Гавань измены

Однако этой практике было далеко до настоящего пиратства, старого шейха воспринимали как мелкую неприятность, только и всего. Но его сын, гораздо более волевая личность, приветствовал вторжение Бонапарта в Египет, и в Париже в нем видели потенциально ценного союзника в кампании по изгнанию англичан из Индии и уничтожению их торговли с Востоком.

Поэтому новый шейх получил несколько европейских кораблей и корабелов, которые построили ему небольшой флот галер. И хотя индийская кампания казалась теперь чем-то отдаленным, Таллала по-прежнему использовали для причинения неприятностей туркам, когда их политика становилась слишком благоприятной для Англии.

Усиление его влияния мешало и Блистательной Порте, и Ост-Индской компании. Кроме того, в недавнем приступе религиозного энтузиазма он насильно сделал обрезание трем английским торговцам в ответ на принудительное крещение трех его предков — его семья, Бени Ади, семьсот лет прожила в Андалузии, по большей части в Севилье, где ее хорошо знали и упомянули в охранной грамоте ибн Халдуна.

Эти торговцы не входили в Ост-Индскую компанию, а были всего-навсего контрабандистами, так что три самоуправных обрезания едва ли могли послужить поводом для полномасштабной боевой операции: план, похоже, заключался в том, что Компания предоставит турецким властям в Суэцком Заливе одно из своих местных судов, с матросами королевского флота на борту, и англичане, в качестве специальных советников, высадятся на Мубаре с отрядом турецких войск и более подходящим правителем, и заберут у шейха галеры.

Все должно было совершиться тихо, чтобы не обидеть арабских правителей южнее и в Персидском заливе (по меньшей мере, три жены Таллалы были родом из этих регионов), и внезапно, чтобы застать врасплох и избежать сопротивления.

— Этим займется Лоустоф, — сказал Балл, — что правильно: он имеет опыт ведения дел с турками и арабами, он уже на месте, и у него нет корабля. Но, Боже мой, только представлю, как он потеет в пустыне, ха-ха-ха! Ему придется топать до Суэца пешком! О Боже!

Он вновь засмеялся, ухмыльнулись и остальные. Лорд Лоустоф был одним из самых популярных людей на флоте, но коротконогим и чрезвычайно толстым — его красное, круглое и веселое лицо всегда сияло — и мысль о том, как он шагает по пескам под африканским солнцем казалась неудержимо смешной.

— Я ему сочувствую, — ответил Джек. — Он жаловался на жару, даже когда мы были на Балтике. Он был бы гораздо счастливее в Северной Америке, куда я надеюсь попасть очень скоро. Бедный Лоустоф, давненько я его не видел.

— Он совсем расклеился, — сообщил Ханмер. — Уверяю вас, он выглядел совсем бледным, когда давеча зашел со мной повидаться, спрашивал про Красное море, хотел узнать о ветрах, отмелях и рифах и прочем и все тщательно записывал с бульдожьим сопением, бедняга.

— Вы ведь лоцман в водах Красного моря, сэр? — спросил Пуллингс, впервые подав голос, преисполненный добрыми намерениями и заинтересованный в предмете беседы, но ранение преобразило его галантную улыбку в агрессивно-недоверчивую ухмылку, а нервный тон только подыграл этому впечатлению.

— Не смею полагать, что мое знание этих мест может конкурировать с вашим, сэр, — сказал капитан Ханмер. — Нет сомнений в том, что я далек от вашего уровня. Тем не менее, я поверхностно с ними знаком, имея честь возглавлять эскадру по пути от Пэрима до самого Суэца, когда мы гнали французов в 1801 году.

Ханмер грезил странными романтическими сказками, однако являлся приверженцем точной истины, что делало его более чувствительным ко лжи, чем других.

— О, сэр, — воскликнул Пуллингс, — я-то не бывал там вовсе, только в Индийском океане, не более, но постоянно слышал рассказы, что навигация крайне запутанная, приливы и встречные течения в северной части на удивление обманчивы, и про необычайный зной, так сказать. И я бы очень хотел узнать больше.

Ханмер, внимательнее присмотревшись к лицу Пуллингса, увидел под раной абсолютную искренность и ответил:

— Что ж, сэр, проплыть там чрезвычайно сложно, это точно, особенно если входишь, как мы должны были, через дьявольские восточные каналы вокруг Перима, которые всего две мили в ширину и нигде по всей длине не больше шестнадцати саженей в глубину, и ни одного буя, ни одного буя с обеих сторон. Но это ничто по сравнению с нестерпимым адским зноем, нестерпимым адским влажным зноем, вечным проклятым солнцем, не приносящим никакого облегчения бризом, капающей с такелажа смолой, пузырящимся во швах дегтем, сходящими с ума матросами, не сохнущей после стирки одеждой.

— Мерс там почти сошел с ума, — кивнул он в сторону своего соседа. — Ему приходилось окунаться в море дважды в час: окунаться в железной клети из-за акул.

Ханмер бросил на Мерса задумчивый взгляд и, поняв, что хотя тот находится в плачевном состоянии, но вполне способен уловить любое отклонение от истины, продолжил свой простой и правдивый рассказ.

Джек, уделяя разговору ту часть внимания, которую не посвятил кружке охлажденного лимонада с порцией марсалы, слушал о коралловых рифах, что простираются не менее чем на двадцать миль от восточного берега, но севернее, куда ближе к побережью, о вулканических остовах, опасных мелях в районе Ходейды, господствующих северных и северо-западных ветрах в ближайших регионах, песчаных бурях в Суэцком заливе и ветре, называемом «египтянином».

Он был рад, что Ханмер не стал рассказывать байки о морских змеях и фениксах — несмотря на годы и годы практики Ханмер все еще оставался посредственным лжецом, и недостаток мастерства в этом деле часто приводил к неловким ситуациям. Но в то же время Джек с грустью слушал долгие разглагольствования о том, как важно хранить молчание — Стивен буквально молил быть немым как могила — и, в любом случае, чувствовал, что Ханмера занесло слишком далеко. Теперь тот рассказывал об акулах Красного моря.

— Большая часть акул безобидна, — заметил Джек в одну из редких пауз. — Они выглядят свирепо и хорохорятся, как могут, но это все пыль в глаза, понимаете? Крику много, да толку мало. Ныряя у берегов Марокко, я наскочил прямо на огромную молот-рыбу, чуть южнее отмели Тимгада, если быть точным, а она лишь извинилась и уплыла прочь. Большая часть акул безобидна.

— Только не в Красном море, нет, — возразил Ханмер, — Был у меня юнга по фамилии Твэйтс, невысокий паренек из Морского общества, и сидел он как-то на грот-русленях с подветренной стороны, опустив ногу в воду и стараясь охладиться. При порыве ветра корабль накренился на один-два пояса обшивки, и акула отхватила ему ноги по колено быстрее, чем произнесешь слово «нож».

История задела за живое капитана Болла, чье внимание давно где-то блуждало.

— У меня будет подобная рыбина на обед, — воскликнул он. — Мне показали ее, когда я только прибыл, называется зубатка. Больше всего похожа на морского окуня или на что-то подобное. Обри, вам с капитаном Пуллингсом нужно разделить ее со мной, там на троих хватит.

— Благодарю за предложение, Болл, действительно, ничего не сравнится с зубаткой, — согласился Джек, — но я тороплюсь. Собираюсь навестить адмирала Хартли и сомневаюсь, что он не предложит мне остаться на ужин.

В былые времена капитан Хартли, пожалуй, не являлся самым почитаемым морским героем, однако был добр к Джеку, когда тот служил мичманом, и особенно отметил его имя, не скупясь на похвалы, в своем официальном рапорте, когда шлюпки с «Фортитьюда» захватили испанский корвет прямо под жерлами пушек Сан-Фелипе.

Он также был одним из экзаменующих капитанов в ту ужасную среду, когда мичман Обри вместе со многими прочими предстал в Сомерсет-Хаусе с бумагой, лживо удостоверяющей, что ему уже девятнадцать, и другими заявлениями от его бывших капитанов, утверждающих, довольно правдиво, что он отслужил требуемые шесть лет в море, может стоять у штурвала, брать рифы и грести, изучил приливы и отливы, знает как брать двойную высоту при определении светила. И именно капитан Хартли поручился за него, когда Джек, уже и так растерявшийся от напора злобного и недоброжелательного капитана-математика, что уже едва мог отличить широту от долготы, был застигнут врасплох внезапным, бесчестным и абсолютно неожиданным вопросом «Как же так произошло, что капитан Дуглас разжаловал вас, выгнав из мичманской берлоги, и отправил служить простым фор-марсовым, когда вы плавали на «Резолюшн» в районе мыса Доброй Надежды?»

Джек ужасно смутился и не мог найти ответ, чтобы доказать собственную невиновность и при этом не навредить капитану. Он призвал на помощь всю смекалку (поскольку его обычная честность явно не годилась для этого случая) и всю изворотливость, но призывал их зря, и с бесконечным облегчением услышал, как капитан Хартли произнес: «О, дело было лишь в девице, спрятанной в бухте каната, а вовсе не в его способностях как моряка, никак не относящийся к вопросу его опыта мореплавания. Дуглас рассказал мне об этом, когда я брал Обри на свой квартердек. А сейчас, мистер Обри, давайте предположим, что вы член команды транспортного судна, загруженного лишь балластом, легкого и неустойчивого, которое держит курс на юг под брамселями, ветер с зюйда, и внезапный порыв кладет корабль на борт. Как вы справитесь с этой ситуацией, не лишившись мачт?»

Мистер Обри справился с ситуацией, предложив стравить с подветренной раковины побольше якорного каната, привязанного к плавучему якорю из запасного рангоута и куриных клеток, а потом выбирать его, пока корабль не повернет через фордервинд, а последний рывок не развернет его так, чтобы ветер дул в подветренную раковину, что непременно выровняет корабль, сохранив при этом и якорный канат.

Чуть позже он покинул Морское министерство с сияющим лицом и сертификатом — красивым документом, в котором говорилось, что Обри годен для службы лейтенантом. Именно в этом звании он с капитаном Хартли отправился в плавание в Вест-Индию — плаванье, которое резко прервалось, когда капитана произвели в адмиралы.

Хотя Хартли не пользовался большой популярностью на службе по вине странной комбинации распутства и скупости — в плаванье его сопровождали самые дешевые любовницы, которых капитан бросал в иностранных портах, не заботясь об их удобстве, а редкие обеды отличались унынием и убогостью. Но они с Джеком неплохо поладили, отчасти потому, что привыкли друг к другу, отчасти потому, что оба увлекались артиллерийским делом, а отчасти и потому, что Джек вытащил Хартли из воды, когда его гичка перевернулась у Сент-Китса.

Джек был хорошим пловцом и спас на удивление большое количество моряков: тех немногих, у кого хватило времени понять, насколько противно тонуть и сколь многого они еще не видели на этом свете. Они были иногда трогательно благодарны за спасение (хотя большинство было настолько поглощено хрипами, призывами о помощи и судорожными вздохами, вновь и вновь поднимаясь и погружаясь под воду, что у них не было возможности для такого рода мыслей). Другие же, как капитан Хартли сразу после спасения утверждали, что прекрасно справились бы и сами, возможно, подразумевая, что они внезапно научились бы плавать или хотя бы ходить по воде.

И все же, как бы ни были скупы их реакции, Джек почти всегда оставался добр к тем, кого спас, даже к самым неблагодарным, а Хартли ни в коей мере не был таковым.

Джек с теплотой думал о нем, пока шел от моря по белой пыльной дороге среди олив. Они не виделись много лет, хотя Джеку часто привозил ему бочки с вином, мебель и ящики с книгами, которые оставлял в ближайшем порту, хотя сам и не бывал в его доме на Гоцо. Но образ адмирала ясно вставал перед его мысленным взором, и Обри с нетерпением ждал встречи.

Дорогой редко пользовались: за последние полчаса по ней проехали лишь запряженная волами повозка и крестьянин с ослом. Точнее сказать, редко пользовались люди, но по обеим сторонам среди олив цикады беспрестанно издавали резкий металлический скрежет, иногда настолько громко, что было бы сложно вести разговор, не будь Джек в одиночестве. А как только он оставил позади маленькие поля и рощи, и зашагал по каменистой местности, где пасли коз, дорога превратилась в пристанище для рептилий.

В выжженной траве на обочине сновали мелкие серовато-коричневые ящерицы: крупные зеленые, по локоть длиной, бросались наутек при его приближении, а изредка попадающиеся змеи заставляли Джека замирать, поскольку вызывали какой-то суеверный и необъяснимый ужас.

На таких прогулках на средиземноморских островах он обычно видел черепах, к которым не испытывал совершенно никакой неприязни – скорее наоборот – но, похоже, на Гоцо они попадались нечасто, лишь через некоторое время после начала прогулки он услышал забавное ток-ток-ток и увидел одну маленькую черепаху, бегущую, определенно бегущую через дорогу, высоко приподнимаясь на лапах. Она убегала от более крупной черепахи, та, настигнув ее, быстро боднула три раза. Ток-ток-ток оказалось хлопаньем панциря.

— Какая тирания, — сказал Джек, подумывая вмешаться, но, то ли последние удары заставили маленькую черепаху, самку, сдаться, то ли она решила, что выказала достаточно отвращения к действу, к которому ее принуждали, в любом случае она прекратила издавать эти звуки.

Самец покрыл ее и, кое-как взгромоздившись на ее обреченную спину древними лапами с кожаными складками, воздел морду к солнцу, вытянул шею, широко раскрыл пасть и издал странный предсмертный вой.

— Будь я проклят, — сказал Джек. — Все так запутанно... Как бы я хотел, чтобы здесь оказался Стивен.

Не желая прерывать животных, капитан обогнул парочку и пошел дальше, пытаясь вспомнить строки из Шекспира, в которых упоминались если уж не черепахи, то хотя бы корольки, пока не достиг придорожной часовни, возведенной в честь святого Себастьяна. Кровь великомученику недавно подновили, и теперь она сияла поразительной яркостью и богатством. За ней располагалась частично разрушенная высокая каменная стена с когда-то позолоченными воротами из кованого железа, слетевшими с петель и покосившимися на кладку. — Должно быть, сюда, — произнес он, припоминая дорогу.

— Но, возможно, я ошибся, — добавил он парой минут спустя.

Дорожка, засушенное подобие парка или, скорее, зарослей кустарника по обе стороны и запущенный желтый дом, виднеющийся впереди, не были похожи на что-либо, что хоть как-то могло ассоциироваться с флотом.

Такая же небрежность встречалась ему и в Ирландии: заросшие дорожки, ставни, еле держащиеся на петлях, разбитые стекла в окнах, однако в Ирландии обычно это скрадывалось мелким дождем и смягчалось мхом. Здесь солнце палило с опустошенного ветром неба, не встречалось ничего зеленого, кроме нескольких пыльных дубов, и стрекотание бесчисленных цикад придавало пейзажу лишь еще больше резкости.

«Тот парень мне подскажет», — подумал он.

В глубине дворика находился желтый запущенный дом с ведущими к нему арочными воротами, слева, опираясь на столб, стоял мужчина — то ли конюх, то ли крестьянин — ковыряясь в носу.

— Скажите на милость, здесь живет адмирал Хартли? — спросил Джек.

Мужчина не ответил, одарив капитана лукавым, понимающим взглядом, и проскользнул за дверь. Джек услышал, как тот разговаривает с женщиной, они говорили на итальянском, а не на мальтийском, Обри уловил слова «офицер», «пенсия» и «будь осторожен».

Он чувствовал, что на него смотрят через маленькое окно, и вскоре вышла женщина с суровым лицом, одетая в грязное белое платье. Она напустила на себя жеманный вид и на довольно хорошем английском сказала:

— Да, это резиденция адмирала. Джентльмен прибыл по официальному делу?

Джек объяснил, что пришел как друг, и удивился, увидев недоверие в ее маленьких, близко посаженных глазах. Она с прежней улыбкой пригласила его войти, сказав, что сообщит адмиралу о его прибытии.

Джек поднялся по темной лестнице и оказался в роскошной комнате. Роскошной в пропорциях: бледно-зеленый в белую полоску мраморный пол, высокий резной потолок из гипса, полка над камином, намного превосходящим размерами большинство тех, что обычно имелись в жилищах, где останавливался капитан Обри; и в меньшей степени в отношении обстановки, которую составляли несколько стульев с кожаными сидениями и спинками, выглядевшие потерявшимися в заполненном светом пространстве, и небольшой круглый столик.

Казалось, ничего больше тут нет, но когда Джек подошел к среднему окну, седьмому по счету, и повернулся к камину, то обнаружил, что смотрит прямо на вылитую копию своего бывшего капитана в возрасте тридцати пяти или сорока лет, великолепный портрет, удивительно естественный и четкий.

Рассматривая картину, он стоял, заложив руки за спину. Минута за минутой проходила в полной тишине. Джек не знал, кто художник: явно не Биши, Лоуренс, Эббот или кто-либо из других известных флотских живописцев, возможно, и не англичанин вовсе.

Но в любом случае, очень талантливый: ему удалось точно запечатлеть силу, уверенность и властность во внешнем виде Хартли, его энергию. Однако после долгого созерцания портрета Джек пришел к выводу, что позировавший явно не нравился художнику. В нарисованном лице виднелась холодная жесткость, и хотя портрет по-своему являлся достаточно правдивым, он не отражал доброго нрава Хартли — бесспорно, редко выказываемого, но всегда проявлявшегося при необходимости.

Картина казалась написанной врагом, и Джек припомнил, как коллега-офицер говорил ему, что даже несомненная отвага Хартли несет в себе отпечаток скупости — он атакует врага в состоянии яростного негодования и ненависти, словно противник пытается его чего-то лишить — призовых денег, славы, назначения.

Джек размышлял над этой мыслью и истинном предназначении картины, когда дверь открылась, и вошел человек – жестокая карикатура на того, кто нарисован на портрете.

Адмирал Хартли был в старом желтом халате, заляпанном спереди нюхательным табаком, вытянутых панталонах, стоптанных туфлях, больше похожих на тапочки. Его нос и челюсть как будто удлинились, а лицо стало шире и утратило свою отличительную свирепость, властность, и, конечно, загар, казалось уродливым и даже нелепым. Огромное желто-коричневое лицо не выражало ничего кроме укоренившегося угрюмого недовольства.

Он посмотрел на Джека с поразительным безразличием и спросил, зачем тот приехал. Джек ответил, что, будучи на Гоцо, решил засвидетельствовать почтение своему бывшему капитану и узнать, нет ли у него каких-либо поручений в Валлетту. Адмирал не дал однозначного ответа. Так они и стояли в пустой комнате, где разносилось эхо голоса Джека, болтающего о погоде за последние несколько дней, переменах в Валлетте и своих надеждах на завтрашний бриз.

— Ну-ка, присядь на минутку, — сказал адмирал Хартли, а затем, сделав над собой усилие, поинтересовался, имеет ли сейчас Обри в своем распоряжении корабль, но не дождавшись ответа, воскликнул:

— Который час? Время пить козье молоко. Всегда опаздывают, канальи. Необходимо исправно пить козье молоко.

И он с нетерпением уставился на дверь.

— Надеюсь, в этом климате вам получше, сэр? — справился Джек. — Его считают весьма здоровым.

— В старости здоровья не бывает, — заметил адмирал. — Какое еще здоровье?

Подоспело молоко. Принес его слуга, как две капли воды похожий на виденную ранее женщину, если не брать во внимание сизую недельную щетину.

— Где синьора? — спросил Хартли.

— Уже идет, — ответил слуга.

Действительно, стоило ему уйти, как в дверях показалась она, с подносом, где стояла бутылка вина, печенье и бокалы. Грязное белое платье она сменила на другое — относительно чистое и с удивительно низким вырезом. Джек заметил, как оживилось вялое лицо Хартли. Однако, несмотря на оживление, Хартли первым делом возмутился:

— Обри не пьет вина в это время дня.

Прежде чем они решили, как поступить, во дворе послышался громкий крик. Адмирал вместе с женщиной поспешили к окну. Он успел щипнуть её за грудь, но та, отмахнувшись, закричала из окна надтреснутым луженым голосом, который, должно быть, разнесся на мили полторы.

Перебранка продолжалась какое-то время. Проницательностью Джек обладал весьма посредственной, но даже ему стало совершенно очевидно, насколько низко пал Хартли, хотя эти отношения, смешанные с очевидной похотью, можно было назвать любовью или увлечением, во всяком случае, сильной привязанностью.

— Огненный темперамент, — сказал адмирал, когда женщина выбежала из комнаты, чтобы продолжить спор с глазу на глаз. — Горячую девчонку всегда можно узнать по очертаниям задницы, — на лице Хартли проступил легкий румянец, и гораздо более дружелюбным тоном он продолжил, — налей себе стаканчик, а потом и мне, промочу горло вместе с тобой. Знаешь ли, мне не позволяют пить ничего, кроме молока, — после паузы, во время которой Хартли нюхнул табака с листа бумаги, он сказал, — я сейчас же отправлюсь в Валлетту и узнаю, что там с моим половинным жалованием. Я был там две недели назад, и Брокас упоминал о тебе. Да-да, прекрасно помню. Он говорил о тебе. Кажется, ты до сих пор так и не научился удерживать штаны на месте. Так и надо. Будь мужчиной, пока еще можешь, я всегда так говорю. Жаль, что в прошлом я упустил так много возможностей. Я прямо-таки рыдаю кровавыми слезами, когда думаю о некоторых из них — великолепные женщины. Будь мужчиной пока можешь, тебя выхолостит задолго до могилы. А некоторые становятся скопцами намного раньше, — добавил он тоном похожим на нечто среднее между смехом и рыданием.

Когда Джек направился обратно в сторону моря, жара усилилась, блики на белой дороге просто ослепляли, а металлический стрекот цикад стал еще громче. Джеку редко бывало так грустно. Нахлынули черные мысли: разумеется, об адмирале Хартли, о постоянно текущей реке времени, неизбежном разложении, перед этим злом мы совершенно бессильны...

Он инстинктивно отпрянул, когда что-то просвистело мимо лица — прямо как обломок снасти, прилетевший с высоты в бою: предмет ударился о каменистую землю прямо под ногами и разлетелся на куски — черепаха, вероятно, одна из тех любвеобильных рептилий, что он видел какое-то время назад как раз на этом месте. И поглядев наверх, Джек заметил огромную темную птицу, которая ее выронила: птица смотрела на него и все кружилась и кружилась.

— Господь всемогущий, — произнес он, — Господь всемогущий... — и после секундного молчания добавил, — вот бы Стивен оказался здесь.

А Стивен Мэтьюрин в это самое время сидел на скамейке в церкви аббатства св. Симона, слушая, как монахи поют вечерню. Он тоже остался без обеда, но в его случае — добровольно и по собственному разумению — в наказание за то, что волочился за Лаурой Филдинг и (как он надеялся) в качестве средства снизить собственную похотливость. Но его языческий желудок восстал против подобного лечения и начал ворчать еще до окончания пения ветхозаветных псалмов.

Тем не менее, в течение какого-то времени Стивен пребывал в состоянии, которое можно почти назвать благодатью: были позабыты и желудок, и скамейка со сломанной спинкой, все плотские желания. Его качало на волнах древнего, хорошо знакомого грегорианского хорала.

За время своего пребывания в Валлетте французы сильнее обычного бесчинствовали в монастыре: мало того, что забрали и продали все ценности, но и бессмысленно разрушили геральдические витражи (которые заменили тростниковыми циновками) и сорвали со стен великолепный мрамор, лазурит и малахит. Тем не менее, это имело и свои преимущества.

Акустика значительно улучшилась, и, пока они стояли среди мрачных и голых каменных или кирпичных арок, хор монахов как будто пел в гораздо более старой церкви, и это пение намного сильнее соответствовало ей, чем витиеватому зданию эпохи Возрождения, что досталось французам.

Аббат был очень стар, он знавал трех последних Великих магистров, видел приход французов, а затем и англичан, и теперь его тонкий, но ясный старческий голос плыл сквозь полуразрушенные проходы: чистый и безличный, далёкий от всего мирского, а монахи вторили ему, их голоса усиливались и опадали, как волны в ласковом море.

В церкви присутствовало всего несколько человек, да и тех немногих с трудом можно было разглядеть, только когда они проходили мимо свечей, горящих в приделах, — по большей части женщины, чьи черные, похожие на палатки фалдетты [10] сливались с тенями, но когда в конце службы Стивен подошел к чаше со святой водой и к алтарю, то заметил сидящего около одной из колонн и утирающего платком глаза человека. Его лицо освещал сноп света из небольшого отверстия клуатра, и когда он повернулся, Стивен признал Эндрю Рэя.

Дверной проем заполнили медленно продвигающиеся и без остановки болтающие женщины, и Стивену пришлось остановиться. Присутствие Рэя его удивило: законы против папистов уже не те, что раньше, но даже сейчас исполняющий обязанности второго секретаря Адмиралтейства не мог быть католиком, и хотя Стивен время от времени встречал Рэя на представлениях в Лондоне, ему никогда не приходило в голову, что это из любви к музыке, а не дань модным веяниям.

Но эмоции секретаря Адмиралтейства казались достаточно искренними, даже когда он вышел из укрытия и зашагал в сторону двери, на его лице отражались глубокие переживания. Женщины отодвинули тяжелую кожаную занавеску в сторону, дверь открылась, выпуская их, и впустила луч солнечного света. Рэй не прикоснулся ни к святой воде, ни к алтарю — еще одно доказательство того, что он не папист.

Рэй посмотрел на Стивена. Выражение его лица сменилось маской вежливой любезности.

— Доктор Мэтьюрин, не так ли? — произнес он. — Как поживаете, сэр? Моя фамилия Рэй. Мы встречались у леди Джерси, и я имею честь быть представленным миссис Мэтьюрин. Я видел ее незадолго до отплытия.

Они какое-то время общались, щурясь от яркого солнца, в основном, о Диане — та хорошо выглядела, когда Рэй видел её в опере в ложе Колумптонов; и об общих знакомых, а затем Рэй предложил выпить по чашке шоколада в элегантной кондитерской на другой стороне площади.

— Я прихожу при первой же возможности, — сказал Рэй, когда они сели за зеленый столик в беседке позади магазина. — Испытываете ли вы удовольствие от грегорианского хора, сэр?

— Истинное, сэр, — ответил Стивен, — при условии, что пение лишено слащавости или стремления поразить эффектами, и спето без ошибок — ни аподжатур, ни переходных нот, ни показной пышности.

— Именно так, — воскликнул Рэй, — и без новомодных напевов. Ангельская простота — вот залог успеха. И эти достойные монахи понимают, в чем секрет.

Они поговорили о способах пения, согласившись, что в целом оба предпочитают амвросианское пение плагальному.

— Я на днях побывал здесь на одной из месс, — добавил Рэй, — когда они пели в миксолидийском ладу «Агнец Божий, взявший грехи мира, помилуй нас», и должен признаться, от того как старый джентльмен спел «Даруй нам мир» у меня навернулись слезы.

— Мир... — произнес Стивен, — увидим ли мы его когда-нибудь при жизни?

— Сомневаюсь, учитывая как ведет себя сейчас император.

— Вот я только что вышел из церкви, но даже после это жажду увидеть, как тирана Бонапарта, шелудивого пса, дважды обрекут на вечные муки.

Рэй засмеялся и сказал:

— Знавал я одного француза, признававшего все грешки Бонапарта, в том числе тиранию, как вы правильно заметили, и, хуже того, полное игнорирование французской грамматики, обычаев и манер, но в то же время во всем его поддерживающего. Объяснял он это следующим: искусство — это единственное, что отличает людей от животных и делает жизнь почти сносной, а оно процветает только в мирное время, а значит, нужно стремиться к установлению всеобщего мира. Насколько я помню, он цитировал рассуждения Гиббона о счастье жить в эпоху Антонинов, несмотря даже на то, что римский император, даже Марк Аврелий, был тираном, однако Pax Romana стоил возможных эксцессов тирании. И как полагает мой знакомый француз, Наполеон — единственный человек, скорее даже полубог, способный навязать всем мировую империю, поэтому он сражается в рядах императорской гвардии по соображениям гуманитарным и в защиту искусств.

В груди Стивена зародился целый ряд страстных возражений, но он давно уже перестал открывать душу перед кем-либо, кроме близких, поэтому сейчас только улыбнулся и сказал:

— Конечно, это лишь точка зрения.

— Но в любом случае, — заметил Рэй, — очевидно, что наша обязанность — подрезать крылья всеобщей империи, если можно так выразиться. Что касается меня, — он понизил голос и наклонился к столу, — сейчас передо мной стоит деликатная задача, и я был бы благодарен за совет. Адмирал сказал, что я могу к вам обратиться. Как только он прибудет, состоится совещание и, вероятно, вы могли бы почтить нас своим присутствием.

Стивен сказал, что полностью к услугам мистера Рэя: вскоре пробили часы, напоминая, что Мэтьюрин уже опаздывает на встречу с Лаурой Филдинг, поэтому он в спешке распрощался.

Проследив за тем, как Стивен торопливо пересек площадь и растворился внизу оживлённой улицы, Рэй вернулся в пустынную в этот час церковь, посмотрел, как расставляют свечи в капелле святого Роха и направился по южному проходу к маленькой дверце, обычно запертой, а сегодня лишь притворенной, и вошел в комнату, предназначенную для мирских целей.