Помоги проекту - поделись книгой:
— Они с Приходько оказались очень оперативными — быстро нашли фотографа, а то фашист уже собирался послать кого-нибудь за своим аппаратом.
— Хорошо еще, что уничтожили пленку, — сказал Лукин. — А то устроил бы я вам разнос…
И теперь, когда я бываю в Москве у Александра Александровича и мы просматриваем наш небольшой фотоархив, он всегда вспоминает, как нам с Николаем Ивановичем Кузнецовым удалось его провести.
ПАРАД БУДЕМ ПРИНИМАТЬ МЫ!
За зиму 1942—1943 годов отряд был полностью сформирован. Прибыли последние группы парашютистов, мы сумели даже принять самолет и отправить на Большую землю раненых и важные разведывательные материалы. 13 марта возвратился в отряд Лукин. Мы с нетерпением ждали его, так как он вылетал в Москву с информацией о нашей работе и получил там важные указания и инструкции.
Среди новичков были две радистки — еще совсем юная Аня Беспояско и бывшая подпольщица, львовянка Мария Ких.
Аню сразу же окрестили пионеркой (ей еще не было семнадцати), а позже стали называть нежным словом Веснянка. Прямо из детского дома, находившегося в Большой Белозерке Запорожской области, отправили ее в Москву на курсы радисток, а после окончания сбросили на парашюте к нам. Ребята шутили:
— Вот и пионеры у нас появились!
Узнав, что Аня ужасно боится лягушек, ящериц и червяков, партизаны устраивали девушке «сюрпризы», за что им не раз здорово попадало от командира.
Но в общем к радисткам в отряде относились с большим уважением и любовью. Рано на рассвете спешили партизаны к радиовзводу: какую новость принесет им сегодня эфир, чем порадуют девчата? Полученные сообщения Советского Информбюро партизаны переписывали, размножали в десятках экземпляров и разносили по селам. Так к людям, томившимся в фашистской неволе, доходило слово правды. С ними разговаривала Москва, партия. И люди знали, что скоро придет и в их края свобода, что ненавистный враг, принесший с собой столько горя, будет выгнан с советской земли. От каждого сообщения об успехах на фронтах становилось теплее на сердце у простых людей, укреплялась их вера в скорое освобождение, росли их симпатии к нам, партизанам, усиливались поддержка и помощь, которые они нам оказывали.
Спасибо вам, наши боевые подруги-радистки, за радость, которой вы наполняли наши сердца! Вы не считались с усталостью и временем. Немного вас было в отряде — только шесть. А нас, партизан, более пяти сотен. И вы должны были успеть зашифровать и своевременно передать на Большую землю сведения, принять шифровки и записать каждую новую сводку Советского Информбюро. Вместе с нами боролись вы с врагом и никогда не теряли мужества в этой великой битве за освобождение родной Отчизны.
В отряде в шутку говорили, что наши радистки освобождают города.
— Марийка, когда ты возьмешь Харьков? — спрашивали у Ких.
— А ты, Аня, должна завтра обязательно освободить Мелитополь.
Если же радистка «брала» какой-нибудь большой город, ей присваивалось почетное звание по его наименованию. Валя Осмолова была Новороссийской, Мелитопольской, Аня Беспояско — Севастопольской, Мариупольской, Марию Ких называли Ростовской, Черниговской, а потом Киевской.
В начале апреля меня вызвали в штаб и дали новое задание.
— Пойдешь в Ровно и устроишь там нашу новую разведчицу, — сказал командир. — Знакомься, вот она, — и Дмитрий Николаевич подвел меня к невысокой девушке, скорее похожей на школьницу, чем на партизанку.
«Это какая-то шутка», — подумал я.
Девушка протянула руку и тихонько проговорила:
— Валя.
— Николай, — представился я и посмотрел ей в глаза. Они были не по-детски серьезными и таили в себе необыкновенную силу. Нет, у простой школьницы такого взгляда не могло быть. Видать, эта девушка уже хлебнула горя.
Так я познакомился с Валентиной Константиновной Довгер, нашим боевым товарищем по подпольной борьбе в Ровно, верной помощницей и подругой Николая Ивановича Кузнецова.
Лукин подробно рассказал мне, что нужно сделать для устройства Вали.
— Дело в том, — предупреждал он, — что ее функции будут резко отличаться от ваших. Ей необходимо официально устроиться на работу и по возможности стать фольксдойче. Фамилия ее — Довгер — вполне подходит. Но об этом позже. Пока вам обоим завтра утром надо попасть в город. Ты, Николай, у нас везучий в таких делах, поэтому мы и решили поручить Валю тебе.
В самом деле, мне везло с визитами в Ровно и Здолбунов, хотя случилось однажды и такое.
Было это зимой сорок второго. Мы с Николаем Струтинским срочно отправились из Здолбунова в Ровно, не зная, что оккупанты устроили там облаву и никого без тщательной проверки не пускают в город и не выпускают из него. Всех подозрительных забирали в гестапо для выяснения личности, а молодежь отправляли в Германию.
Струтинский первым понял, в чем дело, заметив на шоссе перед Ровно несколько подвод и гитлеровских солдат возле них. Он дернул меня за рукав:
— Кажется, проверка.
— Вижу. Вероятно, да.
— Что же делать? Возвращаться назад уже поздно.
— И возвращаться поздно, и в городе нам необходимо быть.
— Смотри, кто-то побежал по полю.
Действительно, двое полицаев бежали по полю за каким-то человеком. Возможно, это обстоятельство нас и спасло, так как на шоссе осталось всего два немца, заканчивавших проверку подводы.
Мы с Николаем были одеты одинаково: в коротких куртках на меху, которые в то время были очень модными, и в сапогах с невысокими голенищами. За поясами и в карманах у нас по два пистолета и по нескольку гранат. Словно по команде, мы оба сунули руки в карманы и нащупали пистолеты.
— Испытаем счастье этих хлопцев, — сказал Коля. — Ты бей того, что поменьше, а я этого, с замотанными ушами.
— Мне кажется, им сегодня повезет, — ответил я Коле. — Посмотри, как они, бедняги, замерзли. Даже носы посинели. — Гитлеровцам и в самом деле было холодно. Когда мы приблизились к ним, они прыгали по шоссе и размахивали руками. Эти «упражнения» нас несколько подбодрили.
Я выкрикнул приветствие. А Коля добавил:
— Кальт, кальт!
— Зер кальт! — прокричали немцы, продолжая прыгать и размахивать руками.
Им очень не хотелось прерывать упражнения, от которых хоть немного становилось теплее, и мы благополучно миновали контрольный пост.
Узнав об этом случае, Медведев сказал:
— Всем повезло: и немцам, и полицаям, и вам.
В Ровно мы чувствовали себя значительно спокойнее, чем по пути из села в город. Кого тут только не встретишь! Заметит староста нового человека в селе и начинает допытываться, кто ты, откуда и куда идешь, что тебе здесь нужно. С лета сорок третьего года появились еще одни «хранители порядка» — оуновцы[2]. Этим лучше не попадайся на глаза: убьют ради того, чтоб раздеть тебя, снять сапоги и теплую шапку.
Перебазировавшись в Клеванские леса, мы получили возможность очень удобно добираться в Ровно: стоило только выйти на шоссе, связывающее город с Луцком, проголосовать автомашине, и через пятнадцать — двадцать минут мы уже на тротуарах ровенских улиц. Голосовать, конечно, лучше было не с пустыми руками (шофер может не заметить), а с кольцом колбасы или бутылкой с «загадочной» жидкостью. Даже водители легковых лимузинов и те клевали на такое магическое «голосование».
До шоссе приходилось добираться пешком. Между городом и отрядом для разведчиков устраивали «маяки» и «зеленую почту». Это было условленное место в густом лесу поблизости от шоссейной дороги, где целыми сутками дежурили партизаны, поддерживавшие связь с отрядом и с разведчиками, которые находились в городе. Каждый разведчик имел свои «почтовые ящики» — основной и контрольный, куда приносил записку о прибытии на «маяк» или срочные сообщения. Эти «почтовые ящики» (дупло дерева, пенек, муравейник и т. п.) дважды в день — утром и вечером — проверялись. Такая система бесперебойной связи с отрядом была нелегкой, но надежной. Особенно нелегко было Валентину Семенову, Борису Сухенко, Борису Черному и другим, которые целыми сутками должны были посменно дежурить на «маяках» и проверять «зеленую почту». Страшными врагами дежурных были комары, а разводить костры на «маяках» строго запрещалось.
Во время моего разговора с Медведевым, Лукиным и Валей Довгер в штаб пришла старшая радистка Лидия Шерстнева.
— Товарищ командир, — доложила она, — получено срочное сообщение.
— Давай.
Дмитрий Николаевич взял телеграмму и начал ее читать вслух:
— «Двадцатого апреля во всех больших городах состоятся военные парады по случаю дня рождения Гитлера и годовщины его прихода к власти. Приказываем разведчикам быть на параде в Ровно, где должен выступать Эрих Кох, и при удобном случае уничтожить последнего».
— Непредвиденное обстоятельство, — сказал Лукин, — дело немного меняется. Придется как следует подготовиться к именинам фюрера.
— Позовите Кузнецова и Шевчука, — распорядился командир.
Через несколько минут все трое стояли перед Медведевым. Он подал телеграмму Кузнецову. Тот прочитал ее и сказал:
— Парад будем принимать мы, партизаны!
Командование решило не откладывать моей поездки с Валей в город. Через пару дней после нас туда должны были прибыть для участия в параде Николай Иванович Кузнецов, Михаил Шевчук и Жорж Струтинский (его брат Коля в это время выполнял задание в Луцке). В тот же день в сопровождении Бориса Сухенко и других мы с Валей направились в Ровно.
Заночевали в лесу, возле самого шоссе, расстелив на траве плащи. Было еще только начало апреля, но весна уже полностью вступила в свои права. Спать нам почти не пришлось. Валя рассказала мне, почему она решила стать разведчицей.
— Мой отец был связан с вашим отрядом и выполнял поручения командования. Мне он ничего не говорил, но я кое о чем догадывалась, так как он часто встречался с незнакомыми людьми и отлучался из дому на несколько дней. Однажды он ушел и не вернулся. Уже потом нам рассказывали партизаны, что немцы схватили отца, связали колючей проволокой, избили и бросили в прорубь. Он так любил нас — маму, младшую сестру и меня… Вот я и решила его заменить. Медведев вначале принял мое намерение как шутку, ему не верилось, что я смогу быть полезной отряду, но меня поддержал Кузнецов. Это он уговорил командира отправить меня в Ровно.
— А как ты думаешь устроиться на работу?
— Главное сейчас — добраться до города и найти квартиру. А работа найдется. Я неплохо владею немецким языком, а переводчики им нужны.
— Относительно квартиры не беспокойся, она у тебя будет. В Ровно мы чувствуем себя как дома.
— Э, нет, мне нужна такая квартира, которая бы не имела никакого отношения к партизанам. Я хочу забрать к себе маму и сестру.
— Найдем такую квартиру, можешь не беспокоиться.
— У меня есть еще одна просьба. Целый год я должна ходить в трауре, поэтому мне необходимы черное платье, черные чулки и черные туфли. Об этом я ничего не говорила Дмитрию Николаевичу, а то он снова посмеялся бы надо мной. Он и так сказал: «Какая из тебя разведчица, даже пистолет не может удержать в одной руке». А черная одежда нужна для того, чтобы немцы меньше обращали на меня внимания.
В теплую ночь приятно лежать на свежей траве и вдыхать запахи весеннего леса. Совсем не хотелось спать, и мы с Валей проговорили почти до рассвета.
— О чем ты мечтаешь, Валя? Тебя не пугает работа разведчицы? — спросил я девушку. — Ты знаешь, что ждет тебя в Ровно?
— Да, знаю, — не задумываясь, ответила она. — Я ничего не боюсь. Я уже говорила об этом Медведеву, Лукину и вам скажу. У меня лишь одна мечта, одна цель — отомстить этим зверям за отца, отомстить за горе, причиненное нашей земле. И я не успокоюсь, пока не сделаю этого.
Правду говоря, мне не верилось, что эта ничем не примечательная на первый взгляд, нежная девочка, полуребенок, обладает таким мужеством и отвагой, такой настойчивостью в достижении цели, испепеляющей ненавистью к врагам и волей к победе над ними. Я вспомнил свою первую поездку в Ровно, Марийку Курильчук, разговор с ней. Она тоже хотела стать разведчицей, но ею руководили совсем иные чувства. Она искала приключений, ее привлекала романтика подпольной работы. А разве в этом заключается смысл нашей борьбы? Из Марии так и не вышло разведчицы.
А Валя? Она шла в подполье совсем из других побуждений. И от всего сердца я желал ей стать настоящим борцом за освобождение родного края.
На рассвете мы вышли с Валей на шоссе, остановили первую попавшуюся машину и через полчаса уже были в Ровно. В тот же день Левицкая помогла Вале найти квартиру по улице Торговой, 24. Хозяйка дома — Мария Козловская сразу же прониклась симпатией к своей квартирантке, и они стали хорошими приятельницами. Тут, в доме по Торговой, была наша явочная квартира, сюда приходили Николай Иванович Кузнецов, Шевчук, Струтинский и другие наши разведчики, здесь устраивались вечеринки с участием гитлеровских офицеров, агентов гестапо, и никто из окружающих, даже сама хозяйка и ее мать, не догадывался, с кем они имеют дело.
Несколько дней спустя на квартире Марии Левицкой собралась наша группа. Обсуждался план участия партизан в параде немецких войск. Николай Иванович, как офицер армии «великого рейха», мог свободно пройти к самой трибуне. А как быть нам, людям в гражданской одежде?
— Надо идти на парад парами, — предложила Левицкая. — Каждый парень должен подыскать себе девушку с сумкой, куда можно было бы положить гранаты. Идти нужно под руку, изображая влюбленных или верных супругов.
— А кто же будет бросать гранаты? — спросил Шевчук. — Дама или ее кавалер? Пока вытащат из сумки гранату и передадут из рук в руки, боюсь, кинуть ее уже не придется.
— Если надо будет, то и женщина бросит, — отрубила Левицкая. — Я готова это сделать.
— Хорошо, что ты такая смелая. Коле всегда везет, — Шевчук взглянул на меня. — Ведь вы пойдете вместе? Вы что-то очень подружились, не так ли? А вот где мы с Жоржем найдем себе дам?..
— Оставьте шутки, — перебил его Кузнецов. — Давайте лучше решим, кто где будет стоять и что делать, когда я выстрелю в Коха.
Договорились, что по команде Николая Ивановича, пуля которого должна поразить Коха, мы забрасываем гранатами фашистов, стоящих в шеренгах. Поднимется паника, и мы, пользуясь суматохой, быстро соберемся в условленном месте, где нас будет ждать машина.
Мне поручили разыскать старого знакомого, гестаповца Миллера, и попробовать с его помощью достать пропуска на парад.
Идти к пану Зеленке мне не хотелось — уж очень он был надоедливым, не давая прохода со своей коммерцией, да и панна Зося обижалась, что я не захожу. Но что поделаешь? Обстоятельства заставили меня снова отправиться на базар, накупить продуктов и отнести их в корчму пана Зеленко.
Хозяин встретил меня приветливо:
— А, ласковый пан! Как давно вы не были у нас! Загордились, наверное? Или осерчали на меня, а? Кажется, ничего плохого между нами не было… Прошу, прошу. Заходите, садитесь. Может, перекусите? У меня есть оригинальная наливочка, а на закуску найдется для вас зеленый лук со свежей печенкой.
— Большое спасибо, пан Зеленко! И не загордился, и не рассердился, а просто нашел очень доходное дело. Сегодня же попало кое-что, и я решил вам предложить, — с этими словами я передал Зеленко пухлый портфель.
— А что это за доходное дело, если не секрет?
— Перешел на дрожжи. Вот перед пасхой перехватил, будет теперь на пару лет.
— О-о! Поздравляю с удачей! А я едва свожу концы с концами. Мы часто вспоминаем вас. Пока я имел дело с вами — водилась копейка. А нет вас — нет и доходов.
В тот же вечер я сидел в обществе пана Зеленко, его сестры Зоей и оберштурмфюрера Миллера.
— Герр Зеленко, попросите нашего гостя, — показывая на меня, сказал гитлеровец, — чтобы он раздобыл что-нибудь вкусненькое. Я ожидаю из дома посылку с ромом ко дню рождения фюрера, и мы отлично погуляем. Надеюсь, вы не против? — обратился Миллер ко мне.
— Ну конечно. Закуска будет такая, что пальчики оближете, — заверил я своих «коллег».
— Правда, — продолжал Миллер, — в этот день у меня будет много работы. В городе состоится парад, на котором выступит сам гаулейтер, и хлопот у нашего брата будет по горло.
— Я еще никогда не был на военных парадах. А ты, Зося? — взглянул я вопросительно на девушку.
— И я не была. Но у меня совсем нет желания идти туда. Я терпеть не могу толпы, тесноты, давки. И ноги отдавят, и бока намнут…
— Напрасно ты так думаешь, — ответил я Зосе. — На параде, вероятно, будет очень интересно. И разве тебе не хочется послушать гаулейтера?
— Не надо меня уговаривать.
— Если Зося не хочет, то бог с ней, — обратился ко мне Миллер, — а для вас я достану пропуск. Разумеется, не к самой трибуне, но в первые ряды, откуда все будет хорошо видно.
— Не смею вас беспокоить, герр оберштурмфюрер, — ответил я обрадованно. — Давайте лучше выпьем за нашего гостеприимного хозяина и его очаровательную сестру.
Мы засиделись. Миллера, как всегда, под конец порядком развезло, он полез ко мне обниматься, рассыпая комплименты в мой адрес, и пообещал во что бы то ни стало достать два пропуска на предстоящее торжество.
Свое обещание гестаповец выполнил, и через несколько дней у нас с Шевчуком уже были пропуска на парад.
Двадцатого апреля с утра было прекращено всякое движение в центре города, а на главную улицу немцы начали стягивать воинские части. На временной трибуне, обтянутой красным бархатом, в белом круге — свастика. Позади возвышался громадный портрет фюрера с маленькими усиками, острым носом и темными волосами, спадавшими наискось на лоб, почти касаясь глаза, косо глядевшего на сынов «великого фатерлянда». А эти сыны в парадных мундирах, проходя мимо трибуны, впивались преданными взглядами в изображение фюрера и выкрикивали приветствия.
Последние приготовления к параду производились с чрезвычайной точностью и быстротой. За какие-нибудь двадцать минут были выстроены все части, и солдаты замерли, словно египетские мумии.
Все делалось с немецкой педантичностью, и лишь одно обстоятельство нас удивило: никто ни у кого не проверял пропусков. «Что это должно означать?» — думал каждый из нас, но ответа на вопрос не находил.
Мы с Марией Левицкой стояли в первом ряду, наши ребята — Михаил Шевчук, Жорж Струтинский, Иван Приходько, Николай Куликов, Василий Галузо и другие — тоже заняли выгодные позиции.
Поделиться книгой: