Помоги проекту - поделись книгой:
— И ударят по нас всей своей мощью, — предположил командующий 2-м корпусом Рик Шнайд, вертя в руках наполовину изжеванную сигару.
Эндрю кивнул.
— Тогда какого дьявола мы разоряем собственную страну? — воскликнул русский генерал.
Флетчер улыбнулся.
— Вот каковы мои предположения. Да, они способны передвигаться с большой скоростью. Но скорее всего вокруг Суздаля их собралось слишком много и провиант уже на исходе. Далее, продвижение по лесу для них сплошной кошмар, там он смогут проходить не более пятнадцати миль в день. Вся орда будет двигаться вслед за армией, создавая толчею при переправах через реки и испытывая недостаток продовольствия, поскольку, в отличие от прошлых, лет никто не предоставит им свои запасы. Возникнет напряженность. Тех, кто будет двигаться вдоль кромки леса или по берегу моря, ожидают еще большие трудности. Люди из команды Буллфинча будут совершать набеги на них. При каждом удобном случае они смогут высадиться на берег, истребить какое-то количество врагов и снова уйти в море. В лесу останутся партизанские отряды. По ночам они могут нападать на лагерь, а с рассветом укрываться в лесу. Эти раздражающие факторы заставят мерков держаться поближе к центру, что приведет к нехватке фуража.
«Все это означает еще, что будут безжалостно истреблять всех мерков, не только на поле боя, но и в тылу», — подумал Эндрю. Эта перспектива беспокоила его, но, когда он поделился своими сомнениями с Кэтлин, та холодно ответила:
— Они на нашей земле.
Тем временем Флетчер продолжал свой доклад.
— Наша земля пока еще достаточно богата, чтобы прокормить орду. Но с каждым днем им придется все больше затягивать пояса, и это замедлит скорость их передвижения. Армия подберет все, что можно, а остальным придется совсем туго.
— Но все же через неделю орда доберется до Вазимы, — произнес Шнайд.
Эндрю кивнул.
— Мы могли бы задержать мерков и здесь, как мы собирались месяц назад. Остановить их на неделю, а то и на месяц, и тогда меркам пришлось бы съесть всех своих животных, даже верховых лошадей, просто чтобы выжить. Но, по-моему, не стоит этого делать.
В шатре началось перешептывание.
— У нас здесь четыре корпуса на сорок миль фронта, — раздался голос из задних рядов. — А ведь на Потомаке мы сражались на вдвое большей территории всего тремя корпусами.
— И мы проиграли, — ответил Эндрю. — Мы потеряли там больше десяти тысяч солдат, пятьдесят четыре орудия и больше миллиона патронов. А сейчас, после двух месяцев сражений, у нас осталось чуть больше трех корпусов, в то время как число мерков мы сократили на десять процентов.
Эндрю немного помолчал.
— Я не собираюсь повторять свои ошибки. Вы и люди, которыми вы командуете, слишком дороги мне, чтобы рисковать попусту.
— Но мы целый месяц строили укрепления на холмах, — воскликнул молодой командир бригады, махнув рукой в сторону Белых холмов.
Эндрю кивнул.
— Неужели все это было бесполезно? — продолжал офицер. — Руки моих солдат стерты до крови, мы окапывались на Потомаке, потом на Нейпере, а теперь и здесь.
— Мы будем и дальше строить укрепления, — ответил Эндрю. — Если земляные работы смогут спасти нам жизнь, я заставлю вас всех рыть окопы хоть до самого ада. Мерки уверены, что именно здесь мы попытаемся дать генеральное сражение. Их аэростаты за прошедший месяц появлялись по меньшей мере пять раз, и они видели нашу работу. Они постараются сокрушить нас одним ударом и закончить войну в две недели.
Эндрю в нерешительности умолк. Люди настроились драться до конца у самой кромки Руси. Весь последний месяц он пытался переубедить в этом вопросе Калина и сенаторов. Кину пришлось признаться, что он обманывал их с самого начала, что он сознательно затеял массовую эвакуацию и убийство Джубади. Кев не мог быть местом генерального сражения, Эндрю знал, что его невозможно будет удержать. Теперь он окончательно убедился, что мерки настроены покончить с ними под Кевом одним решительным ударом. А они уклонятся от удара.
— Сегодня ночью будут эвакуированы резервы всех пяти корпусов и артиллерии. Завтра и послезавтра все составы будут по ночам вывозить в Испанию 1-й и 3-й корпуса, где они сразу же начнут строить укрепления К концу четвертого дня здесь останутся только артиллерийская бригада Пэта и вновь сформированные кавалерийские отряды.
Эндрю помолчал, пережидая, пока улягутся гневные выкрики.
— Вы оставляете всего две тысячи солдат и пару батарей с четырехфунтовыми пушками на весь огромный фронт вдоль Белых холмов, — возмущенно произнес Шнайд.
Эндрю кивнул.
— Все зависит от нашей мобильности, — ответил он. — У нас в наличии тридцать восемь поездов, а к концу недели, после напряженных перевозок, их останется около тридцати. Если мы встретим мерков здесь и линия обороны будет прорвана, то мы сможем вывезти всего два корпуса. Это означает, что тридцать тысяч человек и все оборудование останутся без транспорта и будут уничтожены или захвачены врагом. Тогда придет конец всем нашим надеждам на победу в войне.
— На победу? — сердито выкрикнул бригадный генерал. — Дьявол, вы предлагаете нам оставить врагу последний клочок нашей земли. Я готов умереть, мы все готовы отдать свои жизни, мы еще два месяца назад знали, что это придется сделать, но я хочу умереть на своей земле, на Руси.
Эндрю услышал гнев в словах офицера, но не стал с ним пререкаться. Он обязан был сохранить армию, армию республики, и при этом убедить их всех покинуть родину и отправиться в изгнание. Полковник шагнул вниз с помоста и подошел к генералу, насторожившемуся при его приближении.
— Михаил из Мурома?
Офицер кивнул.
— Корпус Барри, 2-я дивизия, — ответил он.
— Я знаю тебя. Ты ведь с самого начала в армии, не так ли?
В шатре установилась тишина. Только переводчик продолжал говорить приглушенным голосом.
— Я начинал рядовым под командованием Готорна, потом служил в вашем штабе во время войны с тугарами, был произведен в подполковники в составе 1-го Муромского полка после сражения у Мыса Святого Георгия и награжден медалью «За заслуги» при обороне брода на Нейпере.
Офицер с гордостью доложил о своих воинских заслугах.
— А до войны, до установления республики, ты был крестьянином?
Он кивнул и оглянулся на своих товарищей, которые точно так же прошли нелегкий путь до высоких воинских званий благодаря своему мастерству, уму и малой толике удачи.
Сознавая всю мелодраматичность своего жеста, Эндрю нагнулся и набрал с пола горсть пыли. Потом выпрямился и медленно просыпал пыль сквозь пальцы.
— Это – ничто, — произнес он.
Затем стряхнул последние пылинки, шагнул вперед и положил руку на плечо стоящего перед ним офицера.
— А ты – все.
Генерал недоуменно заморгал. Эндрю обвел взглядом всех присутствующих.
— Вы, люди, собравшиеся здесь, только вы имеете значение. Вы – надежда Руси, лишь благодаря вам страна может надеяться на будущее. Только ваши кровь и плоть, ваши головы и сильные руки могут выиграть войну. Земля навечно останется землей. Она ничего не чувствует. Она будет ждать нас, и мы непременно вернемся!
Люди слушали его затаив дыхание.
— Армия может сражаться, только пока она существует. Друг мой, — обратился Эндрю к Михаилу, — ты считаешь, что это война из-за земли. Многие думают, что победа принадлежит тому, кто завладеет каким-то определенным городом или удержит под своим контролем территорию. Но мы ведем другую войну. Это воина армий. Цель мерков состоит не в том, чтобы захватить страну, они стремятся уничтожить нашу армию, так же как и мы любыми доступными способами стараемся уничтожить их войско. Я хочу сохранить ваши жизни, но у нас имеется всего тридцать восемь составов. К тому времени, когда будет прорван фронт у Белых холмов а он наверняка будет прорван, — здесь должно оставаться ровно столько людей, сколько можно вывезти за одну ночь, и ни одним человеком больше. Все основные силы к тому моменту будут уже далеко на востоке. Мы еще не готовы к решительной битве, а мерки все еще слишком сильны.
Эндрю повернулся, подошел к карте и обвел рукой обширную степь между Кевом и Испанией.
— В случае решительного наступления орды мы отдадим им всю эту территорию. Армия отступит до Пенобскота, Кеннебека и, наконец, до Сангроса. Но прежде чем окопаться в Испании, мы уничтожим все, что могло бы пригодиться врагам. Если Перм поможет и трава достаточно высохнет, мы подожжем степь. Мы не оставим меркам ничего, кроме золы.
Эндрю оглянулся и подал знак Бобу Флетчеру.
— Полковник говорит нам о том, — начал свои объяснения Флетчер, — что чем дальше продвинется орда, тем тяжелее им придется. Мы будем переезжать по железной дороге, а им придется проделать весь путь верхом, им надо будет прокормить почти миллион коней. К востоку от Пенобскота почти на восемьдесят миль тянется территория, напоминающая пустыню, а в следующем месяце не ожидается значительных дождей. Местность между Пенобскотом и Сангросом поросла высокой травой – на одном акре такой земли летом смогут прокормиться от силы восемь или девять лошадей. И полковник, и я пришли к выводу, что сама земля должна прийти нам на помощь, — ослабить мерков и заставить их потуже затянуть пояса. Если мы удержимся на Сангросе, то уже через несколько дней им придется отгонять лошадей на тридцать – сорок миль назад, чтобы иметь возможность прокормить их. Это сильно снизит их мобильность и даст нам дополнительное преимущество.
— Однако рано или поздно нам все же придется остановиться, — произнес Михаил, но теперь в его словах звучал вопрос, а не возмущение.
Эндрю снова повернулся к нему.
— Да, в конце концов мы остановимся. Но прежде меркам придется пройти пятьсот миль по пустыне, а мы успеем приготовиться к обороне в Испании.
Эндрю перевел взгляд в центр шатра, где стоял Готорн.
— Кроме того, в Испании нас будут поджидать два свежих корпуса под командованием генерала Готорна, вооруженные новыми винтовками, которые и сейчас выпускаются на фабриках, вывезенных из Суздаля в Испанию и Рим. К тому времени будет изготовлена еще сотня пушек и миллионы патронов. Армия будет иметь почти семь корпусов, то есть больше сотни тысяч человек, а не жалкие беспорядочно отступающие остатки, по пятам преследуемые врагом. Вот тогда, все вместе, мы сможем дать решительное сражение.
Эндрю обвел взглядом шатер.
— Я не могу обещать вам победу, но могу гарантировать достаточно шансов на успех, а также битву, какой еще не видел этот мир. Отчаявшимся и голодным меркам будет противостоять наша максимально подготовленная армия. А когда все закончится, мы в случае победы сможем вернуть себе страну вместо того, чтобы сложить свои головы. Вот все, что я могу вам предложить.
Полковник замолчал, не сводя глаз с Михаила. Молодой генерал склонил голову.
— Командуйте нами, полковник Кин.
Раздались одобрительные крики.
Эндрю увидел Григория, молодого русского любителя Шекспира, в данный момент начальника штаба остатков 3-го корпуса. Глаза Григория ярко блестели от возбуждения. Кин похлопал Михаила по плечу и вернулся на помост. Он чувствовал, что успешно справился со своей нелегкой задачей. Эндрю отыскал глазами Калина, и тот скрепя сердце кивнул в ответ. Полковник знал, его старый друг испытывает острую боль при мысли о необходимости покинуть страну, и возможно навсегда.
— Джон, ты готов представить план отступления?
Джон Майна вышел вперед и встал рядом с Кином.
Эндрю еще раз обвел взглядом всех тех, кто был готов следовать его решению, а потом поднял глаза к свисающим с купола боевым знаменам. Прямо его головой находились простреленные и закопченные штандарты четырех корпусов, вокруг них располагались флаги и вымпелы дивизий и бригад. Штандарт 3-го корпуса был новым, а флагов 1-й и 2-й его дивизий не было вовсе. Эндрю постарался не думать о потерях, он перевел взгляд на знамя Республиканской армии. На нем золотой орел распростер крылья на голубом поле, над каждым плечом орла сияла золотая звезда. По обе стороны от знамени виднелись выгоревшие звезды и полосы знамен 35-го Мэнского полка и 44-й Нью-Йоркской батареи. Казалось, вокруг них витают духи погибших воинов.
Эндрю оглянулся на живых. Большинство из них были совсем молоды. «Молодая армия, набрана в спешке, и каждый, кому за сорок, уже считается стариком», — подумалось Эндрю. Полковник молча отсалютовал своим офицерам, они вытянулись по стойке «смирно» и тоже отдали честь. Все так же молча Эндрю повернулся и покинул собрание.
Несмотря на поднятые боковые полотнища, в шатре было довольно душно, и Эндрю с удовольствием вышел на свежий воздух. Из-под навеса до него доносился голос Майны, рассказывающий о деталях отступления – расписании поездов, сборных пунктах, запасных вариантах эвакуации. Полковник направился через площадь перед станцией, рассеянно ответив на приветствие часовых, охранявших шатер. Он перешел через пути и стал подниматься по склону Белых холмов, далеко обходя палаточный городок, поскольку не хотел, чтобы на всем пути его следования устраивали ритуал встречи главнокомандующего. Краем глаза он заметил римского капитана, беседующего с русским офицером. Оба они вздохнули с облегчением при виде удаляющегося полковника. Эндрю улыбнулся, припомнив примерно такую же ситуацию сразу после вступления Гранта в должность главнокомандующего. Генерал Грант без предупреждения отправился рано утром навестить их соседей – 80-й Нью-Йоркский полк. Эндрю тогда смеялся, заслышав сумасшедшую беготню в лагере, и благодарил Бога, что его подразделение миновала эта напасть. Сейчас полковник был не в том настроении, чтобы подвергать подобным испытаниям своих солдат.
Кин продолжал подниматься по склону, пробираясь через заграждения и тщательно обходя ловушки, помеченные пока флажками, которые должны были снять при угрозе нападения мерков. Ряды окопов пустовали, почти все солдаты собрались у походных котлов в ожидании обеда; запах жарящегося мяса смешивался в воздухе с древесным дымом и ароматом чая.
Запах навеял приятные воспоминания о тысячах вечеров, проведенных в полевых лагерях, на маршах пли на зимних квартирах. По всему лагерю тут и там мерцали походные костры, струйки дыма поднимались к темнеющему небу. На западе еще не исчезли последние лучи заходящего солнца, на другом краю неба виднелся серп луны, а вторая луна уже зашла, чтобы появиться вновь за час до рассвета.
Эндрю отыскал ствол упавшего дерева и сел отдохнуть лицом к обширным полям. Все склоны холмов были заняты армией; подразделения, которым посчастливилось обзавестись палатками, поставили их ровными рядами, остальные обходились навесами, покрытыми еловыми лапами. В неподвижном воздухе раздавался отдаленный смех, пронзительно-грустные баллады римлян, протяжные русские песни. В голове Эндрю на знакомый мотив ложились английские слова, и он даже стал напевать себе под нос: «Как бы ни был скромен дом, нет на свете лучше места».
Неожиданно он вспомнил похожий вечер примерно за неделю до боя под Чанселлорсвиллем. На противоположных берегах реки Раппаханнок встали лагерем две армии – южан и северян. Все начиналось очень обыденно: несколько мятежников затянули песню, часовые Союзной армии присоединились к ним с другого берега. Очень скоро несколько тысяч людей оставили винтовки и столпились у реки, по очереди исполняя «Дикси» южан и «Боевой гимн» северян. С одного берега на другой и обратно летели песни. Тем временем солнце село, на небе показались звезды, по-весеннему яркий Орион освещал западный край неба.
Они на время забыли о своей вражде, теперь это были просто молодые парни, оторванные от дома, родившиеся в одной стране и участвующие в совместном спектакле со знаменами, барабанами и кровавой развязкой. На один вечер они возвратились к зеленым деревенским лужайкам и церковным пикникам, вместе распевали старые песни.
Но вот прозвучал сигнал вечерней зори, приказ вернуться в лагерь для переклички перед отбоем. Люди начали расходиться, как вдруг с восточного берега раздался звучный тенор, запевший впервые за этот вечер. На несколько коротких минут голоса тысяч людей с обоих берегов объединились в одном напеве.
Едва закончилось пение, в котором слышались слезы, люди опустили головы, безмолвно оплакивая свои дома, погибших друзей, свой мир. Песня унеслась прочь, наступила тишина, все разошлись. Неделю спустя тридцать тысяч из них были убиты или ранены в бою под Чанселлорсвиллем.
Глаза Эндрю затуманились при воспоминании об одном из самых горьких эпизодов той войны. Вдруг до него донеслось чье-то негромкое покашливание. Полковник Кин смущенно протер глаза и поднял голову. Перед ним в сумерках возникла фигура Калина.
— Немного увлекся воспоминаниями, — тихо произнес, Эндрю.
Калин улыбнулся, понимающе кивнул и опустился на бревно рядом с Эндрю.
— Такой мирный вечер.
Калин уселся поудобнее, снял цилиндр и вытер лоб. Его плечо коснулось плеча Эндрю, некоторое время друзья посидели молча, глядя вдаль на поля, на ряды палаток и навесов, на пурпурный закат.
— Могу представить, как любят солдаты такие моменты, — сказал Калин. — Вокруг все тихо, работа на сегодня закончена, ребята поют и готовят ужин.
Калин обвел взглядом долину с мерцающими огоньками костров.
— Хорошее время. Как-то трудно во все это поверить.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну… — бывший крестьянин вздохнул. — Трудно объяснить. Это носится в воздухе – их молодая гордость, стремление к лучшему, их вера в будущее. Мы в молодости были совсем другими. Мы были рабами, работали на полях, бояре и священники держали нас в страхе, иногда шепотом передавалась ужасная новость о приближении тугар. Я помню их первый приход.
Калин помолчал.
— Я потерял свою первую любовь, Анастасию. Ее забрали для Праздника Луны. А я любил ее… — голос Калина стал жестким, — Знаешь, это было одной из причин, почему я захотел сражаться. Когда вы появились, я увидел шанс на спасение. Я боялся, что и Таню могут однажды забрать.
Эндрю кивнул, думая о своей дочери.
— Когда мы молоды, мы сражаемся за свою жизнь, потом – за жизнь своих детей.
— Молодежь. Вся армия состоит из молодых мальчиков.
— Там, дома, наша армия была такой же, — сказал Эндрю. — Мальчики, ставшие мужчинами в восемнадцать лет.
Полковник запрокинул голову и посмотрел на первые звезды.
Через огонь этого тяжкого испытания на нас будут смотреть следующие поколения.
Калин взглянул на него и усмехнулся.
— Линкольн. Помню, как Винсент рассказывал мне о нем, когда жил в моем доме и выздоравливал после своих злоключений в Новроде.
— Я беспокоюсь об этом мальчике, — сказал Эндрю, не в силах признать свою вину в том, что он использовал Винсента в своих целях, сделал из него превосходного генерала и одновременно разрушил его душу.
— Я тоже, — вздохнул Калин. — Боюсь, их брак с моей дочерью не выдержит, если Винсент будет продолжать в том же духе. Она все еще любит его, и всегда будет любить, но она не может жить с глыбой льда. Кроме того, он каждый день напивается до бесчувствия.
— Ты рассуждаешь так, как будто у нас есть будущее, — попытался улыбнуться Эндрю, глядя прямо в глаза своему товарищу.
— Да, иногда я забываюсь, — ответил Калин. — Я мечтаю о том, что войне придет конец, мы победим и жизнь пойдет своим чередом.
— Трудно себе представить. Я уже восемь лет участвую во всем этом. До того как мы прошли через световой туннель, я надеялся, что война в старом мире закончится через шесть месяцев. Конфедерация была на последнем издыхании.
Поделиться книгой: