю подговорил.
— Да что вы! — возразил Струтинский.
— Ну хорошо, я пошутил, — рассмеялся Кузнецов, пряча пистолет в кобуру. — Подарок принимаю, и увидите, хлопцы, какую службу он нам сослужит.
Мы не стали больше убеждать Николая Ивановича и, вероятно, вообще забыли бы о восьмом немце, если бы не случайная встреча, состоявшаяся через несколько дней.
По правилам конспирации нам не разрешалось бывать вместе в людных местах, но иногда это правило мы нарушали: когда вдвоем с товарищем, как-то легче становится на душе и чувствуешь себя увереннее. Поэтому мы, вопреки запрету, старались ходить парами.
На этот раз мы с Колей Струтинским почти целый день бродили по ровенским улицам и не заметили, как оказались возле большого здания военного госпиталя.
— Гляди, Николай, это не тот немец? — дернул меня за рукав Струтинский.
Я посмотрел влево. На лестнице, ведущей к широким дверям госпиталя, стоял высокий немецкий офицер в чине майора инженерных войск. В левой руке у него — окурок сигареты, а правую, забинтованную, он держал на марлевой повязке.
— Ты имеешь в виду того, что убежал? — спросил я, когда мы немного отошли от лестницы.
— Да. Ты присмотрись хорошенько к нему. Давай вернемся.
— Хорошо.
Мы вернулись назад.
Майор спустился по лестнице немного ниже. Он стоял бледный, чем-то озадаченный, по лицу видно было, что ему пришлось много пережить. Шинель наброшена на плечи, и мы заметили: из-под бинтов виднеется гипс.
Поделиться книгой: