Гавань измены

Джузеппе собирался было сделать какое-то замечание, но, увидев выражение лица Лесюера, закрыл рот.

— Его первым учителем был старик Амброджо, но стоило Карлосу прознать про это, как он послал нужных людей к Амброджо, чтобы тот сказался больным и отрекомендовал миссис Филдинг. Прошу не перебивать, — сказал он, подняв руку, когда Джузеппе снова открыл рот. — Она уже двенадцать минут как должна прийти, и я хочу сказать все, что должен, до её прихода. Весь смысл заключается в следующем: Обри и Мэтьюрин — близкие друзья. Они всегда плавают вместе, и, знакомя эту женщину с Обри, я вывожу её на контакт с Мэтьюрином. Она молода, хороша собой, довольно умна и с хорошей репутацией — о любовниках вообще ничего не известно. Никаких любовников после замужества, вот что я имею в виду. В этих обстоятельствах я не сомневаюсь, что он ею увлечется, и с нетерпением жду действительно ценную информацию.

Как только Лесюер произнес эти слова, Мэтьюрин повернулся в кресле и посмотрел прямо на башню. Его странные бледные глаза как будто пронзили решетчатые жалюзи и мужчин, стоящих за ними — оба молча отступили на шаг.

— Вот же мерзкий крокодил, — произнес Джузеппе еле слышно.

Дурное настроение Стивена усугубило подозрение, что за ним наблюдают, но оно не достигло вполне осознанного уровня: разум не мог угнаться за внутренним чутьем, и, хотя глаза его устремились в правильном направлении, мозг рассматривал башню лишь как возможное прибежище летучих мышей.

Он знал, что после ухода рыцарей нижняя часть башни служит складом, а верхняя почти наверняка не используется: более подходящее место вряд ли можно себе представить. Карл Клузиус давно уже разобрался с флорой острова, а Поццо ди Борго — с птицами, но мальтийскими летучими мышами все пренебрегли.

Тем не менее, хотя доктор Мэтьюрин и интересовался летучими мышами и натурфилософией в целом, из всех забот, что тяготили его сознание, эта сейчас была не самой насущной. Целительная сигара сняла часть хандры и раздражения, но он по-прежнему оставался глубоко обеспокоен.

Как и заметил Лесюер, он был как разведчиком, так и флотским хирургом, и по возвращению на Мальту с Ионического моря обнаружил, что и без того непростая ситуация осложнилась еще больше.

Не только самым отчаянным образом утекала конфиденциальная информация, да так, что даже знакомый сицилийский виноторговец мог сказать ему совершенно точно, что 73-й полк на следующей неделе покинет Гибралтар и направится на Китиру и Лефкаду, но Тулону и Парижу стали известны и гораздо более важные планы, по меньшей мере частично.

Налицо и крайне неудачный образчик смены власти. В Валлетте популярного губернатора из флотских, человека, который боролся вместе с мальтийцами против французов, любил этих людей, хорошо знал их лидеров и говорил на их языке, вопреки здравому смыслу заменили солдафоном, глупым высокомерным солдафоном того типа, что публично называют мальтийцев «стаей папских туземцев, которым следует понять, кто теперь их хозяин».

Французам это подходило как нельзя лучше: у них и так на острове была раскинута шпионская сеть, а теперь, усилив ее деньгами и людьми, они вербовали сторонников просто в невероятных количествах.

Но еще губительней сказался период между смертью адмирала сэра Джона Торнтона и назначением нового командующего.

Сэр Джон был хорошим начальником разведки и выдающимся дипломатом, стратегом и моряком, но большая часть созданной им структуры была неофициальной, основанной на личных контактах, и она распалась на кусочки в неумелых руках его заместителя и временного преемника, контр-адмирала Харта. Состоятельные люди, зачастую важные чиновники в правительствах по всему Средиземноморью, могли довериться сэру Джону или его секретарю, но никак не злобному, несдержанному и невежественному временщику.

Сам Мэтьюрин, чьи услуги в этом отношении были абсолютно добровольными, побуждаемыми только крайней ненавистью к тирании Наполеона, не собирался выступать в иной ипостаси, кроме как хирурга, пока Харт находится у власти.

Этот период подходил к концу: сэр Фрэнсис Айвз, новый и пользующийся уважением командующий, теперь находился с основными силами флота, блокируя Тулон, где французы, располагая двадцатью одним линейным кораблем и семью фрегатами, выказывали признаки большой активности, в то время как командующий сплетал сложные нити своего командования: тактические, стратегические и политические, с необходимым дополнением разведывательной активности.

Одновременно Адмиралтейство отправило на Мальту официального представителя, чтобы справиться со сложившейся ситуацией — аж целого исполняющего обязанности второго секретаря, мистера Эндрю Рэя, у которого сложилась репутация человека сообразительного, и, конечно, он хорошо справлялся с обязанностями в Казначействе под руководством своего кузена, лорда Пелэма: никто не сомневался в том, что Рэй человек исключительно способный.

И Мэтьюрин не сомневался, что помимо борьбы с французами ему придется приложить все способности, чтобы преодолеть неприязнь армейских, а также ревность и препоны других британских разведывательных организаций, которые проложили свои коварные тропки на острове.

Эти таинственные господа из различных ведомств, тайный совет, мешающий друг другу и приводящий к путанице. Единственным утешением Стивену в раздумьях служило то, что у французов дела, вероятно, обстоят еще хуже.

Деспотичное правительство обычно порождает шпионов и доносчиков, и на Мальте имелись следы по меньшей мере трех различных парижских министерств, каждое не ведало о работе остальных, а человек из четвертого наблюдал за всеми тремя.

Официальной целью визита мистера Рэя была борьба с коррупцией на верфи, и Мэтьюрину казалось, что он скорее преуспеет именно в этом, чем в контрразведке. Разведка — дело тонкое, а насколько Стивен знал, это первый случай прямой работы Рэя с департаментом разведки.

Коррупция же — явление нехитрое, понятное всем, а поскольку Рэй еще в молодости содержал экипаж и впечатляющий дом при официальном жаловании в пару сотен фунтов в год и отсутствии личного состояния, то, скорее всего, с этим предметом был знаком не понаслышке.

Мэтьюрин впервые встретил Рэя пару лет назад, когда Джек Обри торчал на берегу, купаясь в призовых деньгах и лаврах за миссию на Маврикий: встреча — обмен поклонами и дежурными «как поживаете» — произошла в игорном клубе в Портсмуте, где Джек играл со своими знакомыми.

Знакомство Мэтьюрину ничем не запомнилось, и он никогда бы не вспомнил Рэя, если бы не тот факт, что пару дней спустя, когда Мэтьюрин находился в Лондоне, Джек обвинил Рэя или его партнеров, в выражениях едва ли приличных, в шулерстве при игре в карты, а Рэй не попросил обычного в таких случаях варварского удовлетворения.

Вполне возможно, что слова Джека относились к другому игроку — Стивен при этом не присутствовал и знал о случившемся из вторых рук, но в последнее время со стороны Адмиралтейства чувствовалась враждебность: отказы в назначении на корабли, хорошие назначения уходили к капитанам с гораздо менее впечатляющим послужным списком, подчиненные Джека не получали продвижения, и одно время Стивен подозревал, что Рэй мог подобным образом отомстить.

Но, с другой стороны, это могло быть следствием иных причин. Например, результатом нелюбви министров к генералу Обри, отцу Джека, вечному члену Парламента от радикалов и печальному приговору всем им — в пользу этого объяснения говорил тот факт, что репутация Рэя не пострадала.

Обычно человек, который при подобных обстоятельствах молча сносил оскорбление и избегал дуэли, отторгался обществом, но когда Обри и Мэтьюрин, которым пришлось отплыть вскоре после этих неприятностей, вернулись из Индий и прочих земель, Стивен обнаружил, что считается, будто Рэй либо участвовал в дуэли, либо получил какие-то объяснения, и его принимают в обществе: Стивен видел его пару раз в Лондоне.

И раз в части репутации Рэй не пострадал, то его мстительность не должна была продлиться слишком уж долго. В любом случае, с той поры его образ жизни полностью изменился: по всеобщему мнению, он сделал очень выгодную партию, и хотя брак с Фанни Харт не принес ему ни особой красоты, ни любви (она изначально была против этого брака и влюблена во флотского офицера Уильяма Баббингтона), её приданое позволило Рэю вести тот роскошный образ жизни, который был ему по душе, не прибегая к каким-либо трюкам, и он с нетерпением ожидал еще большего богатства после смерти тестя контр-адмирала, поскольку Харт унаследовал просто невероятное состояние от дальнего родственника, ростовщика с Ломбард-стрит, а Фанни была единственным ребенком.

Кроме того, после блестящей и публично признанной небольшой победы Джека Обри в Ионическом море, где помимо прочего он обеспечил флот отличной базой и привел в восторг турецкого султана — дело большого дипломатического значения на нынешнем этапе — Джек мог не опасаться коварных намеков на проступки или полуофициальных указаний на ошибки молодости.

— А вот и другой, — произнес Лесюер, когда из тени появился Грэхэм и сел рядом со Стивеном. — На этого поступали противоречивые сведения, он казался винтиком какой-то другой разведывательной организации, а на деле вышло, что это простой лингвист, нанятый для работы с арабскими и турецкими документами, в скором времени он должен вернуться в свой университет. Не своди с него глаз, подмечай связи. Где эта миссис Филдинг, я не знаю. Она должна была прийти сюда двадцать три, нет, двадцать четыре минуты назад, чтобы дать Обри урок итальянского. Теперь перед встречей с ним у нее не будет времени.

Последовала долгая пауза, и Джузеппе, наблюдательный пункт которого позволял смотреть как вперед, так и в стороны, произнес:

— Какая-то леди спешит по боковому переулку вместе с горничной.

— Она с собакой? Большим иллирийским мастифом?

— Нет, сэр, без собаки.

— Тогда это не миссис Филдинг, — уверенно заявил Лесюер, но понял, что ошибся, когда увидел, как леди и ее горничная в черном капюшоне завернули за угол и поспешно вошли во дворик гостиницы Сирла.

Все мужчины за столом капитана Обри вскочили на ноги, поскольку пришла не местная девица и не пятый садовник, вовсе нет. Но когда капитан Пэлхэм упал лицом в стол, то не от чрезмерного почтения и не по доброй воле, а из-за обилия марсалы и предательской ножки кресла.

Послышался приветственный гомон, когда миссис Филдинг попыталась извиниться перед капитаном Обри и одновременно удовлетворить любопытство тех офицеров, что хотели знать, как у нее дела и что случилось с Понто.

Понто — мрачный, угрюмый и хмурый иллирийский мастиф в ошейнике со стальными шипами, животное размером со среднего теленка, всегда идущее сбоку от Лауры Филдинг, укорачивая широкие шаги, чтобы примериться к шагам хозяйки, и готовое защитить ее от грубости просто одним своим присутствием, или, если этого окажется недостаточно, то грозным рыком.

Как можно было понять, Понто оставили дома в наказание за убийство осла. Пес вполне был способен это сделать, но английский миссис Филдинг иногда бывал неточен, а спокойствие, с которым она сообщила о произошедшем, свидетельствовало, что в её слова вкралась какая-то ошибка.

— Господа, — продолжила она безо всякой паузы, — вы сегодня такие нарядные. Белые бриджи! Шелковые чулки!

А разве она не слышала, удивились они. Прошлой ночью «Каллиопа» привезла мистера Рэя из Адмиралтейства, и они собираются поприветствовать его у губернатора через двадцать минут: при полном параде, напудренные и выбритые, уверенные, что их красота поразит его до немоты.

Приятно было видеть, как капитаны (некоторые сущие дьяволы на борту, многие привыкли к свисту ядер, и все способны взять на себя огромную ответственность), дурачатся перед хорошенькой женщиной.

— Следовало бы написать толстенную книгу о мужском красовании перед женщинами во всем его нелепом разнообразии, — заметил доктор Мэтьюрин. — Хотя это лишь жалкое подобие полной церемонии. Здесь мы не видим ни жестокого соперничества, ни сильного рвения, ни реальных надежд, — он бросил пронзительный взгляд на своего друга Обри, — и, в любом случае, дама не свободна.

Миссис Филдинг, конечно, была не свободна в том смысле, как понимал это Мэтьюрин, но всё же приятно было видеть, насколько свободно она внимала их открытому, хотя и почтительному восхищению, любезным шуткам и остроумию — ни капли жеманства, смущения, самодовольства или излишней самоуверенности: она выбрала нужную меру дружелюбия, и Мэтьюрин с восхищением наблюдал за ней.

Ранее Мэтьюрин отметил, что миссис Филдинг, имея дело с военными в прошлом, проигнорировала падение перебравшего вина Пелхэма, а сейчас стал свидетелем, как она мгновенного оправилась от шока при виде лица Пуллингса, когда Джек Обри вывел его из-за тени беседки, и особую теплоту, когда пожелала ему удачи в продвижении по службе и пригласила на прием этим вечером — для очень узкого круга людей — просто на репетицию квартета. Мэтьюрин также заметил ее детский восторг, когда челенк предстал перед ней во всей своей красе, и то, как она любовалась большими камнями на верхушке, когда украшение попало к ней в руки.

Он наблюдал за ней под влиянием чего-то большего, чем просто любопытство.

С одной стороны, эта женщина сильно напоминала ему первую любовь: так же хорошо сложена, достаточно миниатюрная, но стройная и прямая, как тростинка, те же темно-рыжие волосы, и крайне необычным совпадением стало то, что она тоже собирала их наверх так, что взгляду открывалась трогательно изящная шея, а возле уха оставалась завивающаяся прядь.

С другой стороны, миссис Филдинг оказывала ему особое внимание. Лишь насекомые все еще могли перехитрить Мэтьюрина и пробить его шкуру, женщинам же это стало крайне сложно.

Он знал, что никто не будет восхищаться его внешностью, не питал никаких иллюзий по поводу своего обаяния или умения поддержать непринужденный разговор, и, хотя знал, что его книги «Замечания о дронте-отшельнике» и «Скромные предложения по сохранению здоровья на флоте» получили признание, но не верил, что они могут заставить женскую грудь взволнованно вздыматься.

Даже его жена не смогла осилить более пары страниц, несмотря на искренние попытки.

Его положение на флоте оставалось весьма скромным — даже не полноценный офицер, нет ни протекции, ни влияния. Да и богат он не был.

Значит, дружелюбие миссис Филдинг и её приглашение имеют какую-то иную основу (хотя и неясную), чем любезность или выгода: в чем дело он сказать не мог, если только, конечно, это не связано с разведкой.

А если так, то, очевидно, его долг — проявить податливость. Нет иного способа разобраться в этом, нет другого пути, которым он мог бы либо выявить её связи, либо заставить Лауру их раскрыть, или использовать девушку, чтобы вбросить дезинформацию.

Может он полностью заблуждается — спустя какое-то время агент разведки, как правило, видит шпионов повсюду, прямо как некоторые сумасшедшие видят обращения к себе в каждой газете, но так это или нет, он намерен сыграть роль в этой гипотетической игре.

А поскольку ему нравилось общество миссис Филдинг, её музыкальные вечера, и Стивен был убежден, что может управлять любыми несвоевременными эмоциями, что могли возникнуть в его сердце, то легко убедил себя, что это правильное решение.

Именно ради миссис Филдинг он надел белые чулки (ибо ни звание, ни склонности не требовали его присутствия на приеме), ради нее он теперь приблизился, снял шляпу, сделал весьма изысканный поклон и воскликнул:

— Доброго вам дня, мэм. Надеюсь, у вас все хорошо?

— Увидев вас, я сразу почувствовала себя лучше, сэр, — сказала она, улыбнувшись и подавая ему руку. — Дорогой доктор, вы не могли бы убедить капитана Обри заняться итальянским? Ему нужно только запомнить временные придаточные предложения.

— Увы, он моряк, а вы знаете их преданность часам и ударам колокола.

По лицу Лауры Филдинг скользнула тень: её единственные разногласия с супругом как раз касались пунктуальности.

— Просто временные придаточные? Не более десяти минут, — с немного наигранной бодростью продолжила она.

— Посмотрите, — сказал Стивен, указывая на часы на Аптекарской башне. Все обернулись, а наблюдатели в башне еще раз невольно отшатнулись. — Десять минут потребуются этим прекрасным джентльменам, чтобы величаво дойти до губернатора: они не должны мчаться по крутому склону, сминая аккуратно повязанные шейные платки, теряя пудру для волос и задыхаясь от зноя, и прибыть туда багровыми от усилий. Лучше сядьте рядом со мной, выпейте в тени стакан охлажденного коровьего молока — козье я бы не рекомендовал.

— Не могу, — сказала она, когда капитаны удалились (шествуя в порядке старшинства), — я не должна опоздать к мисс Ламли. Капитан Обри, — позвала она, — если я случайно задержусь к началу вечерней репетиции, прошу вас занять моё место и показать капитану Пуллингсу лимонное дерево. Его сегодня уже поливали! Джованна сегодня уедет в Нотабиле [4], но дверь останется незапертой.

— Буду рад показать капитану Пуллингсу лимонное дерево, — ответил Джек, и при этих словах капитан Пуллингс снова громко расхохотался, — это лучшее лимонное дерево, что я знаю. Скажите, мэм, Понто тоже отправится в Нотабиле?

— Нет. Последний раз он убил парочку коз и детей. Но морскую форму он знает. И ничего не сделает вам, если только вы не станете трогать лимоны.

— Ваш план, кажется, работает, сэр, — произнес Джузеппе, наблюдая как офицеры и Грэхэм начали взбираться по ступенькам в направлении дворца, а Стивен и миссис Филдинг продолжали поглощать кофе с мороженым. Они пришли к мнению, что мисс Ламли это не морской офицер, и, следовательно, не может обладать столь же безупречным чувством времени.

— Я полагаю, это может отлично сработать, — согласился Лесюер. — Я обнаружил, что чем уродливее человек, тем сильнее его тщеславие.

— А теперь, сэр, — произнесла Лаура Филдинг, облизывая ложечку, — поскольку вы были так любезны, а я отправила Джованну в Нотабиле, прошу вас оказать еще большую любезность и проводить меня до святого Публия: около Королевских ворот всегда много мерзких солдат, а без собаки...

Доктор Мэтьюрин заявил, что будет счастлив выступить в роли заместителя столь благородного существа, он и в самом деле выглядел необычайно польщенным и оживленным, когда они покинули дворик, и он провел даму через пьяцца Регина, забитую солдатами и двумя стадами коз, но к тому времени, когда они шли мимо Оберж-де-Кастиль, его мысли унеслись далеко, обратно к причинам дурного настроения.

Другая часть разума была занята насущным, однако его молчание было в какой-то степени преднамеренным. Долго оно не продлилось, но, как он и предвидел, это обеспокоило Лауру Филдинг.

В его спутнице ощущалось внутреннее напряжение, которое он воспринимал все четче и четче, и как ее голос, так и улыбка оказались несколько вымученными, когда она спросила:

— А вы любите собак?

— Собак? — переспросил он, искоса глянув на нее и улыбнувшись. — Что ж, сейчас, будь вы обычной любезной болтушкой, я бы, ухмыльнувшись, произнес «Господи, мэм, я их обожаю» наряду с самым изящным поклоном, каким только мог изобразить. Но поскольку вы — это вы, я лишь замечу, что я воспринимаю ваши слова как пожелание завязать беседу. Вы с тем же успехом могли спросить, нравятся ли мне мужчины или женщины, или даже кошки, змеи или летучие мыши.

— Нет, только не летучие мыши, — вскричала миссис Филдинг.

— Определенно летучие мыши, — сказал доктор Мэтьюрин. — Среди них существует такое же разнообразие, как и среди других тварей: я знавал как очень резвых, веселых особей, так и угрюмых, коварных, упорных и мрачных. То же самое относится и к собакам: их разнообразие представлено от беспородных, виляющих хвостом трусливых дворняжек до героического Понто.

— О, милый Понто, — сказала миссис Филдинг. — Для меня он утешение, но мне хотелось бы, чтобы он был чуточку умнее. Мой отец владел маремма-абруцкой овчаркой, которая умела умножать и делить.

— Тем не менее, — ответил Мэтьюрин, пытаясь продолжить свою мысль, — должен признаться, у собак есть качество, которое редко встретишь, это привязанность. Я не имею в виду принудительную собственническую любовь и стремление к защите хозяина, а скорее ненавязчивая, постоянная привязанность к друзьям, которую можно наблюдать среди лучших пород собак. Задумайтесь только над редкостью чистой и искренней привязанности среди людей, когда мы достигаем зрелых лет. Только подумайте, как ярко она окрашивает нашу повседневную жизнь, красит прошлое и будущее, так что можно беспечно глядеть как назад, так и вперед — вот отчего и приятно найти это качество в создании неразумном.

Недостаток привязанности не испытывали и коммандеры — Том Пуллингс определенно её источал, пока Джек Обри подводил Тома к губернатору и его гостю. Встречу с Рэем Джек отнюдь не находил приятной, однако, поскольку отказ мог рассматриваться как низость, Джек порадовался, что этикет требовал от него представить своего бывшего лейтенанта. Необходимая формальность могла немного снять неловкость.

Окинув взглядом строй гостей, Джек подметил, что встреча не обещает быть настолько уж тягостной. Рэй почти не изменился — высокий, симпатичный, оживленный, обходительный человек в черном сюртуке с парой иностранных орденов. Он прекрасно знал о присутствии Джека — их взгляды встретились незадолго до этого — но смеялся с сэром Хильдебрандом и багроволиким гражданским, и внешне оставался спокойным, словно не имел ни малейших причин скрытничать или испытывать душевное беспокойство.

Вереница гостей продвигалась вперед. Настала их очередь. Джек представился губернатору, который слегка кивнул в ответ с безразличным видом и пробормотал «Рад знакомству». Затем Джек вытолкал вперед Пуллингса и объявил:

— Сэр, позвольте представить капитана Пуллингса. Капитан Пуллингс, секретарь Рэй.

— Рад видеть вас, капитан Пуллингс, — произнес Рэй, протянув руку, — от всего сердца поздравляю вас за вклад в блистательную победу «Сюрприза». Стоило мне прочесть письмо капитана Обри, — тут он поклонился Джеку, — и его пылкий отчет о ваших несравненных заслугах, как я сказал себе, что мистер Пуллингс достоин повышения. Некие господа возражали, что во время захвата «Торгуд» не находился на службе у султана, и повышение выйдет неправомерным и создаст нежелательный прецедент. Однако я настоял, что нам следует внять рекомендации капитана Обри, и, скажу вам по секрету, — тут он понизил голос и благодушно улыбнулся Джеку, — я настаивал на этом сильней, поскольку когда-то капитан Обри несправедливо со мной обошелся, а повысив его лейтенанта, я мог, как бы выразились моряки, заткнуть его за пояс. Едва ли что-то доставило мне большее удовольствие, чем добиться этого назначения, и мне лишь жаль, что победа досталась вам ценой столь ужасного ранения.

— Мистер Рэй, полковник Маннэрс из 43-го, — сообщил сэр Хильдебранд, решив, что разговор слишком затянулся.

Джек с Пуллингсом откланялись и уступили место полковнику. До Джека донеслись слова губернатора:

— Это был Обри, захвативший Маргу.

— Что? — последовал почти мгновенный ответ армейского, — помнится мне, её враг удерживал?

Но разум Джека находился в смятении. Возможно ли, что он недооценивал Рэя? Мог ли тот, будучи неискренним, вести себя так дерзко? Рэй определенно мог наложить запрет на повышение; на то имелась отличная отговорка, что «Торгуд» — мятежный корабль.

Джек попытался припомнить детали того злосчастного, гневного вечера в Портсмуте. Как развернулись события? Много ли он выпил? Кто еще сидел за столом? Но с того времени Джек прошел через более ожесточенные события, и уже не мог припомнить все причины своей тогдашней уверенности.

В том, что тогда мошенничали, причем на крупные суммы, Джек не сомневался. Но за столом сидело несколько игроков, не только Эндрю Рэй.

Джек уловил, что Пуллингс с всё большим воодушевлением говорит о втором секретаре — «такое великодушие, такое великодушие, вы ведь понимаете, о чем я, сэр, — доброжелательность, великолепное образование, в том никаких сомнений — он определенно достоин быть первым секретарем, если не первым лордом» — и заметил, что стоят они у столика, заставленного бутылками, графинами и бокалами.

— Так выпьем же за него адмиральский коктейль, — вскричал Пуллингс, вложив Джеку в руку холодный как лед серебряный кубок.

— Адмиральский коктейль в это время дня? — произнес Джек, задумчиво рассматривая круглое, счастливое лицо капитана Пуллингса, на котором багровел свежий рубец. Лицо человека, успевшего выпить пинту марсалы и переполненного счастьем, лицо обычно сдержанного человека, который сейчас находился не в том состоянии, чтобы пить шампанское, смешанное в равных пропорциях с бренди.

— А кружка светлого эля не подойдет? Отлично идет этот светлый индийский эль.

— Да будет вам, сэр, — с упреком молвил Пуллингс. — Я ведь не каждый день обмываю швабру.

— Что верно, то верно, — ответил Джек, вспомнив, как впервые нацепил эполет коммандера — в те времена лишь один — и свое безмерное счастье. — Истинная правда. Так выпьем за здоровье господина секретаря. Да сопутствует ему удача во всех его начинаниях.

Адмиральский коктейль добил беднягу Пуллингса еще быстрей, чем Джек ожидал. Их разделил наплыв испытывающих жажду офицеров, многие из которых поздравили Пуллингса с повышением, и не успел Джек поговорить со своим старым приятелем Дандасом и пяти минут, как заметил, что двое уже ведут или почти несут Пуллингса из комнаты. Он последовал за ними и обнаружил, что Тома уложили на кресло в тихом уголке сада, где тот почти заснул — бледный, но по-прежнему улыбающийся.

— Ты в порядке, Том? — спросил Джек.

— Да, сэр, — вышел из забвения Пуллингс. — Там слегка душновато было. Как в трюме работорговца, — тут он добавил, что думает о миссис Пуллингс, капитанше Пуллингс и о том, что она скажет на доход в шестнадцать гиней в месяц. Шестнадцать славных гиней в месяц!

«Точнее, что она скажет о твоей бедной физиономии», — подумал Джек, созерцая теперь уже безмолвного и бесчувственного коммандера. Да, рана и в самом деле была ужасна; уродливей ему редко доводилось видеть. Но Стивен Мэтьюрин заверил, что огромный рубец затянется, глаз вне опасности, а Джек никогда не видел, чтобы Стивен ошибался в медицинских делах. Внезапно в голове у него прозвучал тревожный звонок — о собственной встрече.

— А миссис Филдинг — все-таки красотка, — сказал Джек самому себе и вернулся в резиденцию, где быстро протиснулся сквозь толпу, вышел на передний двор и выкрикнул:

— «Сюрприз».